Кегельбан

Кегельбан

О НРАВСТВЕННОЙ СТОЙКОСТИ И ГОРЬКИХ ПАРАДОКСАХ ЖИЗНИ

Словацкого писателя Йозефа Кота (род. в 1936 г.) не упрекнешь в непоследовательности. Четверть века назад он начал свой путь в литературе с протеста против беззубой описательности и интеллектуальной дряблости, в ту пору захвативших, по его мнению, словно недоброе поветрие, словацкую прозу. «Многие наши прозаики, — с горячностью утверждал Й. Кот, — подменяют творчество филателистическим коллекционированием фактов и фактиков… Притягательность современной литературы надо видеть в притягательности ее интеллекта». Но интеллектуальный накал художественного произведения для автора не должен быть самоцелью, заявлял молодой писатель. «У меня нет иных желаний и амбиций, кроме одной: создавать такую прозу, которая заставляла бы читателя выйти из состояния равнодушия».

На том стоял Йозеф Кот в каждой из очередных своих книг: двух сборниках рассказов — «Вознесение центрального нападающего» (1965), «Весенний кросс» (1968) — и двух небольших повестях — «Лихорадка (1973) и «День рождения» (1978). На том стоит он и в последней своей повести — «Кегельбан». Разные по тематике, разделенные временем, все его произведения неизменно бывают посвящены жгучим нравственным проблемам современности. Писатель остается верен провозглашенному принципу активного вмешательства в жизнь, честно, без упрощений стремится осмыслить ее противоречия, выставив на всеобщее обозрение силы и факторы, тормозящие или даже способные завести в тупик поступательное общественное развитие.

По существу, в творчестве Й. Кота последовательно разрабатывается жизненный конфликт, широко представленный в литературах социалистических стран, в том числе и у многих советских писателей. Принципиальная суть его в том, что щедрые возможности, предоставляемые социализмом для развития и творческой самореализации личности, нередко используются людьми лишь для достижения узких, эгоистических целей. Такой разлад между личным и общественным, более или менее явная подмена коллективизма групповыми и зачастую небескорыстными интересами порождает в жизни — и соответственно в современном искусстве — великое множество этических коллизий. Каждый писатель ищет собственный ключ, свое художественное воплощение и разрешение этих коллизий. Йозеф Кот по складу дарования тяготеет к тому представительному стилевому течению в литературе, которое принято условно называть интеллектуальной, морализаторской, иронической прозой.

С первых творческих шагов его отличала склонность к точному, насмешливому анализу, к гротескно-сатирической манере письма, к использованию парадокса, призванного наглядно продемонстрировать несоответствие между кажущимся и сущим, между респектабельной формой тех или иных общественно значимых явлений и внутренним, далеко не отвечающим этой форме содержанием. В большинстве его рассказов 60-х годов мы, как правило, не встречаемся ни с подробным описанием обстановки, ни с развернутыми психологическими характеристиками героев. Время и место действия часто условны. Несколькими штрихами набрасываются общие контуры узнаваемой житейской ситуации, в которую вводится нечто неожиданное…

В рассказе «Тревога», например, размеренная жизнь города внезапно нарушается сообщением по радио о том, что из местного зоопарка сбежало несколько львов. Проходит день, два, и новость обрастает слухами, один страшнее другого. Вполне естественное в такой обстановке предупреждение о необходимости проявлять разумную осторожность теперь истолковывается чуть ли не как призыв к всеобщей мобилизации. Трезвые голоса реалистов тонут в возбужденном хоре новоявленных борцов со львами. Организуются массовые отряды самообороны и курсы теоретической «левистики». Идет выявление скрытых сторонников львов. В обстановке заразительного обывательского психоза никого уже не интересуют реальные хищники. И наконец в разгар всей этой лихорадочной деятельности вдруг выясняется, что тревога возникла на пустом месте. Компьютер ошибся при подсчете животных в зоопарке. Львов обнаружили в положенных клетках. Произошло недоразумение…

