Все ураганы в лицо

— Так вы с ним знакомы?

— Немного. Он помог мне устроиться на подводу до Иркутска. Ну а в Тутурах мы действовали по вашему «Уставу»: создали подпольную кассу взаимопомощи, столовую, клуб. Даже выпускали рукописный литературно-политический журнал. Помещал и свое…

— Вы — прозаик, поэт?

— Всего понемногу. В основном стихи. Даже кое-что на память помню. Написал в Томской тюрьме.

О свободе, о жизни замолкли рыданья, Ни оковы, ни стены, ни годы страданья Не заставят позорной пощады просить. Не сломить мою гордую стену молчанья. Не сломить!

— Недурно. Я ведь тоже в тюрьме стихами баловался. Почему-то все политические заключенные подражают Огареву.

— Справедливое замечание. И Лермонтову.

— Подумать только: ведь все это было каких-нибудь три года назад! А как в Самару попали?

— Я ведь в Петроград намеревался податься, да проездом остановился в Самаре и угодил в руки к Бубнову.

— Андрею Сергеевичу?

— Вы его знаете?

— То, что я его знаю, не удивительно: с ним мы начинали в Иваново-Вознесенске в пятом.

— Непостижимо! Ведь Андрей и удержал меня в Самаре: не отпущу, говорит, люди здесь нужны. Я денег на дорогу просил, не дал. Сидел у него на квартире, как под арестом, пока он мне «железку» доставал. А я «железок» побаивался. Еще в восьмом году произошел нелепейший случай. Бежал я тогда из каинской ссылки. В Челябинске снабдили «железкой» на имя Андрея Степановича Соколова. Приехал в Питер, иду по Стрелке и неожиданно встречаю приятеля, с которым в Петропавловске в одной организации состоял. Тогда мы настоящих имен друг друга не знали. Встретились, обнялись, расцеловались. «А как теперь тебя звать?» — спрашивает. «Андрей». — «Вот странно, я тоже Андрей! А как твое отчество?» — «Степаныч». — «Это тем более странно, что я тоже Степаныч. А как фамилия?» — «Соколов». — «Я тоже Соколов. Где ты взял мой паспорт?» Пришлось спешно уехать из Питера.

— С «железкой» и у меня вышло почти такое же. Фигурировал в Чите под фамилией некоего Василенко, которого знал еще по Петербургскому политехническому институту. Оба мы были на экономическом. Я знал, что он из Читы. На месте все уточнили и состряпали «железку». А у этого Василенко, оказывается, половина забайкальцев — родственники да знакомые.

— Значит, вы экономист? Это тем более удивительно, что я тоже в некотором роде экономист: был секретарем больничных касс заводов «Треугольник» и «Гейслер», а в камере Спасской части преподавал товарищам политэкономию.

— Руководили совнархозом?

— Руководил.

— Я тоже руководил. Военным делом, случайно, не увлекались?

Куйбышев расхохотался.

— Семь лет кадетского корпуса, семь лет самой дикой муштры. Это был один из тридцати российских кадетских корпусов в Омске. По идее корпус должен был давать среднее образование будущим офицерам. А нас не образовывали, а муштровали. С этого, собственно, и начинается моя биография. Из военно-медицинской академии пришлось бежать, чтобы не угодить за решетку.

Фрунзе щурился все больше и больше, с хитроватым видом разглаживал усы.

— Остальное мне известно, Валериан Владимирович, от Бубнова. Вы были членом реввоенсовета Четвертой армии, но Троцкий почему-то отстранил вас. По-видимому, в связи с переходом на «мирную» работу. Я возбудил ходатайство о назначении вас членом реввоенсовета. Будем работать вместе.

Куйбышев поднялся.

— С вами, Михаил Васильевич, работать всегда рад. Колчак под горлом сидит… А Четвертая армия, как я полагаю, сейчас небоеспособна. Я написал в ЦК.

