Помоги проекту - поделись книгой:
Машенька отрицательно покачала головой.
— На жаргоне, «МОБ» — это шайка, подпольный синдикат тайных гангстерских сообществ. И вот Джо Флинт, — продолжал Роггльс, — главарь «МОБА», отлично понимая, что ему уже больше никогда не выбраться с этого острова, оставшись наедине с совестью, пишет свою историю без прикрас и литературного перманента. Флинт пишет правду о связи синдиката гангстеров с полицией, финансовыми магнатами, церковью и прессой, радио и телевидением, кино и театром. Ты, знаешь, Машенька, я уже кое-что сделал, я написал план и эскизно несколько глав. В следующую нашу встречу я прочту тебе отрывки. Хорошо, моя маленькая, любимая женушка? — Роггльс обнял ее так, что захватило дух, но и эта ласка не могла обмануть ее тревоги.
— Пат, у тебя что-то случилось, и ты от меня это скрываешь! — сказала она, глядя пытливо в его глаза.
— Нет, у меня все в порядке. Дай мне этот негатив, я закажу отпечатки, — сказал Роггльс и, свернув в ролик пленку, сунул ее в карман. — Ты согрелась?
— Вполне. — Машенька соскочила с кресла и размялась после неудобного сидения.
Роггльс принес лыжи с жестким креплением и подготовил их. Машенька сняла шубку, повернув Патрика спиной к себе, надела лыжные брюки, поверх блузки толстый верблюжьего пуха свитер и выбежала с лыжами на крыльцо. В этом спортивном костюме она казалась меньше и по-мальчишески угловатой.
Они шли просекой, затем лесом и вышли к Серебрянке. В летнюю пору, поросшая осокой, Серебрянка и впрямь точно серебряная лента вилась между крутых, обрывистых берегов. Зимою, в воскресный день, сюда стекались лыжники. На берегах Серебрянки было достаточно естественных препятствий для того, чтобы любители слалома[11] могли совершенствовать свою технику.
Под лучами солнца мгла поредела. Мороз слабел. Поднимался ветер. Дышалось легко, и чистый воздух пьянил, словно молодое вино.
Машенька с трудом поспевала за Патриком. Вот она увидела его черный пуловер с вышитой на спине белой яхтой — это был девиз его клуба, — затем Патрик мелькнул среди елок на крутом берегу, что-то крикнул, прыгнул вниз, и Маша потеряла его из вида.
Когда она подошла ближе к обрыву и посмотрела вниз, Патрик уже был далеко. Вздымая облака снежной пыли на крутых поворотах, он быстро спустился на лед, почти не делая никаких усилий, силой разбега вырвался на противоположный пологий склон Серебрянки и, повернув назад, стал быстро приближаться, идя по берегу энергичным, легким шагом. Сложив ладони рупором и дразня ее, он крикнул с противоположного берега:
— Трусишка! Маша, трусишка! Трусишка!!
Слова Патрика хлестнули ее, точно плетью. Упрямо сжав зубы, со слезами обиды на глазах, Маша подошла к самому краю обрыва и, преследуемая криками Патрика, решительно ринулась вниз.
В ушах ее засвистел и завыл ветер. Мелкая снежная пыль резала лицо. Навстречу с головокружительной быстротой ринулись елки, кряжистые сосны и корневища. От стремительного спуска захватывало дух, и в то же время Машенька была полна чувства радости. С нескрываемым торжеством она взглянула на противоположный берег, туда, где стоял, наблюдая за ней, Патрик, но в это мгновение прямо перед ней, неотвратимо близко, оказалась сосна… Маша сделала резкое движение влево, инстинктивно пригнулась в сторону поворота и, потеряв равновесие, упала, зарывшись в снег… Когда прошло первое ощущение испуга и Машенька открыла глаза, Патрик был около нее. Сделав попытку подняться, Машенька почувствовала резкую боль в щиколотке левой ноги. Пытаясь улыбнуться, она сказала:
— Пат, у меня что-то с ногой… Очень больно…
Роггльс снял с ее ног лыжи и помог подняться.
Боль была нестерпимой и, как Машенька ни пыталась овладеть собой, не удержалась и расплакалась. Сбросив лыжи, Роггльс взял ее на руки и стал подниматься наверх.
Нога очень болела, но чувство обиды было сильней. Машенька как бы видела себя со стороны на руках Патрика, беспомощную и смешную в мальчишеском наряде, и сознание этого делало ее положение невыносимо тяжелым и глупым.