В этом рассказе отчетливо видны «знаковые» особенности творческой манеры Кота. В столкновении с неожиданным всякий раз дает трещину скорлупа привычных, примелькавшихся представлений, резко нарушается автоматизм повседневной жизни, и как следствие выступает на поверхность обывательский стереотип поведения и мышления, сугубо замкнутый на собственной персоне, неспособный к нормальной человеческой реакции. В основе рассказов писателя всегда, таким образом, лежит сатирическое допущение, позволяющее вскрыть некий важный жизненный пласт, например в «Тревоге» — изобличить психологию обывательской стадности, опасный механизм развязывания «охоты на ведьм». Во второй половине 60-х годов, когда в социально-экономической сфере, во всей общественной жизни Чехословакии накапливались сложные проблемы, решение которых искусственно затягивалось, многие рассказы Кота по-своему сигнализировали о явном неблагополучии в человеческом общежитии, об опасном распространении тенденций и явлений, несовместимых с социалистической моралью. Слишком часто человеку приходится сталкиваться с душевной глухотой окружающих («Небывалое счастье Роберта Кушнера»), с диковинными модификациями приспособленчества и ханжества («Белые кролики»), с элементарным, напористым хамством («Голуби»)…

В повести «Лихорадка», запечатлевшей противоречивое развитие общественных настроений в Чехословакии в пору кризиса 1968 года, Йозеф Кот впервые в своем творчестве отчетливо конкретизирует не только время, но и место художественного действия. Речь идет о микрособытиях, происходящих в небольшой братиславской типографии, по цехам и коридорам которой начинает разгуливать прихотливый ветер «чехословацкой весны». Писатель прослеживает мотивы глубокого этического расслоения, захватившего весь коллектив. Былые моделирование и притчевость явно уступают место сатирической типизации. Сама жизнь на этот раз как бы «смоделировала» за писателя такую «крайнюю» ситуацию, в которой не на словах, а на деле люди должны проявить свою подлинную суть: одни открыто включаются в борьбу, другие же срочно приспосабливаются, набрасывают на себя новую, под стать меняющимся обстоятельствам, дежурную оболочку. В этой повести, иначе говоря, общественное зло персонифицируется, оно перестает быть анонимным, как бы рассеянным в воздухе, в результате точнее становится критическая направленность произведения, сильнее и действеннее разоблачительный пафос. При этом писатель не отказывается от исходных начал, органически присущих его дарованию: от изящной иронии, склонности к парадоксу, от острого неприятия всего фальшивого, поддельного, но замаскированного под настоящее — в общественной и частной жизни.

Впервые у Кота отрицательным явлениям противопоставлен не только абстрактно-позитивный идеал писателя, но и сделана попытка его конкретизации, воплощения в достоверные художественные образы. В повести это и старый коммунист — директор типографии, и рабочие наборного цеха, и, наконец, сам рассказчик, Павол Самель, постепенно, путем проб и ошибок приходящий к осознанию своей позиции в конкретных условиях развернувшейся идеологической, по существу, борьбы.

В следующей книге — «День рождения» — писатель остается верен главной направленности своего творчества: раскрытию внутреннего несоответствия между оболочкой явления и его содержанием. Но пожалуй, именно здесь ему удается полнее показать скрытую логику накопления внутренних причин такого противоречия. Вся повесть — не что иное, как развернутый ретроспективный самоанализ доцента Томаша Главены, в день пятидесятилетия вдруг задумавшегося о смысле собственной жизни. На этой давно откладываемой и наконец-то состоявшейся очной ставке со своей совестью Главена не щадит себя; из глубин памяти один за другим всплывают фрагменты минувших лет, постепенно укладывающиеся в цепочку мелких компромиссов и полуотступлений от подлинных принципов социалистической морали. Главену не упрекнешь в прямом мошенничестве, оголтелом карьеризме или тайном неприятии социалистического устройства общества. Внешне все как будто благопристойно. Да и автор при всей ироничности интонации далек от однозначного осуждения своего героя. В далекой молодости и он в синей комсомольской блузе с искренним энтузиазмом трудился на молодежной стройке, но однажды, в ситуации выбора, испугавшись прямой ответственности за порученное дело, предпочел не рисковать, постепенно уклонился от главного течения жизни — и вот из активного участника событий превратился в стороннего наблюдателя. Респектабельный доцент на поверку оказывается пустоцветом, прихлебателем, иждивенцем общества: высокооплачиваемая, не слишком утомительная работа, уютная квартира, необременительные знакомые, удобная жена. Но — ни друзей, ни серьезных профессиональных интересов, ни общественных забот: «Тихая жизнь. Томаш вдруг почувствовал горечь во рту при мысли, что фактически сам сделал выбор в пользу пожизненного приюта для умалишенных, в пользу «обеспеченного будущего». Мог ли он раньше представить себе, что однажды начнет рассуждать в категориях комфорта и покойного благополучия, что добровольно откажется от борьбы и исканий?»

