Разорванная цепь

Но хохляцкое счастье от не совсем хохла Павла Полянского не отвернулось. Он вышел на станцию «Фрунзенская», ближайшую к месту взрыва. На перроне почти никого не было, если не считать какой-то женщины, скорее всего, из технического персонала, она была с большим веником, в форменной тужурке метрополитена. На вид ей было почти пятьдесят пять лет, возможно, что и больше, работа в метро не придает женщине молодости. Павел подтянулся, сумел словить упор в передний вагон стоящего на перроне поезда, вылез на платформу и тут же скривился от боли. Кровотечение из пореза стало сильнее, он почувствовал, как кровь бежит ручьем.

– А ты откудова, сынок, взялси? Неужто с парка Горького? Пешком сюда допетрил?

– Нет, я из поезда… Отстал от группы.

– Оттакои… А порезался так хде?

– Вез вазу из стекла. Дорогую. Резко затормозило – вдребезги. Всего порезало. Будь она не ладна. У шефа юбилей… Ваза, между прочим, пятьдесят тысяч стоит. Что делать буду? Блин… одни неприятности.

– Да что ты, сынок, это у тебя-то неприятности? Седня две станции по нашенской линии взорванули. Люди погинули. Вот это те неприятности. А у тя, так, мелочишка, вот, одежку подрихтуешь – и как новенький…

– Точно…

– Ох… а тя ж порезало больно крепко. Идем, тут у нас аптечка имеется. Скорые все одно на парк Горького рванули. Давай, рану перевяжь, пока что да как, а потом в больницу заглянешь, там тя крепче перебинтують.

– Да. Хорошо бы.

Павел привел себя в какое-то подобие порядка: промыл рану дезинфицирующим раствором и наложил повязку, вроде бы кровотечение остановилось, но обращаться за медицинской помощью не хотелось. Если его будут продолжать искать, то по медицинским учреждениям в первую очередь, начнут с моргов, а травмпункты станут на втором месте. Он поблагодарил женщину и пошел на выход, на его счастье метро никем не охранялось. По все видимости, всех, кого только могли, перебросили к местам взрывов. Да, еще чуть-чуть и власти опомнятся, оцепят все станции метро, так что теперь в этом подземном лабиринте ему делать нечего. А еще хуже будет, когда опомнятся его преследователи, эти точно начнут все вокруг носом рыть.

Павел понимал, что находится в очень сложном положении, запасной комплект одежды был в сумке, теперь утерянной. Куртка, порезанная и пропитанная кровью мало могла пригодится, разве что привлекала бы излишнее внимание, следовательно, ему нужно хотя бы где-то оказаться, чтобы привести себя в порядок и зайти в магазин или на базар – прибарахлиться. Но единственным человеком, у кого он мог бы попробовать найти приют на самое непродолжительное время был Мишка Корбут, тем более, что обитает Мишаня в Олсуфьевском переулке, а это от Фрунзенской рукой подать, да, Павел был у него всего раз, так что, можно считать, что это условно приемлемое убежище. Лина сразу же отпадает, Вероника, из-за которой мы с Линой расстались, тоже. Однокурсники? Но я у каждого из них бывал по нескольку раз. Нет, слишком опасно. Кто же еще? Из ученых? Нет, это еще опаснее. Да и никто из них сейчас не сидит дома, только Мишка – он встает к полудню, у него полуночный образ жизни. Когда мы спим – он еще работает, или отдыхает, когда мы, обычные, испорченные телевидением люди, работаем – он, тот, кто их и портит, отсыпается.

Павел еще раз прикинул все возможные варианты.

Нет, ничего более подходящего он так и не нашел, медленно поплелся к стоянке такси. Не смотря на холодное утро, он держал куртку в руках так, что она прикрывала порезы на правом плече. Ловить частника не хотелось, но частник появился раньше, чем Павел дошел до стоянки, сам напрашивался, резко сбросив скорость около Павла, тот проголосовал. Синего цвета Лада Калина остановилась в двух шагах, из окошка высунулось румяное лицо водителя.

– Чего тебе?

– На Олсуфьевский подбросишь? – Павел проговорил эту фразу как можно более небрежно.

– А денег дашь?

– Что за вопрос?

– Тогда садись.