Лыжи пришлось зарыть в снег. По дороге на дчу Патрик часто отдыхал. Несмотря на его вежливую улыбку, Машенька это отлично видела, он был обозлен неудаче.
Добрались они не скоро. Дрова в печке прогорели, но в комнате было тепло. Уложив Машеньку на диван, Патрик снял с нее ботинок и шерстяной носок. У щиколотки была небольшая опухоль. Прощупав ногу, Патрик сказал:
— Растяжение связки. Я тебе туго забинтую ногу, и ты сможешь двигаться.
Когда Патрик бинтовал ей ногу, боль стала совсем нестерпимой. Как Машенька ни крепилась, но, увидев на лице Патрика ироническую улыбку, против воли всплакнула опять.
— Со мной это случалось не раз. Это больно, я знаю, но еще никто не умирал от растяжения связки. — В голосе Роггльса Маша услышала покровительственные, откровенно-иронические интонации. — Ты много и часто говоришь о силе характера, — продолжал Патрик. — Где же эта сила? Ревешь, как капризное беби!
Маша отстранила Патрика, сама надела носок и с трудом натянула ботинок. Улыбаясь и украдкой наблюдая за ней, Патрик сел в кресло и открыл дверцу печи. От горячих углей, чуть подернутых пеплом, шла жаркая, сухая волна. Он налил себе рюмку коньяку и, выпив ее, сказал:
— Твое здоровье, Машенька! — Придя в более благодушное настроение, он добавил: — А случилось действительно нечто такое, что решительно меняет все наши планы. В один день две неприятности.
Маша с трудом добралась до кресла и села против Патрика.
— Я тебя, Пат, несколько раз спрашивала, и ты молчал.
— Да, молчал. Я не хотел испортить нашу прогулку.
— Что же случилось?
— Ты знаешь, в конце этого месяца у меня кончается паспорт. Вчера я пошел в посольство разговаривать по поводу тебя. Думаю, что возражений не будет. Вот заявление о предоставлении тебе визы, подпиши его. — Патрик вынул сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Маше.
— Пат, что случилось? — не глядя на заявление и все более тревожась, спросила Маша.
— Они не желают продлить паспорт. Сенатская комиссия требует моего немедленного возвращения на родину.
— Это первая неприятность, к которой мы с тобой, Пат, были подготовлены, а вторая? — овладев собой, спросила она.
— Вторая, это то, что произошло с тобой сегодня.
— Обо мне, Пат, не беспокойся, это пустяк.
— Нет, Машенька, это не пустяк! — перебил ее Роггльс. — Для меня это большая неприятность. Я переоценил твои возможности. Ты слабенькая девочка. У тебя глаза на мокром месте и совсем нет мужества, без которого не может прожить на моей родине ни один честный человек, если он желает остаться самим собой.
Маша почувствовала такую жестокую обиду, какой еще не знала никогда в жизни. Чтобы сдержать себя, она больно закусила губу.
— Ты говорила, — продолжал Роггльс, — что хочешь равной доли в том, что меня ожидает на родине. А меня ожидает не золотистый песок на пляже Альтаира, а жесткая тюремная койка. Не дансинги Марсонвиля, а неравная драка. Я буду бит и не раз, я это знаю, но если каждый кровоподтек будет утверждать новое слово правды, я все перенесу, чего бы мне это ни стоило. Ты намечтала себе много романтического бреда, это свойство юности. Но в том, что нас с тобой ожидает, — мало романтики. Ты так же, как и я, будешь нюхать хлорную известь тюремных уборных и вместе со мной, мечтая о чашке горячего кофе, давить насекомых где-нибудь в вонючих бараках Спикенбурга. И все это во имя того, чтобы сказать правду простому человеку моей страны, — он налил себе рюмку коньяка и, выпив ее залпом, раскрыл нож и занялся апельсином.
— Ты говоришь, Патрик, что я намечтала романтические бредни… Это неверно. Я умею трезво смотреть на вещи, отлично понимаю, что меня ждет на твоей родине, и сознательно иду на это. Плохо то, что ты утратил в меня веру.
— Я не утратил в тебя веру, но… усомнился в тебе…
— Это плохо. Ты должен верить в меня так, как я верю в тебя. Если бы ты дал мне поручение, сказав, что тебя будут истязать, быть может, убьют, но так нужно… Я бы пошла и, не задумываясь, выполнила все то, что ты от меня потребовал, потому что я верю в тебя, Патрик.