О повести «День рождения» необходимо было сказать подробнее, поскольку она в некотором смысле вводит нас и в проблематику «Кегельбана». Йозеф Кот продолжает этическое исследование современника, сосредоточив теперь внимание на принципиально ином варианте развития личности. Главный герой новой повести, работник промышленной инспекции, в отличие от доцента Главены, не поддается искусу заемного комфорта: приспособленчество претит натуре Яна Морьяка, он предпочитает мнимому благополучию честное служение долгу.

Писатель и на этот раз остается верен излюбленному приему рациональной метафорики: павильон для игры в кегли, давший название книге, — это не что иное, как символ вполне определенной житейской практики, где все происходит по заранее согласованным правилам игры. Одни бросают в этой игре шары, другие падают, словно кегли, и немедленно — по уговору — заменяются новыми. Здесь кипят свои страсти, идет непрерывная борьба за право заполучить в руки свой шар, обыграть, «объегорить» партнера. Это вполне допускается правилами. Недопустимо другое: вообще отказаться от участия в игре, поставив под сомнение само ее существование…

В таком ключе и развиваются события в повести. Ян Морьяк, приехавший из Братиславы в провинциальный районный центр, столкнулся во время ревизии местной мебельной фабрики с фактом беззастенчивых приписок, очковтирательства, заведомого обмана государства. В своей многотрудной профессии ревизора ему и раньше приходилось встречаться с зарвавшимися дельцами, твердо уверовавшими в свою безнаказанность, но на этот раз случай выдался особенно неприятным. Дело в том, что директором фабрики оказался его бывший сокурсник Михал Арендарчик. За пятнадцать лет, что прошли после окончания института, Арендарчик преуспел в освоении правил той особой игры, согласно которой карьера делается всеми доступными средствами, а личный престиж завоевывается благодеяниями за счет государства: «Все вы требовали от меня выполнения плана, — убеждал он чудака-однокашника в собственной правоте, — достижения рекордных результатов. И мне приходилось мобилизовывать людей, которым я предлагал вознаграждение, не предусмотренное никакими инструкциями и правилами». Арендарчик устраивал всех: и районное начальство, и Главное управление, и фабричных рабочих, которым тоже доставалась своя толика от премий, получаемых фабрикой за липовые победы в соцсоревновании. «У каждого общества свои правила», — разглагольствовал Арендарчик, он был действительно убежден в том, что двойная мораль чуть ли не органически присуща социализму.

Два человека ведут между собой принципиальный поединок. И дело уже не в том, кто кого одолеет по результатам одной конкретной ревизии. С самого начала нам ясно, что Морьяк не поддастся ни на какие посулы, что он сумеет устоять и перед «силовым» давлением со стороны многочисленных покровителей Арендарчика. Гораздо важнее другое, над чем и призывает подумать писатель. Почему арендарчиков расплодилось так много? Как общество могло допустить, чтобы они настолько вошли в силу, что даже навязывают ему свои правила игры?

Именно над этими «проклятыми» вопросами мучительно размышляет симпатичный, скромный, слегка чудаковатый — не от мира сего — главный герой «Кегельбана». Составляя свой отчет в номере захолустной гостиницы, он мается прежде всего чувством одиночества, не физического — нравственного одиночества. «Я верю в справедливость, — говорит он Арендарчику. — Мы на каждом шагу кричим, что строим новый мир, а тут, понимаешь, ради каких-то твоих приятелей взять и отступиться от правды. Я против этого». А в ушах стоит надменный ответ бывшего однокашника: «Значит, ты против всех». Этой сентенцией Арендарчик задел Морьяка больше всего. И не столько простуда, сколько душевное потрясение уложило нашего героя в больницу.

Ян Морьяк сумел в конце концов найти моральную опору — в непосредственном начальнике, старом коммунисте Кагане, в свое время рекомендовавшем его в партию, в товарищах из партийного комитета. Он не впал в пессимизм даже тогда, когда по выходе из больницы носом к носу столкнулся в стенах родного учреждения с непотопляемым Арендарчиком. Того хотя и освободили от директорства, но тут же перевели с повышением в Братиславу. Пережив свой нравственный катарсис, Морьяк знает теперь, как бороться с порочной практикой кегельбана. Круговой поруке зла необходимо противопоставить объединенную силу добра, которому надо отказаться от «банального принципа: молчание — золото», ибо «нет страшнее вины, чем молча проходить мимо зла, молчать даже тогда, когда высокими словами прикрываются самые низменные цели».

Эту книгу, изданную в Словакии, мы с особым интересом воспринимаем сегодня в общем контексте глубокой перестройки, происходящей в нашем обществе. Время твердо назвало свои приоритеты: гласность, которая вытесняет келейность, реальные результаты вместо бахвальства и показухи, личная ответственность за порученное дело, не подменяемая ссылками на обстоятельства… «Все хотят жить лучше, — размышляет Ян Морьяк в конце книги, — но всем нам, нам самим надо стать лучше». Решительное, революционное обновление общества немыслимо без участия подавляющего его большинства. Человек является важнейшим фактором, именно он определяет успех начатой перестройки, будь то в братской Чехословакии или в Советском Союзе.

«Литература всегда искала пути к достижению человеческого совершенства, — писал Кот в прямом публицистическом обращении к читателям своей повести „День рождения“. — И хотя человек не может не ошибаться, хотя жизнь не прожить без виражей и зигзагов, наша борьба за новое общество не сводится лишь к подведению сухого баланса успехов и неудач одиночек. Гораздо важнее осознание каждым своего места в этой борьбе, осознание необходимости действия — позитивного действия… И, в конце концов, что такое литература, как не всечасный призыв к людям: „Не стойте на тротуарах. Не оставайтесь зрителями. Не будьте безучастными. Сойдите на мостовую. Примкните к колонне. Это ваша колонна!“»

Свой призыв в развернутой художественной форме Йозеф Кот претворил в новой книге, теперь обращенной и к советскому читателю.

Ю. Богданов

1

Теперь оставалось взять ручку и считать бесконечные столбики цифр, перебирая стопки бумаг, складывать свои заметки в определенном порядке, добираясь до истины, поначалу такой невероятной, но сейчас — совершенно определенной и, увы, неотвратимой.

В гостиничном номере стояла страшная духота, нечем было дышать. «К ночи наверняка разразится гроза», — подумал Ян, глянув на серо-стальную тучу за грязным оконным стеклом. Третью неделю жил он в этом номере, но, как и в день приезда, комната казалась ему все такой же нежилой и неуютной со своей безликой стандартной мебелью. Как будто он только что вошел сюда, хотя именно первый вечер отчетливо помнился ему, и то и дело в памяти всплывало жизнерадостно осклабленное лицо Михала Арендарчика, решительный стук в дверь и его шумное появление. За этой бодростью проглядывала небрежная снисходительность, свойственная людям, привыкшим распоряжаться и как должное принимать проявления беспрекословного послушания, но светилась в глазах Арендарчика и искренняя радость человека, встретившего друга, который давно уже принадлежал лишь воспоминаниям юности.

Они не виделись целых пятнадцать лет. Ян Морьяк был робкий, стеснительный ревизор, которому судьба определила оценивать работу других, причем видеть ее не с лучшей стороны и нередко чувствовать за спиной неприязненные, враждебные взгляды. «Бросил бы ты эти дела, — говаривали ему знакомые. — Не можешь, что ли, найти себе нормальное занятие?»