Павел сел в машину не без осторожности. Его мания преследования доходила уже до той стадии, когда каждый водитель, особенно частник, кажется подозрительным. Машина легко заурчала, и двинула по указанному Павлом адресу, никого в машине не было, к ним никто не подсел, а водитель не пытался кого-нибудь по пути подобрать. Это постепенно успокоило беглеца, постепенно дрожь, вызванная последними событиями, стала проходить, Павел даже стал прислушиваться к трескотне водителя и даже что-то ему мычал в ответ. Сначала водитель рассказывал о терактах в метро, про то, что произошло сразу же два взрыва на одной ветке с небольшой разницей по времени. Павел вспомнил лицо шахидки – девушки, которую он четко увидел в вагоне метро, обычное ничем не примечательное лицо, ничем, кроме жуткого выражения безысходности, обреченности, и какой-то особой печати на лице, которую смело можно назвать печатью смерти. Это было странно, это было вообще непонятно, как молодая женщина, предназначенная любить, рожать и воспитывать детей, пошла не на самоубийство, а на убийство стольких людей. Что-то в мире стало не так, что-то в нас самих не то, если такое возможно… А, с другой стороны, разве те парни с бритыми головами, которые охотились за Павлом, не были порождением этого же общества? Павел задумался, и тут неожиданно снова включился в трескотню водителя, ему зачем-то понадобилось отключиться от тяжелых, как банка ртути, мыслей.

– А сегодня у меня точно фарт пошел. Я-то больше играю, Люська, жена моя, работает у станции метро, там автоматы стоят, вот, она мне сбросит весточку, мол, на третьем автомате давно выигрыша не было. Я приезжаю, занимаю удобную позицию и начинаю бомбить. У Люськи глаз-алмаз: выигрываю в раза три больше, чем просаживаю. Сегодня, опять же, не пустым еду, а тут ты голосуешь. Деньги должны идти к деньгам, я так это понимаю, ежели есть у тебя фарт в денежных делах, так, значит, деньги к тебе идти будут. Верно я говорю?

Павел в ответ кивнул головой. Таким водителям собеседник не нужен, им нужен слушатель. Много наговоришь в игральным автоматом? Вот так-то. А тут живой человек, пусть и не слишком разговорчивый, зато не перебивает. Ценность!

– Вот, а то был со мной случай такой: я мимо Киевского вокзала ехал, ко мне мужичонка сел такой – деловой, шустрый, в очках, с дипломатом. Я его на точке высадил, поехал себе, приезжаю домой, смотрю на заднее сидение – а там дипломат, он его на выходе оставил. Что делать? Туда ехать? Поздно уже, я до дому почти час оттудова ехал, делай что хочешь, ну, я дипломат его открыл, а что было делать? Надо какие-то концы найти, а там денег – полный дипломат! У меня аж дух перехватило. Все в пачках по сотке, в банковской упаковке. Не знаю, сколько может в такой дипломат поместиться – не пересчитывал. А в кармашке нашел паспорт и визитку, а на визитке телефон, я по этому телефону и позвонил, говорю, мол, ничего в машине не оставляли? Мне и говорят, мол, ехать тебе парень туда-то и туда. Приехал, а там пара парней стоит из таких, которых лучше не встречать. Один говорит, хорошо, что сам нашелся, а то если бы мы тебя искать начали. Понимаю, что нашли, молча протягиваю дипломат, тот дипломат открыл, деньги пересчитывать не стал, так, глазом проверил, что все на месте. Вытаскивает две пачки и мне бросает, так я новую машину взял. Эту, она хоть и отечественная, да лошадка рабочая, и салон просторный, иномарке не уступит. А у тебя, видать, день был тяжелый. Да это ничего, сам знаю, иногда гульнешь, а тебе либо морду расквасят, либо одежду порвут, либо и то, и другое – как повезет…

– Верно, нам во двор вот того дома…

– Вижу, сейчас сделаем, как в лучших домах Лондона и Парижа.

Он ловко вырулил к нужному мне месту, остановил машину, с форсом открыл дверцу.

– С вас…

Павел вытащил купюру.

– Достаточно?

– Понял. Я вас не видел, никого никуда не подвозил.

– Верно. Более чем верно.

И Павел направился к дому, в котором жил друг его детства, Михаил Корбут.

Глава двадцать вторая

Мишка, Мишка, где твоя сберкнижка?