— Видишь ли, Машенька, — мягко сказал Роггльс, — я старше тебя на двенадцать лет, это налагает на меня большие обязательства. Прежде чем мы ступим с тобой на землю моих предков, я должен быть уверен в том, что ты приживешься на этой чужой для тебя земле, что тебя не сломит первый же ветер ненастья.
— Испытай меня, Патрик, испытай мое мужество. Ты увидишь, я крепкая. Я Крылова! Мы на ветру не гнемся. — Машенька сказала это так проникновенно, с такой силой убеждения, что Патрик невольно притянул ее к себе и торжественно, словно скрепляя клятву, поцеловал ее в лоб.
23
ГОСТЬ В НЕПОГОДУ
Уже вторую неделю, подменяя Теплова, живет в его доме капитан Ржанов. Спокойная, размеренная жизнь начинала злить его. Он клял на чем свет стоит Теплова и его рацию, но… «свой человек», как его называл в своем запросе Теплов, был добычей, ради которой стоило ждать и томиться. Ржанов отлично понимал, что Теплову и его рации еще предстояло сыграть немалую роль в далеко идущих планах полковника Кенигстона.
Никто из соседей Теплова в Заозерном поселке не знал об его аресте: Теплов выехал в длительную командировку, а в домике его поселился приехавший из Бреста родственник, необщительный, замкнутый человек.
За это время капитан перечитал всю скудную библиотеку Теплова, решил десятки шахматных задач, перерешал все кроссворды в найденных старых журналах и уже было совсем заскучал, как вдруг Эбергард Ценсер снова дал о себе знать. В краткой шифрованной телеграмме он сообщил «Теплову», что «свой человек» выехал на Урал.
Капитан передал копию телеграммы в Челябинск и приготовился к встрече. Ожидание стало еще мучительнее. Дни шли томительно-однообразно, а «своего человека» все не было.
Однажды ночью разыгралась пурга. Ветер с посвистом выл за окном. Грозно шумел бор. Домики Заозерного поселка заносило снегом.
Капитан прослушал бой кремлевских курантов на Красной площади и выключил радио — трансляционная точка была исправлена. От жарко натопленной печи шло тепло, но холод стлался по полу. Ржанов подошел к буфету, где хранился неприкосновенный запас, но, преодолев желание согреться рюмочкой, постелил постель, бросил поверх одеяла пальто и начал раздеваться, как вдруг услышал стук в окно.
Он выключил свет и, отогрев дыханием затейливо расписанное морозом стекло, пытался рассмотреть в проталину долгожданного гостя. Опять раздался резкий стук, на этот раз в дверь. Капитан, набросив на плечи пальто, вышел в сени и, отодвинув засов, хотел открыть дверь, но, занесенная снегом, она поддавалась с трудом.
— Кто там?! — крикнул Ржанов, стараясь перекричать свист ветра.
— Дайте лопату! — вместо ответа услышал он чей-то голос.
Ржанов с трудом просунул лопату в образовавшуюся щель и услышал, как кто-то энергично стал отбрасывать снег, наметенный у двери.
Прошло немало времени, прежде чем незнакомец с лыжами в руках и рюкзаком за спиной протиснулся в полуоткрытую дверь.
— Не очень гостеприимный край! — с раздражением сказал он, отряхивая снег, затем, войдя в комнату, спросил: — Инженер Теплов?
— Да, Теплов Александр Михайлович, — спокойно ответил капитан Ржанов, с интересом рассматривая гостя.
— Дует западный ветер, — сказал незнакомец.
— Человеку ветер не помеха, — ответил капитан, услышав условную фразу.
— Будем знакомы! — буркнул пришелец, протягивая красную озябшую руку. — Я Балт, понял?
— Я вас не знаю. На каком основании вы ночью врываетесь в мой дом? — резко сказал Ржанов.
— Узнаю школу. Шеф натаскал вас, как служебных собак! На, подавись! — с усмешкой сказал Балт, сунув ему бутылку портвейна «Три семерки».
Капитан подошел к ярко горевшей лампе, сбил сургуч с горлышка бутылки и снял половинку доллара, лежавшего на пробке, затем достал из подставки репродуктора вторую половинку и сложил их вместе. Края монеты точно сошлись.
— Раздевайтесь. Сейчас я согрею кофе, — уже более любезно сказал Ржанов.
— Я предпочел бы водки. Русской водки! — сказал Балт. Он сбросил пальто и, зябко потирая руки, подошел к столу.
Ржанов не без сожаления поставил графин на стол. Через полчаса человек, назвавший себя Балтом, покончил с графином, согрелся и стал словоохотливее:
— Один черт знает, когда мне еще придется отвести душу со своим человеком, — сказал он и спросил: — По каким дням у вас связь с шефом?