После окончания экономического факультета Яна взяли в Главное управление в Братиславе, в отдел контроля и ревизий. Он воспринял свое назначение как временное, как своего рода перевалочный пункт, и радовался, что удалось зацепиться в столице. «У меня интересная работа, — отбивался он от нападок друзей. — Я не протираю целыми днями стул, много езжу, встречаюсь с разными людьми». Нельзя сказать, что у него не было более заманчивых возможностей. Многие из его однокурсников отхватили себе более выгодные стартовые площадки, и, укрепляя свое положение в жизни, делали карьеру. Случалось, свежеиспеченный начальник звал Яна к себе, под свое крылышко. Ян отказывался, ему претила даже мысль, что кто-то будет продвигать его и подталкивать. «Мне нравится то, что я делаю», — не вполне искренне уверял он. И повторял эту фразу, отказываясь от других предложений до тех пор, пока наконец и сам в это не поверил. Ян и вправду настолько свыкся со своим положением, что вскоре уже не считал себя паршивой овцой, которой только и остается, что добровольно барахтаться в кадке со смолой. Неотвратимость судьбы определила его жизненную программу, он возвел ее в принцип и затем отстаивал с поразительным фанатизмом. «Я искатель правды, — заявлял он. — В бухгалтерских книгах меня не волнует превышение мелких расходов над доходом, я стремлюсь вскрыть подоплеку человеческих поступков и ярким светом осветить то, что блестит, хотя и прячется в тени». Друзья при встрече улыбались ему, похлопывали по плечу: «Ну что, милый ревизор, нам перед тобой трепетать или покамест милостиво обойдешь стороной?» Со временем он оделся в броню снисходительности. «У меня толстая кожа бегемота, дорогие мои. На моем месте иначе нельзя». И слышал в ответ: «Палачу тоже приходится быть толстокожим. Петлю накинул — и все дела, ступай выпей пива. И той же самой рукой, что накидывал петлю на шею жертвы, теперь отирает пену с губ».

Его поздний гость в тот вечер, Михал Арендарчик, как и Ян, окончил экономический факультет и затем решил податься куда-нибудь в полузабытый богом уголок и там, на востоке республики, как и прочие энергичные выпускники, медленно, но верно поднимался по служебной лестнице, пока не добрался до поста директора фабрики по производству кухонной мебели.

— Я ужасно рад, что послали именно тебя, — объявил он, едва закрыв дверь, и тут же ринулся к Яну пожать руку, а затем расцеловал столь стремительно, что чуть не вывихнул ему челюсть.

— Откуда тебе это стало известно? — насторожился Ян.

— Не будь занудой, — сказал Арендарчик, утирая рукавом взмокший лоб. — У меня в Главном управлении есть свои люди. А какого черта ты поселился в этой дыре?

— Я всегда живу в гостиницах.

— Знаешь, а ты совсем не изменился.

— Скажешь тоже! — И Ян украдкой глянул на мутное зеркало, в котором отражалась его тощая фигура.

— Ну ни капельки!

— А ты вот изменился.

— Да уж, раздобрел, — согласился Арендарчик, хлопнув себя по животу.

— Солидная комплекция положена тебе по штату. Не зря директоров всегда изображают хорошо откормленными, пузатыми… лысыми и в очках…

— Ну, я пока не лысый и обхожусь без очков. Раздался, понятно, но это по милости жены.

— Вкусно готовит?

— Какое там! Я питаюсь в фабричной столовке. Но моей благоверной хочется, чтоб я производил солидное впечатление. Видимо, представляет себе директоров по юмористическим журналам.

— Ты прав, директора всегда производят юмористическое впечатление, — не преминул съязвить Ян и предложил гостю кресло.

Арендарчик поддернул серые брюки, расстегнул синий пиджак с серебряными пуговицами и сел, заскрипев креслом.

— Нашей работы, — сообщил он, поглаживая поручни. — Мы всю гостиницу обставляли. Ты один приехал?