Москва. Хамовники. Олсуфьевский переулок, дом 6 строение 1, кв.28. 29 марта 2010 года.

Этот старый дом на Олсуфьевском переулке запоминается сразу – массивный, мощный, довоенной постройки, он притягивает взгляд крепостью стен и выгодным расположением. Наверняка, этот дом имеет какую-то свою историю или маленькую московскую тайну. Я бы назвал его престижным, хотя любой дом на Хамовниках был престижным, место тут такое. Когда-то этот дом занимали высокие чины из министерства путей сообщения, но потом министерские чиновники сменились, в дом пришли другие жильцы, но порядки, установленные еще при министерских владельцах, остались. В подъезде было тихо и опрятно. Да, дом был не из самых новых, но публика здесь жила довольно серьезная, к порядку привыкшая, и такие ребята, как Корбут, могли оказаться жильцами такого дома только с негласного согласия самых авторитетных жильцов подъезда. Тут не было внешнего шика сталинских многоэтажек, скупой рациональности хрущевок, разноцветной псевдоэстетики современной городской архитектуры, зато консьерж на первом этаже был, пропускал всех приходящих через себя, делая пометки в толстом гроссбухе. Меня, оказывается, запомнили, то, что Мишаня общался с мальчиками, для консьержа секретом не было, поэтому он на меня смотрел явно с неодобрением, проигнорировав уничижительный взгляд домашнего стража стал двигаться по широкой лестнице, второй раз подряд поражаясь тому, что в московском общественном доме может быть так чисто, и так спокойно. Консьерж свое дело знал, в подъезде действительно было чисто и тихо, влажную уборку сделали только что, еще высыхали влажные следы на лестничной площадке, спокойствие на несколько мгновений вновь охватило меня, я не ждал от судьбы еще какого-то подвоха: казалось, что все, чем могла судьба напакостить, все уже произошло. Увидев знакомую дверь, позвонил один раз, второй, третий. Мишка не открывал, может быть, он был в душе и не слышал? Я перезвонил через две-три минуты, если бы господина Корбута не было дома, консьерж сказал бы мне эту новость на входе, что-то явно не складывалось. Я подумал, что стоит попробовать набрать Мишку по телефону, вспомнил о мобильном, полез в карман. Вид моего устройства связи огорчил окончательно: задняя панель была всмятку, но, самое главное, всмятку был и экран, вряд ли его телефонная книга оживет. Я вытащил из телефона чип, оставалось попробовать позвонить по карточке с телефона-автомата, но я не помнил, чтобы тут рядом таковой имелся, во всяком случае, не возле такого дома, где телефон имелся в каждой квартире. Позвонил еще раз, получалось, что я вновь в незавидном положении. Неужели у Мишки гость? Вот невезуха… И тут я обратил внимание на его дверь. Нет, дверь была закрыта, я даже подергал ручку. Хорошая китайская бронированная дверь, которую обыватели называют консервной банкой, все равно оставалась бронированной дверью, а смутило меня… знаете, меня смутили несколько свежих царапин в районе замка. И, вроде бы ничего страшного, но все-таки…

И тогда я уперся, и нажал посильнее. Дверь после легкого сопротивления поддалась. Замок был сломан, его только лишь немного заклинили снаружи, чтобы не открывался. Первым моим побуждением было бежать, но куда? Холодно, мне нужна была одежда. И деньги! Их было в самый обрез, придется экономить, а как экономить, если ты не представляешь, какие расходы тебе еще предстоят?. Кроме того, я хотел попросить Мишку, чтобы он поговорил еще раз с Растопшиным, чтобы все-таки передать эти чертовы бумаги кому надо, чтобы мое преследование прекратилось. Маленький шанс, но все-таки шанс! И вот ради этого шанса я и полез в Мишкину квартиру.

Это было малосимпатичное зрелище. Настолько неэстетичное, что сразу же затошнило и я вырвал прямо в коридоре, так стало сразу же плохо. Мишка лежал на полу в гостиной, он был голым и руки его связаны. На теле – множество ран, резаных, рваных, я понял, что его пытали, прежде чем убить, кровь залила всю комнату – они перерезали горло. Странно, что не было засады, возможно, передали, что я в метро и те, кто меня ждал, поехали туда, в таком случае, мне неожиданно повезло.

И вот стою я над трупом Мишани, понимаю, что это я, это моя вина, ноги подкашиваются, руки дрожат, но тут мысль в голове: они могут вернуться! И я понимаю, что не до сантиментов, что действительно надо действовать. И тут же хватаю себя на мысли, что действовать – это значит стать мародером, но и выхода другого не вижу. Мне нужно спасаться, хоть какая-то фора у меня есть, пусть сутки, пусть немного больше. Они еще вернутся сюда, ну что же, надо воспользоваться моментом, больше ничего не остается сделать. Если я сбегу… консьерж все равно меня видел и опишет во всех подробностях… Нет, никакого резона нет в том, чтобы паниковать еще больше, чем я паниковал до этого. Наверное, запасы адреналина в моем организме истощились, одновременно поражался своему цинизму и расчетливости, но пошел в спальню – там было неубрано. Халат валялся сбоку – видно, Миша услышал какой-то шум, но одеться не успел, а если бы и успел, толку от этого было бы не больше, чем от каменного надгробья в Петропавловской крепости.

В ванной привожу себя в порядок – смываю грязь и пот, душ не принимаю – все время настороже. Но все-таки осмотром ран оказался доволен, кровь остановилась, признаков воспаления пока еще не было. Обезболивающие… Надо посмотреть, что у него в аптечке. Нахожу несколько анальгетиков и полувыпотрошенную пачку таблетированных цефалоспоринов. Антибиотики широкого спектра действия могут пригодиться. Теперь об одежде: все, что на мне было запачкано кровью, идет в мусорный пакет. Ничем не примечательный серый костюм, свитер-гольф черного цвета и длинный черный плащ стали основой моего нового имиджа. Туфли были большими, пришлось подложить бумагу, но это ненадолго. В сумку бросил свитер и джинсы, сумку тоже реквизировал у Мишки, сюда же пошел бритвенный набор и зубная паста, щетку куплю в первом попавшемся киоске. Почему так сильно стучит сердце?

Проклятье! И тут я понимаю, что надо бы еще поискать деньги. Да, мерзавец, да, негодяй, но Мишке сейчас деньги ни к чему, а у меня с деньгами паршиво, как никогда. Когда убегаешь, никакая копейка лишней не будет, а я-то думал у Мишки переждать до вечера, и только потом искать какой-то выход. Вот оно, началось, я почувствовал, как вокруг меня сужается цепь, как душит погоня, наступающая на пятки, пока что только слепая удача спасала меня от неприятностей, но что будет, если удача мне изменит? Пока что Мать-Удача мне не изменила: Мишка хранил деньги на самом видном месте, в хрустальной вазе за новогодней открыткой нашелся плотный валик стодолларовых купюр, сразу же почувствовал, что жизнь хоть немного, но налаживается. Еще раз подошел к зеркалу – если бы не синяк на скуле, то был бы вполне приличным человеком.

Перед тем, как выйти, еще раз подошел к Мишане, он лежал совершенно беспомощный в своей наготе, в совершенно глупой и нелепой позе – такой живой еще пару дней назад, наполненный комплексами, предрассудками, гавном, совестью, надеждами, сердцебиением по поводу и без, сейчас он был бездыханным куском мяса, и не более того.

Мишаня, Мишаня, не суждено тебе трахнуть меня, извини…

Последняя мысль через несколько секунд показалась мне не столь остроумной, скорее всего, она была вершиной моего цинизма за сегодня. Но стыдно мне не стало, кто знает, может быть, именно здоровый цинизм и дает мне возможность постоянно выживать, не смотря на все опасности, которые подстерегают на каждом шагу?

Я вышел из подъезда и тут же ощутил запах жизни. Свежий воздух, ветерок, чуть пригладивший волосы, тонкий аромат кофе, который исходил из открытого окна на первом этаже, собачий лай, весеннее мартовское солнце, еще не такое яркое, как летом, но такое приветливое, нежное, ласковое, и так почему-то захотелось жить, дышать, молиться, кушать, пить – и все одновременно.

Глава двадцать третья

Время обдумать дальнейшие планы

Москва. ул. Большая Полянка, д. 42, стр. 1, ресторан «Сулико». 29 марта 2010 года.

Еще через два часа я стал счастливым обладателем обуви нужного размера, нового чипа в мобильном телефоне, нового мобильного, справедливо посчитав, что мой телефон могут попытаться как-то отследить не только по карте, но и по серийнику. Телефон был простеньким, бывшим в употреблении, с яркой стикером-бабочкой на задней панели, он поприветствовал меня «Здравствуй, Ксения!», чем привел в окончательно нормальное настроение. Странно в такой ситуации было быть в нормальном, если не хорошем настроении? А почему? Что тут странного? Опасность на какое-то время отодвинулась от меня, было время остановиться и подумать. Я искал ход, который мог бы быть нестандартным, чтобы еще больше сбить преследователей с толку. Понимаю, что говорю и думаю неправильно, но моя главная цель – выжить и выбраться как-то из этой передряги.

Чтобы обдумать свое положение, захожу в ресторанчик. Название «Сулико» сулит хорошую грузинскую кухню и заоблачные цены, это как раз то, что нужно, в заведении такого уровня меня искать будут в самую распоследнюю очередь. Интерьер сразу же настраивает на серьезный лад. Понимаю, что эти яркие витражи в окнах – как раз дорогое удовольствие, а ведь за удовольствие надо платить, а еще и интерьер. Тут действительно очень хорошо, и наверняка, престижно, дорого и вкусно. Ну и что, что дорого? Прикидываю, что одна порция хачапури оказывается под сотню гривен, ну и что? Даже если обед обойдется под полусотню баксов, в данный момент меня это не слишком-то обеспокоит. Средства пока есть. Спасибо тебе, Мишаня! Официант принимает заказ и неслышно исчезает. Ну что же, есть возможность обдумать положение.

Конечно, главное, спасти жизнь! Ради этого стоит рискнуть: отдать документ тому, кто его ищет. С другой стороны, передо мной стала еще одна проблема – долг шефу, я дал в штангу, облажался, попросту говоря, из-за моей кипучей деятельности босс понес серьезные материальные потери. Я уже прикупил макулатуры тысяч на сто двадцать, не считая последнего приобретения ценой в цельную десятку, а прибавить сюда еще и мои расходы по Москве, сюда же. Это просто кошмар получается, а еще шеф прибавит ко всему неполученную прибыль, объяснит, сколько мог бы заработать, если бы эти деньги крутились в металле. Да, мог бы я как-то пытаться выкрутиться, попытаться что-то объяснить, только если бы все было хорошо, по его плану, да, все хорошо, когда хорошо и без проблем. Но… как только становится все плохо, то хуже уже не бывает, на плохого собачника всех собак вешают, так что знаю я его еврейскую бухгалтерию, насчитают мне по самое нехочу. Вроде бы хохол, коренной, настоящий хохол, а считать умеет по принципу: это все мне, это все мое, это тоже мне, даже если это твое, ты мой партнер, но доли твоей тебе не видать, пока свою долю не отобью. Если двести штук накрутит – будет очень гуманно с его стороны, так что так… у нас тоже люди пропадают, не так часто, как в Москве, но тоже в реке Десне глубокие омуты имеются. Прикинуть – моя квартирка и пятой части не покроет, если не убьет, то всю жизнь на него корячиться буду за копейки. Вот и получается, что этот чертов документ – моя единственная надежда. Его можно попытаться продать по приличной цене, такой, чтобы мне хватило на все и про все: и боссу деньги вернуть, и на покой уйти с приятным депозитом в надежном банке.

Это такая дурацкая человеческая натура – пять минут как повстречался со смертью, а тебе уже манятся золотые горы. Представляешь счет в банке, потом встречу с боссом, объяснения. Вот, мол, вся прибыль, но я еле ноги унес. И где моя доля? И знаешь, что много не дадут, но прибыль… Прибыль. Ты вовремя переполовинишь. Плата за риск. Он будет орать, багровея лицом и тряся складками жира на громадном пивном брюхе, ты же будешь смотреть в его налитые свинцом очи и повторять, что это слишком рискованный бизнес. И ты лег на дно, чтобы не подставить его, бедного, а в доказательство предоставишь заметку о загадочном убийстве Мишки, друга детства, которому не повезло оказаться твоим школьным другом.

Думаю, пол-лимона баксов ему хватит, чтобы заткнуться и зализать раны…

Стоп!

А вот и самый важный вопрос: откуда я знаю, что смогу реализовать этот проект?

Задачка, в которой множество неизвестных и только один фактор известен точно: стопка листов с изобретением неизвестного автора.

Только мне и неизвестного. Остальные все прекрасно знают, что и кому принадлежит.

Может быт, в этом и кроется ключ к разгадке всей истории?

У меня ведь тоже есть ключ. Растопшин! Я же хотел, чтобы Мишка нас опять связал, добился аудиенции… Что же, придется идти ва-банк самому. Риск – дело благородное… И про Мишаню придется рассказать. Жаль его, это честно… жаль…

Мысленно хлопаю себя по лбу. Это надо было – не допереть до такой простой истины! Чтобы еще раз все взвесить, решаю перекусить, тем более, что кафе совсем рядом, заодно составлю детальный план действий. Это кафе чем-то напоминает старую советскую столовую – подносы, длинная череда посетителей, столики. Только сервис уже европейского класса: все чисто, еда более-менее качественная, есть возможность выбрать то, что тебе по вкусу, и обслуживают аккуратно и вежливо, без такого набившего оскомину советского хамства.

Итак: Растопшин. Купить его вряд ли получится, а попробовать сыграть на жалости? Нет, не то… вызвать сочувствие, это скорее, мне нужно узнать у него две вещи: первое, это кто же ищет эти бумаги, а второе, кому реально можно эти изобретения сбыть. Если на первый вопрос я почти что уверен, что смогу как-то «раскрутить» бывшего начальника Роспатента, то сдаст ли он мне второй вопрос? А если взять его в долю? Хотя, как говаривал мой босс – хочешь прокинуть человека, предложи ему долю в бизнесе, да и что-то предлагать ему в моем положении, это глупо, нелогично, не смешно.

А на чем еще его попробовать раскрутить? У него ведь дети и внуки, конечно, он стар, он даже очень стар, но ведь и старики бывают до денег охочими. Ладно, попробую, а вдруг не скорчит презрительную рожу, не обзовет меня идиотом, а постарается хоть как-то помочь?

Прикидываю еще раз, понимаю, скорее всего, даже говорить на вторую тему со мной не будет. Ну и пусть, пусть ответит только на первый вопрос, только на него, остальное побоку. Может быть, сумею как-то выкрутиться…

Официант уже несет салат и хачапури. Настоящие! Вкуснейшие! Пальчики оближешь! Все как положено, чувствую, что в этом ресторанчике работает настоящий повар-знаток своего дела. С хрустом разламываю зубами первый… горячий! Какой же он горячий! Аж обжигает! Хрустящий, нежный, вкусный, и все это одновременно, хвалю себя за правильный выбор места еды – в моем положении надо питаться более-менее прилично, иначе хронический стресс прикончит тебя раньше нанятого киллера. И тут мне в голову приходит спасительная мысль: а почему бы не воспользоваться приглашением к знакомству? Ведь вечер, вечер на сегодня – это сплошная черная дыра. А Людмила, да, именно так зовут эту девушку из метро, Людмила оставляла мне свой номер телефона. Сменив несколько раз одежду, писульку с телефоном, несомненно, где-то потерял. А… нет, не утерял, выкинул, сознательно выкинул, сразу, как только вошел в метро рано утром. Но перед этим перечитал номер телефона три раза, обычно этого хватало, чтобы выучить номер наизусть. У меня прекрасная зрительная память на числа, а номера телефонов вообще схватываю с первого раза, потом достаточно щелкнуть мысленно пальцами – и вот он, номер телефона уже перед мысленным взглядом. Но кто знает, не стерли ли сегодняшние происшествия номер телефона этой девушки из памяти? У меня-то память понадежнее телефонной будет! Но все-таки щелкаю мысленно пальцами (почему-то без этого жеста номера телефонов вспоминаются намного труднее), проходит какая-то доля секунды и на мысленном экране загорается номер мобильного телефона. Надо дать Людмиле должное, ее номер из таких, которые запоминаются просто, а вспоминаются очень и очень быстро.

Набираю быстро вспомнившийся номер телефона, если ошибся в какой-то из цифр, что же, значит, судьба… Точнее, не судьба, пусть будет так, как будет, вбрасываю жребий. Звонок пошел, следовательно, номер угадал, а вот кто трубку поднимет… И поднимет ли?

– Да? Кто это? – вроде бы голос ее.