— Ну что же, сделаем ее боеспособной. Другого выхода у нас нет. Завтра выезжаю в Уральск.

— Мог бы сказать, что это очень опасно, но на вашем месте поступил бы точно так. Вы лезете в пасть волку. Используя антагонизм между Николаевской и 25-й дивизиями, белоказаки несколько дней назад совершили два внезапных налета на Уральск. Наши полки понесли большие потери. Все злы, раздражительны.

— Договоримся следующим образом: ждать вашего официального утверждения, как сами понимаете, некогда. Ведь нам с вами виднее, что нужно делать. Займитесь формированием Самарского полка из рабочих. Армию нужно оздоровить, влить в нее свежие силы. А тем временем прибудет коммунистический отряд из Иванова.

Они только что познакомились, но сразу поняли, что будут большими друзьями. И на всю жизнь. Они угадали друг в друге «прочность», крепость натуры. Объединив усилия, они могли бы своротить гору. А гору нужно было своротить в самые короткие сроки.

В Уральске, в тех заснеженных краях, завязался тугой, кровавый узел. Чем больше вникал Фрунзе в обстановку, тем скорее хотелось ему выехать туда, на место событий. Как развязать, разрубить узел? Можно потерять голову и ничего не сделать…

Разное случалось в жизни, разное, но такого еще не бывало: он, хозяин целой армии, не может управлять этой армией. Скорее бы прибыл коммунистический отряд… Двинуть отряд прямо на Уральск… А может быть, и не надо. Опереться можно на бойцов 25-й дивизии. Прославленная дивизия. Недавно бригада Кутякова этой дивизии отличилась при взятии Уральска. Но вся беда в том, что Реввоенсовет фронта передал две бригады этой дивизии соседней Первой армии, в Уральске осталась лишь бригада Кутякова. Кутяков еще не оправился от тяжелого ранения, и бригадой командует некто Плясунков. Уральск, таким образом, занят ненадежной Николаевской дивизией.

В штабе армии тепло, уютно. Роскошный особняк за высокой каменной оградой. Шестьдесят комнат. Мраморная лестница ведет на второй этаж, где находится кабинет командарма. А за окнами — мороз, от которого стынет вода в кожухе пулемета.

…Как все-таки быть с мятежными полками? После долгих раздумий Фрунзе послал в штаб Николаевской стрелковой дивизии приказ: «Преступление перед Советской властью смыть своей кровью». Только в этом случае виновники мятежа не понесут наказания. Сами обстоятельства всегда заставляли его быть тонким психологом. Ему казалось, что существует не только психология масс, но и умонастроение масс, вызванное той или иной конкретной обстановкой. Всегда он бил наверняка. И теперь, все взвесив, мог уверенно сказать, что выйдет победителем. Тех, кто поднял мятеж, обманули. И обманутые это очень скоро поняли, но просто не знают, как вести себя дальше. Он дал им возможность искупить свою вину, и они, конечно, с радостью ухватились за эту возможность.

Вызвал Новицкого, адъютанта.

— Едем в Уральск!

Уселись в розвальни, укрыли ноги козловыми одеялами и покатили по белому метельному простору в неизвестное. От Самары до Уральска напрямую по заметенному санному пути — почти триста верст, а на деле — все четыреста. Собственно, Уральск — это уже передовая. На станции Шипово, до которой рукой подать, засели белоказаки. Тут, в снежной кутерьме, ненароком можно заехать в село, занятое беляками. Ведь четкой линии фронта нет. В тылу красных войск пошаливают бандиты. А командарм отправился в дорогу без всякого конвоя. Сел — и поехал. В штабе армии заблаговременно зачислили его в покойники.

Степной городок Уральск, утонувший в сугробах, встретил командарма стрельбой из всех видов оружия. Палили просто так, для острастки, боялись налета белоказаков. Новицкий возмутился.

— За сутки больше двух миллионов патронов ухлопают!