— Нормальная — пятого и двадцатого каждого месяца. Срочная — по пятницам в двенадцать ночи местного времени.
— Сегодня у нас вторник? Черт! Придется мне три дня торчать в этой дыре. Это безопасно?
— Вполне. У меня никто не бывает. Я сейчас болен и до понедельника имею освобождение…
— Это называется бюллетенем, — уточнил Балт.
Переход на лыжах в десяток километров при встречном ветре утомил гостя. Он встал, шумно зевнув, снял пиджак, повесил его на спинку стула и улегся на приготовленную кровать.
Капитан постелил себе на диване, погасил свет и лег, укрывшись своим пальто.
Уже в темноте, засыпая, Балт сказал:
— О деле завтра. Как говорит… русская… пословица… Утро… вечера… — Он не нашел русского слова и, закончив английским «беттер», уснул.
Разумеется, Ржанов не спал. Здесь, рядом с ним, в одной комнате был враг, опасный и наглый в своей самоуверенности. Ржанов долго лежал, с ненавистью вслушиваясь в его тяжелое хриплое дыхание. Удостоверившись, что Балт действительно спит, встал, ощупью нашел пиджак гостя, вынул содержимое боковых карманов и вышел на кухню. Это были документы: московский паспорт на имя Ладыгина Григория Ивановича, воинский билет на то же имя, направление на работу в Южноуральск на завод, автобиография, заполненная анкета, большая пачка советских денег и квитанция камеры хранения ручного багажа челябинского вокзала. Записав все это, Ржанов записку положил в одну из кастрюль, стоящую на полке. Затем трижды зажег и погасил свет на кухне, что значило: «свой человек» появился, но оперативный план менялся.
Тщательно разработанный план ареста их обоих был нецелесообразен. Направление на Южноуральский завод заставляло задуматься, а что если на этом заводе есть агентура? Жил же здесь, в этом домике, инженер Теплов не год и не два, жил десяток лет, работал на заводе, был на хорошем счету, а оказался иностранным агентом.
До рассвета было еще много времени, чтобы обдумать все и решить. Ржанов вернулся в комнату, так же на ощупь нашел пиджак гостя, положил на место документы и деньги, затем, осторожно открыв дверки буфета, вынул оставшиеся два батона белого хлеба, вышел на кухню, открыл форточку и выбросил их на двор.
Только под утро капитан забылся коротким сном. Проснулся Ржанов от ощущения чужого взгляда. Услышав осторожные, удаляющиеся шаги, он чуть приоткрыл глаза и увидел Балта, пытавшегося в скупом свете наступающего дня рассмотреть его документы.
Документы были в порядке. Внутренне усмехнувшись, Ржанов закрыл глаза. Он слышал, как Балт вернулся к дивану, положил документы в карман его пиджака, затем улегся на кровать и опять заснул.
«Обменялись любезностями», — подумал Ржанов. До утра уже уснуть не удалось.
Когда Ржанов, одеваясь, неосторожно загремел стулом, Балт резко вскочил, засунув руку в задний карман брюк.
«Пистолет в заднем кармане», — мысленно отметил Ржанов.
— Куда вы? — грубо спросил гость.
— Положение хозяина обязывает меня позаботиться о вашем завтраке. Я не ждал гостя и не приготовился к встрече, — спокойно ответил Ржанов.
— Вас не предупредил шеф о моем приезде?
— Предупредил в прошлую пятницу, но не указал числа. За пять дней мои запасы иссякли, кончился даже хлеб, — пояснил Ржанов и, надевая пальто, добавил: — Закройте за мной дверь. На обычный стук не открывайте. Я постучу один раз и после паузы три. — Ржанов прошел на кухню, взял свои записки и вышел в сени.
Что-то пробурчав в ответ, Балт вышел за ним. Дверь лишь с трудом удалось открыть общими усилиями.
Погода установилась. Небо еще в утренней, светлой дымке на востоке было багряным. Ветер затих. Наметенные сугробы снега искрились и сверкали.
Ржанов расчистил снег у порога и дорожку к калитке, вышел на шоссе и отправился в «Гастроном».
Выбирая вина, Ржанов не решился купить дорогой коньяк, было жалко государственных денег. «Вылакает и «три звездочки»…», — подумал он и прошел в стол заказов. Здесь его уже давно ждал подполковник. Быстро доложив обстановку, Ржанов передал записки и вышел в магазин. Его покупки были уже упакованы в объемистый пакет.
Поделиться книгой: