Рассказы о землепроходцах

Только в 1617 году удалось Артемию Сафроновичу отстоять свои права. С января 1617 года новый царь Михаил Федорович направил в Соликамск воеводе Богдану Лупандину свою грамоту об освобождении от податей вотчины «вожа» сибирской дороги Артемия Бабинова.

Историк Г. Ф. Миллер, проезжавший по Бабиновской дороге в 1724 году, писал: «Потомки этого Бабинова живут поныне в деревне Чиман в Верхотурских горах на большой дороге. Они очень гордятся заслугами своего предка и хранят у себя жалованную грамоту царя Михаила Федоровича, данную Бабинову за то, что он указал эту дорогу и сделал ее удобной для проезда...»

Дорога...

Снова вдумываюсь я в великий смысл этого слова, перечитывая Соликамскую летопись. Ее разыскал и опубликовал в середине прошлого века пермский краевед А. Дмитриев.

Бесхитростно перечисляет летописец события, происшедшие в крае. Прибыл на воеводство новый боярин, привезли колокол... Все события равновелики для летописца. Все они заслуживают того, чтобы быть отмеченными в истории.

Но снова и снова, перечисляя события, случившиеся в округе, возвращается летописец к дороге, проложенной его земляком в Сибирь.

«По указу великого государя, князя Федора Иоанновича, пожалован Артемий Сафронович Бабинов за провод от Соликамска до Верхотурья и Тюмени дороги обольготить во всяких податях. Воевода был Сарыч Шестаков и сидел три лета».

Какую мысль пытался выразить соликамский летописец? Чем взволновало его это известие, если, забывая о положенном по уставу каноническом спокойствии и лаконичности, снова повторяет он одно и тоже?

1598 год...

Роковой в истории нашей страны.

Гневом и карами Ивана Грозного отбушевало калитинское племя и тихо истлело угольками Федорова царствия. В 1598 году умер этот последний отпрыск династии. Умер, не оставив наследника.

Династический кризис больно отозвался в разоренной за годы опричнины и Ливонской войны стране. Крепостническое законодательство 1580 — 1590-х годов, голод в самом начале XVII века вызвали волну народного гнева, вылившегося в грандиозную крестьянскую войну под предводительством Ивана Болотникова.

Верховное правительство уже не могло совладать с лавиной событий. Началась на Руси смута...

Пройдет всего семь лет, и на русский престол взойдет монах-расстрига Гришка Отрепьев. Пошатнутся основы государственности, и вот уже страшный для Руси 1611 год: взят поляками Смоленск, шведы в Новгороде, Псков в руках самозванца Сидорки; объятая огнем, полыхает Москва, а польский отряд укрылся за стенами древнего Кремля.

Тогда и запишет эту недобрую, дошедшую до Соликамска весть летописец: «Москва и прочие города взяты. Святейший патриарх Гермоген преставился...»

Нет, не по забывчивости снова и снова повторяет летописец известие о Бабиновской дороге. Вспоминать эту дорогу нужно было ему, потому что пожара и смуты шла она, кажется, совсем в другой мир, где у страны велась другая хронология.

Именно в страшные годы смуты поднимаются в Сибири русские города — Пелым, Березов, Сургут, Тара, Обдорск, Нарым. Именно в смутное время, нимало не сомневаясь в крепости государства, раздвигают замечательнейшие русские люди границы державы, уходя все дальше на восток.

Уверенна и непоколебима их поступь.

В 1598 году заложено Верхотурье.

В 1600 году основан Туринск.

В 1604 году — Томск.

В 1607 году — Туруханск...

Всего двадцать лет потребовалось, чтобы поднялись в Сибири Кузнецк и Енисейск, Ачинск и Красноярск, Канск и Ишимск, Киренск и Якутск, Олекминск и Верхоянск...

И все эти люди, которые прокладывали новые пути, закладывали и отстраивали новые города, распахивали нетронутые земли, — все они прошли по Бабиновской дороге. Эта дорога стала дорогой Сибири в новую эпоху.

Сам Артемий Сафронович пережил смутное время. В конце жизни ему довелось оказать еще одну услугу стране.

В 1619 году он бил челом государю, «чтобы государь пожаловал ему землю по Криве-реке до Камени десять верст на льготу на пять лет, пашенными местами, и рыбными ловлями, и сенными покосами».

Земли были пожалованы, но сразу же выяснилось, что Артемий Сафронович Бабинов, бывший, по-видимому, весьма искусным охотником, оказался, выражаясь современным языком, в одной экологической нише с местным, коренным населением.

Об этом свидетельствует жалоба, поданная местными жителями Туринского острога. Они писали, что Бабинов «завладел их вотчиной, зверя, лося, соболя, лисицы бьет, а в реках бобров выбивает, рыбу ловит, хмель дерет и им государева ясака ныне и впредь добывать стало негде, и они вконец погибли».