— Один, — коротко ответил Ян, вспомнив, как просил помощника, но его начальник, заведующий отделом Штефан Каган, и слушать не захотел: «Нечего транжирить средства. Мебельная фабрика — наше лучшее предприятие. Там наверняка все в ажуре. А я не могу разбрасываться людьми».

— Недели три проторчишь у нас, — проговорил Михал Арендарчик, ощупывая стол, стоявший неровно, вроде бы даже накренившись. — Мог бы устроиться и получше.

— Где же?

— Если ты не против, у меня в доме есть небольшая мансарда. Для дорогих гостей, — хохотнул он. — Кто только не жил там!

— Нет, — сухо и решительно отказался Ян. — С меня хватит и гостиницы.

— Это как понимать — от ворот поворот?

— Считай, что я уже устроен.

— Жена приготовила ужин на троих.

— Детьми не обзавелся еще?

— Не успел. По-твоему, человека на все хватит?

— Я и подавно вольная птица. При моей работе семья — это просто непозволительная роскошь!

— Бедняга! — Арендарчик громко засмеялся и хлопнул ладонью по столу. Затем открыл черный кейс, который, придя, аккуратно поставил у стола. Вынул бутылку можжевеловки. — Выпьем для аппетита?

— Я ужинал, мне ни к чему.

— В гостинице?

— Нет, напротив в самообслуге.

Арендарчик снова засмеялся.

— Ладно, мне-то не рассказывай, будто работники Главного управления харчуются в забегаловках.

Столовая самообслуживания напротив гостиницы действительно была грязной, пропитанной капустным духом забегаловкой, где кроме гуляша по-сегедински ничего не осталось.

«Может, не стоило б экономить, — подумал он тогда, пробираясь через толпу с жестяным подносом, на котором угрожающе танцевала тарелка, расплескивая буровато-красную подливу. — Но, с другой стороны, не могу же я позволить себе проесть суточные за один вечер!» У алюминиевой ложки, которую он взял из коробки у кассы, был особый привкус. Она словно впитала в себя все эти гуляши, котлеты и отбивные, которые ей пришлось за свое существование зачерпывать и терзать. «Вилка и нож — излишняя роскошь, — говаривали в армии, когда он проходил срочную службу. — Захочешь есть, наешься и руками». После армии он, разумеется, ел, как все цивилизованные люди, но, обнаружив в проволочной коробке здешней столовой только ложки, ничуть не удивился. «Рационализация труда», — откликнулся в нем экономист. Меньше риска, что кто-то из посетителей не вернет прибор. И с мытьем проще. В столовой Главного управления тоже ведь очень придирчиво следили, все ли бросают грязные ложки, ножи и вилки в круглое отверстие мойки, у которой несла бдение подслеповатая пенсионерка.

— Обычно я кушаю в гранд-отелях для иностранцев, — насмешливо протянул Ян. — Что поделать, если в вашем городе такового не оказалось.

— И правда нету, — искренне вздохнул Арендарчик. — Но не все у нас так уж безнадежно, — торопливо добавил он. — Один город гордится отелями, высотными зданиями и старинными особняками, а другой — хорошими людьми, и это именно наш случай.

— Говорят, вам три раза подряд доставалось переходящее знамя?

— Три раза подряд. — Арендарчик посмотрел на бутылку, отвинтил пробку. — И всё я. Здесь я все поставил на ноги. Ну что, пропустим на сон грядущий?

— Зачем?

Арендарчик поискал взглядом рюмки на полочках горки, потом тяжело поднялся и привычно, словно век прожил в этом номере, зашел в ванную и принес два стакана.

— Терпеть не могу пить из них, всегда отдают зубной пастой и эликсиром.

— Я не буду пить.

— Янко, ты хочешь меня обидеть?