— Не все сразу. Научим беречь патроны.

Фрунзе направился прямо в штаб Николаевской дивизии. Вошел маленький, неприметный, вроде бы и не начальник вовсе, отодрал лед со смерзшихся усов, представился дежурному. Дежурный принялся бешено крутить ручку телефона. Забегали люди. Выскочил начальник дивизии. Руки и губы у него тряслись. Неожиданность была слишком велика. Ведь со дня сформирования армии еще ни один из больших начальников не появлялся на фронте. Правда, прикатил как-то Троцкий, но с такой сильной охраной — до батальона, что красноармейцы и командиры говорили: «Боится нас, как бандитов». А тут — просто так. Никакой охраны. Сел у печки, погрелся, выпил стакан чаю. Сказал, что остановится в гостинице. Временный штаб здесь. И ни слова о недавних трагических событиях. Завтра проведет смотр войскам гарнизона. Командовать парадом будет начальник Николаевской дивизии Дементьев.

Начальник дивизии воспрянул духом. Ничего устрашающего в облике и в словах командарма не было. Даже доверил командовать парадом.

Но начдив доверие командарма истолковал по-своему: пусть не задирает нос комбриг Плясунков! Они — боевые, они — герои! А командарм предпочел им все-таки Николаевскую. Давно хотелось Дементьеву свести счеты с Плясунковым. Кажется, представляется удобный случай унизить этого задаваку.

Враг не дремал: по Уральску поползли слухи один нелепее другого. Дескать, Фрунзе — немец, царский генерал, собирается ввести в войсках муштру, скрутить всех народных командиров и комиссаров.

Слухи взбудоражили гарнизон Уральска. Слухам верили. Во-первых, почему командарм поручил командовать парадом мятежникам? Во-вторых, почему он отправился сразу в Николаевскую, которая не участвовала во взятии Уральска, а не в прославленную Первую бригаду Кутякова? Парад решил провести, муштровать! Особенно бесновался Плясунков, временно исполняющий должность командира Первой бригады.

— Проучить царского генерала надо, проучить! Чтобы он и носа сюда боялся сунуть.

Фрунзе не подозревал, что все складывается против него. Началось во время смотра. Решив во что бы то ни стало унизить Первую бригаду 25-й дивизии, командующий парадом Дементьев поставил ее за обозами своих войск. Это вызвало взрыв гнева. Плясунков скомандовал своей бригаде, не дожидаясь окончания смотра:

— По зимним квартирам марш!

Бойцы разбрелись кто куда.

Открытое неповиновение.

Фрунзе видел: войска разболтаны, никто не занимается боевой подготовкой, дисциплина носит условный характер: хочу — подчиняюсь, хочу — нет. Разложение зашло далеко. На совещании он показал командирам и комиссарам их истинное неприглядное лицо. С вольницей пора кончать!

С совещания расходились хмурые, раздосадованные и обиженные. Особенно был зол Плясунков. Какой-то немчик, царский генералишка, посмел делать замечания боевым красным командирам, ему, Плясункову, воспитаннику Василия Ивановича Чапаева! Разве не он, Плясунков, сам, без подсказки, создал в прошлом году красногвардейский отряд из крестьян Самарской губернии? У Чапаева командовал полком. Взял Уральск. Дважды тяжело ранен. А тут приезжают всякие…

И Плясунков стал подговаривать командиров устроить суд над командармом. Вызвать в штаб Первой бригады — а там видно будет. Если явится с охраной, поднять дежурные части, арестовать Фрунзе.