Жалоба была принята во внимание, и привилегию, данную Бабинову, отменили. Вся политика заселения Сибири основывалась не на вытеснении местных жителей, а только на заполнении пустых пространств.

Услуга же, оказанная Бабиновым государству, заключалась в том, что именно из его челобитной стало известно о существовании крайне редкого на тогдашнем Северном Урале района, удобного для хлебопашества. В 1621 году туда было послано сорок одно семейство крестьян, и там выросла богатая Невьянская слобода.

Бабинову же пришлось вернуться назад на пожалованные ему земли возле проложенной им дороги, в отстроенную им слободу.

Вся жизнь его была связана с этой дорогой, и возле нее его и похоронили. Артемий Сафронович Бабинов похоронен невдалеке от нынешнего села Верх-Яйва, на старом кладбище, что расположено на левом берегу реки.

На могиле его была установлена плита, но с 1914 года захоронения на этом кладбище не велись, оно заросло лесом, и сейчас могила Бабинова потеряна.

С развитием Сибири менялись и дороги в Сибирь. В середине XVII века Бабиновская дорога отклонилась от своего прежнего маршрута на Невьянскую, Рудную, Ницинскую, Киргинскую, Ирбитску, Чубаровскую слободы... Отсюда она шла на Тюмень, и путь этот стали называть  с л о б о д с к и м... А по мере заселения южных районов Сибири и  с л о б о д с к о й  путь стал терять свое значение. И хотя царское правительство продолжало считать, что «из Сибири и в Сибирь многим дорогам быть непристойно», дороги возникали сами, и Бабиновская дорога с годами была окончательно оставлена.

Но дорога эта исполнила свое великое дело, и поэтому никогда не должна она исчезнуть в наше памяти — первая русская дорога в Сибирь. Дорога соликамского крестьянина Артемия Сафроновича Бабинова...

Русские «скаски»

Правнуки богатырей

мирали русские богатыри и разливались могучими реками...

Где пала Дунаева головушка — Побежала речка Дунай-река, А где пала Настасьина головушка — Протекала Настасья-река...

Полноводной рекой разлился былинный богатырь Дон Иванович. Людьми раньше были и Днепр, и Волга, и Западная Двина. Превратился в реку и павший в битве с татарами Сухман-богатырь.

Потеки Сухман-река От моея от крови от горячия! —

умирая, воскликнул он, побежала среди лесов Сухона, вбирая в себя малые ручейки и речки. Поднялись на берегах ее деревеньки и города, и среди них — знаменитый Великий Устюг.

Поднявшийся на крови могучего богатыря, этот город унаследовал его силу и мужество.

Великий Устюг сжигали камские булгары и новгородские ушкуйники, галицкий князь Василий Косой и казанские татары; жителей косила моровая язва.

Но ни нашествия, ни пожары, ни «великие потопления», ни мор не могли погубить город, и после каждой напасти он заново отстраивался, наполнялся людьми, рос и богател...

«Славен город Москва!» — кричали на вечерней перекличке стрельцы в караулах.

«Славен город Вологда!»

«Славен город Устюг!»

А славился Великий Устюг цветными изразцами и финифтью, славился и торговлей своей, но более всего — смелыми да отчаянными людьми, мореходами и землепроходцами.

В начале XVII века в городе Великом Устюге жили ровесники Семен Дежнев, Василий Поярков, Михайло Стадухин. Чуть постарше их был Ярофей Хабаров, чуть помладше — Владимир Атласов.

Все они — подлинные правнуки былинного Сухмана, в жилах у каждого текла его богатырская кровь, каждому суждено было повторить судьбу своего прадеда — после бесконечных трудов и тягот стать кому островом, кому мысом, кому городом, кому бухтой, а кому так и огромным краем...

Всем им суждено было рассыпать свои имена по карте нашей Родины.

Хронология

се перечисленные нами устюжане-землепроходцы родились в начале XVII века, когда, опустошая страну, бушевала на Руси смута.

В цифрах, обозначающих памятные даты нашей истории, скрыта магическая, завораживающая сила. Напишешь одну, а рука, кажется, сама подставляет следом другую, третью... И словно бы расступается тьма времени. В глубине его обозначаются очертания событий, явными становятся мотивы и побуждения, которыми руководствовались наши предки, совершая свои деяния.

Дежневу было меньше десяти лет, когда горела Москва, когда пали Смоленск и Новгород, когда польские отряды громили Москву и когда в Ярославль прибыл посол австрийского императора Юсуф Грегоревич для переговоров с князем Пожарским.

«Цесарь на Московское государство брата своего Максимилиана даст и с польским королем помирит вас вековым миром», — сулил он.

Пожарский кивал: нужно было выиграть время и он соглашался на все предложения, но пока велись переговоры в Вене, Москва была уже освобождена, а на престол избрали Михаила Романова. На этот раз стране удалось обойтись без приглашения «варягов».