– Людмила?

– Да, я слушаю, а кто это?

– Павел, мы вчера познакомились.

– В метр’о? – узнаю знакомое легкое грассирование.

– Вот именно. Людмила, а как насчет того, чтобы встретиться сегодня вечером?

– Вечер’ом? Сегодня? – в ее голосе слышно искреннее удивление.

– А зачем откладывать на черт его знает когда, конечно, сегодня, после работы.

– Я сегодня освобождаюсь немного р’аньше.

– Великолепно, значит, мы встретимся раньше. Я сегодня после полудня свободен. Абсолютно.

Я тут немного соврал, потому как еще предстоял визит к Растопшину, но был уверен, что этот визит столь много времени не займет, так что к часу-двум дня буду точно свободен.

– А что, уже успел соскучиться?

– Что-то вроде того.

– Тогда я согласна. Это твой номер’ телефона?

– Временно мной.

– Я позвоню, скажу вр’емя, когда освобожусь. Встр’етимся у станции метр’о.

– Договорились.

Спокойно доедаю салат и хрущу хачапурями. Потом решаю заказать еще и кофе. Не столько потому, что есть много свободного времени, сколько для того, чтобы уточнить маршрут движения.

Но сегодня все идет не так, не по моему плану, все идет наперекосяк.

– Извините…

Понимаю, что кто-то отвлекает меня от таких важных мыслей, но все-таки отрываюсь от них и перехожу в обычную плоскость бытия, из которой не стоит выпадать надолго. Передо мной возвышается высокий сухопарый мужчина в дорогом костюме, который, тем не менее, сидит на нем мешком. Скорее всего, в этом эффекте виновата его излишняя сухость, даже, я бы сказал, общее истощение. У подошедшего высокий лоб, серые глаза, которые совершенно ничего не выражают, тонкие губы и тяжелый массивный подбородок, что вместе с крючковатым носом создают впечатление нахохлившейся хищной птицы, выискивающей добычу.

– Извините, вы совершенно один, разрешите составить вам компанию.

Его голос суховат, но отнюдь не неприятен, а сам человек не вызывает во мне никакого инстинктивного внутреннего протеста.

– Прошу вас, присаживайтесь, я сам как раз размышляю о необходимости заказать чашечку кофе.

– И что вас в этом вопросе смущает? Тут превосходный кофе, не ошибетесь.

– Я не знаю, какой предпочесть, по-турецки, или эспрессо.

– Вот незадача. Какой обычно любите, такой и заказывайте, в любом случае, напиток вас не огорчит.

Собеседник кладет кисти рук на стол, и делает это с настоящим изяществом аристократа. Да, интересный тип, я таких встречаю на своем жизненном пути нечасто. Непредставившийся аристократ поднимает руку, и тут же к столику подскакивает официант, а на столе появляется шкалик водки, чашка кофе и две рюмки. По-видимому, буду я или нет, собеседника не слишком интересует.

– Я почему подсел к вам, молодой человек, – как-то протяжно произносит этот человек, при этом умудряется разлить водку по рюмкам, а заодно и быстрым воровским движением одну из рюмок опрокинуть вовнутрь, – понимаете, вы производите впечатление человека, который стоит перед сложным выбором. А это очень вредно для здоровья! Чтобы получать от еды удовольствие, надо находиться в состоянии нирваны. А что делаете вы?

– Что? – интересуюсь, наблюдая, как собеседник приговаривает еще одну рюмку водки.

– Вы находитесь в подвешенном состоянии. Вы человек без настоящего. Вы строите планы, в то время как надо просто жить. – На этой фразе пошла третья рюмка, ее закусили глотком кофе. Пытаюсь найти какое-то оправдание своему существованию и не нахожу.

– И что мне делать?

– Научиться не строить планы. Жить! И не одним днем, нет, жить одной минутой, секундой, одним мгновением, черт подери! Забудьте про глобальные проблемы! Чем глубже в будущее будут уходить ваши планы, чем они будут масштабнее, тем ужаснее будет провал.

– Почему?

– Вы не тот человек, который привязан к земле. Вы – перекати-поле. А перекати-поле движется по воле ветра. Вы не строитель судьбы, вы можете только двигаться по воле судьбы. Вы не творец ветра, вы тот, кто умеет ветер улавливать.

– Извините, не понял…