С конным ординарцем Плясунков прислал командарму письменный ультиматум: «Предлагаю вам прибыть в 6 часов вечера на собрание командиров и комиссаров для объяснения по поводу ваших выговоров нам за парад». Михаил Васильевич был возмущен анархистской выходкой Плясункова и не счел нужным отвечать ему. Имелись дела поважнее, чем вступать в перепалку с разболтанным командиром: следовало провести инспекцию интернациональных батальонов, состоящих в основном из венгров. Венгры отличались хорошей дисциплиной и первоклассной подготовкой. Их можно было поставить в пример таким, как Плясунков, использовать на более уязвимых участках. Но Плясунков не унимался. Он вообразил, что Фрунзе струсил, и послал нового конного ординарца с повторным ультиматумом: «Предлагаем дать немедленный ответ, будете ли вы на собрании или нет».

— У него поэтическое дарование, — сказал Михаил Васильевич начдиву. — Все время говорит и пишет в рифму. Придется ехать. С поэтами я умею разговаривать.

Начдив радовался, что удалось поссорить командующего со своими соперниками, но все-таки побаивался, как бы с ним чего не случилось. Стал отговаривать:

— Не советую ехать. Пусть перебесятся. Голову сложить можно. Кто он, этот Плясунков? Мальчишка! Двадцать два года. Остался на три дня за Кутякова и вообразил себя комбригом. Одним словом, любимчик Чапаева. Прежний командующий вынужден был этого Чапаева от греха подальше в Москву отправить.

— А чем же не понравился ему Чапаев?

— Строптив, необуздан. Все помнят, как начдив Захаров вынужден был снять его с бригады. И что, вы думаете, сделал Чапаев? Он велел Плясункову и Кутякову не выполнять приказы Захарова, а выполнять его, Чапаева, приказы. Вот отсюда и идет анархия.

Фрунзе слушал с интересом. Чапаев! Если Плясунков у него был любимчиком, то чего ждать от других?

— Я еду к Плясункову.

— Возьмите для охраны хотя бы роту.

— Обойдемся!

Фрунзе был возбужден, почти задыхался от ярости. Пока ехали до штаба бригады, старался овладеть собой. Знал себя: в гневе он был страшен, хотя такое случалось с ним очень редко. Но сейчас он был в состоянии пристрелить этого Плясункова. Но знал: случись такое — все рухнет! Выдержка, и только выдержка. Он был облечен слишком большими полномочиями, чтобы бояться чего-нибудь или кого-нибудь. Он должен раз и навсегда сломить железной рукой все проявления анархизма — иначе ему здесь нечего делать, придется сдать армию другому. Въехали в какой-то двор. С потемневшими от гнева глазами и сжатыми челюстями вошел он в накуренную комнату, где собрались командиры бригады. Никто не встал, не поднялся ему навстречу.

Плясунков, взлохмаченный, с расстегнутым воротом гимнастерки, сидел с хозяйским видом за столом. Перед ним лежал револьвер в кобуре. Фрунзе взглянул на красное, словно распаренное, лицо Плясункова с курносым веснушчатым носом и невольно улыбнулся. Он уже овладел собой. Поздоровался, присел на лавку. «Да они же все мальчишки! Все никак не почувствуют себя взрослыми, играют в войну. Интересно: сколько их любимцу Чапаеву?»

И это чувство собственного превосходства сразу все поставило на свои места.

Он и не догадывался, что здесь устроили суд над «царским генералом». Вскоре, однако, все прояснилось.

Безусый, в сбитой набекрень кубанке, вскочил на табуретку, выхватил из ножен саблю и заорал:

— Мы кровь проливаем, а тут приезжают к нам, заслуженным командирам, всякие немецкие генералы, объявляют выговоры, учат маршировать, устраивают генеральские парады. Мало мы вас учили… Забыли Линдова и Майорова? Долой царских генералов!