Он впервые назвал его по имени. Ишь ты, помнит, хотя сколько уже не виделись! Любопытная деталь. Прежде они не дружили, помимо лекций и занятий, можно сказать, и не встречались. И Ян не мог отделаться от предчувствия, что Арендарчик предусмотрительно все выяснил заранее. Зря, что ли, в Управлении у него есть добрые друзья! Сам-то Ян и не подозревал, что здешний директор фабрики Михал Арендарчик и есть тот самый Арендарчик, которого за кривые верхние клыки однокурсники прозвали Вампиром; тот самый, который лелеял мечту податься работать за границу, разъезжать в белом «мерседесе», фланировать в белом смокинге под пальмами, втихомолку потягивать виски со льдом, с достоинством отвешивать поклоны скучающим дамам в чернобурках и подсчитывать дивиденды в твердой валюте. Потому что с самого детства Арендарчик жил в погоне за вещами с заморскими этикетками. «Я могу себе это позволить, — заявлял он, когда у него интересовались, где он отхватил настоящие «вранглеровки». — Мой папаша, к вашему сведению, играет в Вене на контрабасе, так что можете себе представить, сколько он там зашибает!» Но очень скоро Михалу пришлось примириться с тем, что лучезарный призрак «райской» жизни, увы, удаляется от него: при всем усердии он не одолел ни одного иностранного языка. «Рот у меня, видимо, не так устроен, — сокрушенно оправдывался он, — и слуха я не унаследовал. Папаша-то играет на контрабасе, можно сказать, не глядя, толком даже нот не знает». Трезво оценив свои возможности, Арендарчик махнул рукой на дипломатическую карьеру. «Ну ее к черту! Не хватало еще, чтоб в меня бомбой шарахнули! А один мой знакомый, представляете, подцепил в Африке малярию! Дурацкая болезнь, на дворе, к примеру, жарища, а тебя трясет от холода, как осину, и постоянно клонит в сон. Ну ее, эту заграницу, хватит с меня родных комариков, эти даже если сильно искусают, к утру все проходит».

Ян наблюдал за гостем, а тот щедро налил стаканы почти до половины, не переставая заученно улыбаться. Ишь ты, от прежних кривых зубов у него не осталось и следа. Тут явно поработал искусный стоматолог. Ничего общего с прежним Вампиром.

— Ты, может, опасаешься, что я тебя задабриваю? Этой-то бормотухой, какую достанешь в любом магазине? Друг! Если б Михал Арендарчик вздумал тебя подкупить, он явился бы к тебе по крайней мере с «Наполеоном»!

— Ты куда девал свои зубы, Вампир? — нарочито небрежным тоном перебил его Ян.

— Пей! — Арендарчик буквально всунул ему в руки стакан с можжевеловкой. — Пей и не рассуждай! За встречу! Черт возьми, пятнадцать лет не виделись, а ты упираешься, не хочешь выпить со мной! За нашу встречу! За то, что мы с тобой, несмотря на прожитые годы, живы-здоровы, веселы и счастливы! Пей, Янко Морьяк! Не дуйся и пей.

Ян углядел в его словах намек на свою фамилию[1] и решительно схватил стакан.

— Пью за твои выбитые зубы, Вампир. — Это прозвучало неестественно, натянуто.

— Нет, братец, зубы у меня не выбиты, а заменены. — Михал энергично чокнулся, едва не выплеснув содержимое стакана. — Бывай здоров!

Ян не успел пригубить стакан, а Арендарчик уже выпил до дна и с удовольствием причмокнул.

— Скажи, ну может ли директор предстать перед начальством в образе вампира? Разинешь рот, и у всех мурашки по спине побегут. Ясно, не может, — сам же и ответил он. — Директор образцового предприятия должен быть образцово-показательным и выглядеть как с модной картинки.

После второй порции у Яна глаза заволокло туманом.

— Я понимаю, тебе надо выспаться, — донесся до него как из дальней дали голос Михала Арендарчика. — Не стану мешать. Ты семь часов трясся в поезде, при нынешней жаре такое доконает хуже всякой пьянки.

— Завтра явлюсь к тебе официально, Вампир.

— Меня зовут Михал Арендарчик, если тебе это интересно. К которому часу прислать машину?

— Я доберусь пешком.

— Мой шофер живет неподалеку. По утрам он сможет подвозить тебя, а после работы будем ездить вместе.

— Не надо, пройдусь пешком.

— Ладно, мне пора двигаться. — Арендарчик встал. — Придется принести себя в жертву — съесть и твою порцию ужина. Жаль. Жена очень хотела видеть тебя.