Фрунзе невозмутимо выслушивал все угрозы по своему адресу. Когда страсти достигли высшего накала, он поднялся и сказал:

— Ораторы из вас хоть куда. Направить бы эту энергию на здравое дело. Прежде всего заявляю вам, что я здесь не командующий армией. Командующий армией на таком собрании присутствовать не может и не должен. Я здесь — член Коммунистической партии. И вот от имени той партии, которая послала меня работать в армию, я подтверждаю вновь все свои замечания по поводу отмеченных мною недостатков в частях, командирами и комиссарами которых вы являетесь и ответственность за которые, следовательно, вы несете перед Республикой. Ваши угрозы смешны, и они не испугали меня. Кто вы: красные командиры, сыны Красной России или сукины сыны? Вы размахивали у меня тут перед носом револьверами и саблями. Храбрецы! А где вы были, когда кулачье растерзало двадцатилетнего мальчика Чистякова? Не заслуживаете ли вы после этого презрения всякого честного человека? Так кого вы задумали испугать? Большевика? Меня тут называли генералом. Да, я генерал. От каторги, от революции. И хочу твердо заявить: что в случае повторения подобных безобразий буду карать самым беспощадным образом, вплоть до расстрела. Всякую контрреволюционную сволочь и анархию, как вшу, давить буду!

Он видел, как побледнел Плясунков. Все встали и вытянулись во фронт.

Фрунзе направился к порогу, кто-то услужливо распахнул дверь. Плясунков, на ходу застегивая гимнастерку и поправляя ремень, выскочил во двор, чтобы подсадить командарма на коня, поддержать стремя. Командарм-то хромает…

Всю дорогу он хохотал. Злость будто ветром сдуло. Мальчишки и есть мальчишки. А Плясунков прямо-таки великолепен!

— Бесстрашный, черт, — сказал он Сиротинскому. — Эту молодую энергию нужно ввести в разумное русло. Кажется, поняли друг друга.

Плясунковым заинтересовался не на шутку. Он, несомненно, обладал исключительными волевыми качествами, его слушались беспрекословно.

На второй день Иван Плясунков без вызова приехал прямо в гостиницу, протянул Фрунзе шашку. Был он угрюм, стыдливо прятал глаза.

— Не достоин я командовать. Революционную честь нарушил…

Фрунзе уже успел расспросить о Плясункове многих. Командовал батальоном, командовал полком. Когда в бою убили брата, сказал белякам:

— Вы убили моего брата, но мы уничтожим вас всех!

Будучи раненным, повел свой полк в контратаку и выбил противника из села. Имеет несколько благодарностей от командования. К советам Плясункова прислушивался даже начальник 25-й дивизии Гаспар Восканов. Так, Плясунков посоветовал Восканову начать атаку Уральска не двадцать пятого января, как было указано в приказе по армии, а двадцать четвертого. Восканов согласился, и Уральск был взят.

Теперь Фрунзе сказал:

— Шашку оставьте себе. Ваша бригада пока будет находиться в моем резерве. Готовьтесь к решительным боям за Лбищенск и Сломихинскую.

Фрунзе знал, что самое страшное на фронте — застой. Необходимо готовить наступление…

Бой за форпост Щапов не решал судеб фронта, главные силы белоказаков группировались в районе форпостов Чаганский и Владимирский. Но сейчас важно было вывести Николаевскую дивизию из состояния апатии, выяснить, на что пригоден ее начальник Дементьев. Кроме того, в случае удачи успех можно будет развить и выбить противника из станицы Сломихинской.

Он отправился в передовые части. Напрасно Дементьев отговаривал, доказывал, что командарм не имеет права рисковать собой. Собрав командиров, Фрунзе объяснил свой замысел: в наступление перейти ночью. У противника тройное превосходство в артиллерии. Взять форпост в лоб не удастся. Только мощный фланговый удар в обход справа может обеспечить успех.

— Мы этим академическим штукам не обучены, — сказал Дементьев. — Идти в обход — значит потонуть в сугробах и людям, и коням, и пушкам.

Фрунзе строго взглянул на него.

— Я оценил местность. Не утонем. Кто боится утонуть, пусть учится плавать.

Появление командарма на передовой было в диковинку и красноармейцам и командирам. А он преследовал свои цели: хотел видеть бойцов в деле, своим присутствием воодушевить их, положить начало перелому во всей армии. Хорошо зная человеческую природу, он полагал, что командующий не должен быть невидимкой для мелких подразделений, которые, в общем-то, и являются движущей силой боя, его горючим материалом. Ведь известно, что новую тактику изобретают солдаты, а не офицеры. Он успел заметить, что после мятежа в двух полках образовался разрыв между штабами и теми, кто находится непосредственно на передовой. Штабники стали бояться выезжать на передовую. Такому ненормальному положению необходимо было положить конец. Зачинщики мятежа, разумеется, скрылись, и, если сейчас не проявить доверия к той массе, которая поддалась на провокацию, разложение в полках приостановить не удастся.

Дементьев оказался плохим, нерасторопным командиром. В наступление перешли только утром. Поднялась метель, снег забивал глаза. Момент был упущен. Фрунзе находился среди атакующих, и молва об этом обошла всю бригаду. Тут уж нельзя было ударить в грязь лицом. Когда это было видано, чтобы сам командарм шел с винтовкой в руках, как обыкновенный красноармеец?!.

Удар со стороны голой заснеженной равнины, где все просматривалось на десятки верст, случись он ночью, оказался бы для белоказаков полной неожиданностью. Ведь они считали себя полными хозяевами этих мест, а если ждали наступления, то только вдоль дороги. Ведь бои все время велись лишь вдоль дорог, в лоб. Фланги белоказачьего отряда не были прикрыты, да и разведка в стороны не велась: считалось, что через забитые рыхлым снегом ерики и овраги ни проехать, ни пройти.

Но тот самый Орловско-Куриловский полк, где недавно был мятеж, разворачивался лениво, дал обнаружить себя. Белоказаки быстро опомнились и отбросили Николаевскую дивизию на исходные позиции.

Полная неудача. Она свидетельствовала о многом. О том, что Николаевская дивизия деморализована, о том, что ее начальник Дементьев неспособен командовать дивизией. Оказывается, выводить из апатии нужно не бойцов Николаевской, а самого начальника! Вот он стоит, внешне представительный, этакий сопун с неторопливыми жестами, умеет вытягиваться, щелкнуть каблуком, бросить глубокомысленное замечание. И его солидный вид обманывает всех: на этого, мол, можно положиться — нетороплив, спокоен, горячку пороть не станет. А он спокоен и нетороплив потому, что ленив, нерасторопен, не горит революционным энтузиазмом, как тот же Плясунков. Никакой неудачи нет. Наоборот: за короткий срок удалось вскрыть все язвы, разъедающие армию. Теперь будем лечить…

Фрунзе приказал начдиву срочно укрепить правый фланг войск, но Дементьев и не подумал, забыл. Белые выбили его дивизию из хуторов Железнов Второй и Чернухин, перерезали железную дорогу Деркул — Шипово. Тем самым противнику удалось захватить важнейшую фронтовую магистраль армии; именно по ней шло людское пополнение, шли эшелоны с хлебом и обмундированием из Урбаха, Покровска, Ершова, Красного Кута и Александров-Гая.

— Кто назначил этого недотепу начальником дивизии?! — возмущался Фрунзе. — Он в подметки не годится Плясункову!

Дементьева от командования отстранил. Плясункова назначил начальником всей Уральской группы войск; теперь ему подчинялась и Николаевская дивизия.

Плясунков собрал командиров, коротко сказал:

— Товарищ Фрунзе похлестче нашего Чапая будет — стратег! А революционную дисциплину среди вас я сам наведу — вы меня знаете. Командарм призывает идти на Лбищенск. И мы по первому его приказу пойдем хоть до Каспийского моря!

В это время прямо на передовую к Плясункову приехала жена.

— Тю! Эк тебя принесло не ко времени. Баба на передовой — хуже Пермской катастрофы. Сейчас же отправляйся обратно!