— По утрам тут бывает прохладно, а?

— Ты что! Лето ведь на носу!

— А дожди у вас часто идут?

— Дорогой мой, возьми шубу, плащ и резиновые сапоги, если тебя волнуют капризы погоды! А ведь можешь ездить как барин. Ладно, до завтра!

— До завтра!

Стукнула дверь. Ян видел перед собой только бутылку на шатком столе и машинально налил. Снова лошадиную дозу, после которой рухнул на постель. Проспав часа четыре, вдруг проснулся. В горле першило от сухости, в ушах стоял звон. Он поднялся, с удивлением обнаружив, что заснул, как был, одетый, не сняв даже крапчатого галстука и пыльных ботинок. Комната раскачивалась, словно примеривалась повалиться на него. Он расстегнул ворот рубашки, сорвал пиджак и галстук и снова завалился в постель. «Нет, сегодня я не в состоянии распаковать чемодан, — еще подумалось ему. — Утром… Сейчас надо спать. Самое главное — выспаться».

Но сон не шел. В кресле он словно все еще видел Михала Арендарчика, и тот щерил на него свои прежние кривые зубы. А откуда-то из глубины памяти выплывал амфитеатр, зеленый амфитеатр аудитории, и бумажный голубь, пущенный жизнерадостно сияющим Михалом Арендарчиком. Голубь опустился прямо на голову Яну, застряв в густых волосах, будто в песчаных дюнах. Ян услышал сбоку негромкое хихиканье, а затем раздраженный окрик лектора: «Тихо! Это вы там развлекаетесь голубями, Морьяк?» — «Простите, не я». — «Почему же он у вас в руках?» — «Я его поймал». — «В другой раз займитесь охотой на мух, Морьяк, и желательно, чтоб это происходило не на моих лекциях». — «Извините, больше я ничего ловить не буду».

Михал Арендарчик сидел рядом в кресле своей образцовой фабрики и, фальшивя, наигрывал на гребенке «Распустилась роза бела…». Внезапно все окуталось темнотой, и тишину рассекали лишь глухие удары барабана — видимо, из ночного бара, если в гостинице вообще был какой-либо бар. Где-то внизу танцевали. Там, внизу, люди ни над чем не ломают себе голову, озабоченные одним — не отдавить бы друг другу ногу. Такое нам знакомо. «Разрешите вас пригласить!» — «Пожалуйста». — «У вас очаровательное платье». — «Вам нравится?» Господи, до чего же потеют руки! На прелестном платье остаются следы пальцев. «Я оставил вам свои отпечатки пальцев. Теперь вам нетрудно будет установить мою личность. Надеюсь, правда, что Управление угрозыска еще не интересуется мною. В этом смысле, мадам, вы промахнулись, бьете мимо цели, дорогая товарищ женщина». Хоть бы этот проклятый барабан не ухал так страшно! При каждом ударе панельные стены вздрагивали, как при землетрясении. Земля вздрагивает по сигналу барабана. Первыми землетрясение чуют животные. Вы слыхали, как воет собака? Зашла луна, и собака тоскует по ней. Кромешной тьмой затянуло небосвод, повсюду завыли собаки. Городские суки стали добычей живодеров, во всем городе осталась одна, догиня, — у такой сильно нравственной хозяйки, которая не выпускала собаку на двор. Мол, Фифина — так звали собаку, — ходит на горшок. «И еще я держу для нее фикус, по нужде она садится под благородным растением с глянцевитыми листьями. Просто невероятно, как обыкновенный фикус способствует сохранению невинности. Не правда ли?.. «Ян Морьяк, а вы тоже оберегаете свое целомудрие?» Ему не раз приходилось слышать этот саркастический намек на свое одиночество. «Вы девственник?» — «Нет, я ревизор». — «Пригревшийся в теплом местечке?» — «Нет, я сам проверяю пригревшихся». — «И кто ж они?» — «Все, под кем горит земля». И чем больше места такие занимают, тем сильнее горит под ними земля. А Михал Арендарчик? Много ли места под ним? Ого-го сколько!