Дежнев был подростком, когда в феврале 1617 года подписали Столбовский мир со Швецией, позволивший России сосредоточить свои силы на борьбе с Речью Посполитой за возвращение исконных русских земель. Долгой и трудной будет эта война. Ни Деулинское перемирие, ни Поляновский мир не остановят ее...

В 1629 году, когда поступит Семейка Дежнев на казачью службу, датчане сделают попытку блокировать пути в Белое море. Датский пират Енс Мунк по приказу Христиана IV начнет перехватывать торговые суда, идущие к Архангельску.

В 1633 году, когда русские землепроходцы достигнут устья Лены и по морю проберутся в Индигирку, когда прибудет на Лену устюжский крестьянин Ярофей Хабаров, русская армия под командованием князя Шеина попадет в окружение и погибнет. Шеина в январе 1634 года казнят по приговору Земского собора.

Когда в 1647 году заложат Охотск, когда совершит свое небывалое плавание из Северного Ледовитого океана в Тихий океан Семен Дежнев, когда в 1653 году экспедиция «оптовщика» Хабарова присоединит к России все Приамурье, на другом краю страны казаки Богдана Хмельницкого начнут войну за освобождение Украины, и тогда, как сообщит летописец, в Варшаве, на кладбище казнимых преступников, у мертвеца польется из уха кровь, а другой мертвец высунет из могилы руку, пророча большие беды для Речи Посполитой.

Конечно, не все известия об этих событиях достигали Сибири, и, конечно, приказчик Анадырского острожка Семен Дежнев, разглядывая 8 января 1654 года морозное солнце, уходящее за Анюйский хребет, не мог знать, что там, на западном рубеже государства, начинается великий день: Переяславская рада примет решение о воссоединении Украины с Россией.

И наверное, не особенно-то задумывался о государственных делах Ярофей Хабаров, когда следом за Дежневым подался в Сибирь, бросив в устюжской деревне свою жену Василису.

Просто обосновался на Лене, завел пашню, построил мельницу, оборудовал соляную варницу и сразу немыслимо разбогател, пока вновь назначенный воевода Головин не попал в должники к нему. Три тысячи пудов хлеба задолжал он оборотливому устюжанину и, чтобы сразу расплатиться, конфисковал у Хабарова варницу, а самого заточил в тюрьму.

Только весной 1649 года сумел оправиться от обиды и разорения Хабаров. Он убедил нового воеводу Дмитрия Андреевича Францбекова, и тот разрешил ему организовать за свой счет экспедицию на Амур. Племена, заселявшие берега реки, вошли в состав России.

«Все здесь есть, — рассказывал письменный голова Василий Поярков, побывавший на Амуре незадолго до Хабарова. — И виноград растет, и корабельный лес. Рай одним словом».

Ни Дежнев, ни Хабаров, ни Поярков, ни Стадухин не знали в подробностях того, что происходило на западных рубежах государства, да, может быть, и не думали об этом, занятые своим делом. Просто продвигались они все дальше и дальше на север и на восток.

Не знали... Не думали...

Но дело свое они знали крепко. А делом их было совсем и не присоединение новых земель. Конечно, каждому, кто отправлялся в неизведанный путь, давался наказ: «Смотреть накрепко... и расспрашивать про те реки подлинно, как те реки словут и отколева вершинами выпали и... пашни у них (местных жителей) есть ли и хлеб родица ли». Но это попутно, а прежде всего казаки должны были думать о промысле пушнины. Только в 1626 году вышло на промысел по Тунгускам более полутысячи человек. Каждый промысловик добывал за сезон до трехсот соболей. Доходы от соболиного промысла были чрезвычайно велики. Только в Ленском остроге десятинная казна, поступавшая целиком в собственность царя, составила в 1638 — 1641 годах более двенадцати с половиной тысяч соболей, а всего мехов было вывезено из этого острога за два с половиной года на двести тысяч рублей. И кто знает, не на эти ли «соболиные» деньги и содержалась армия, заслонявшая западные и южные рубежи государства. Землепроходцы, поднимавшиеся по «соболиным» рекам не только продвигали к океану восточную границу, но помогали удерживать и западный рубеж. Весóм, говоря нынешним языком, их вклад в борьбу с иностранной интервенцией.

И об этом-то, конечно, знали и думали казаки.

XVII век вообще характерен взлетом национального самосознания. Начало его озарено подвигом нижегородского ополчения под предводительством гражданина Минина и князя Пожарского, середина — борьбою Богдана Хмельницкого, конец — началом правления Петра I. В XVII веке, во времена Алексея Михайловича, стремительно начинает расти и крепнуть государство. Рождается новая Россия... Подъемом национального самосознания объясняются и подвиги землепроходцев. Трудно выделить наиболее значительные из их числа. Каждый совершал свой подвиг, и каждый подвиг был необходим, становился звеном в цепи тех событий, что слились в единый всенациональный подвиг, выведший Россию на берега океана.

Сборы в дорогу

  чуме было темно и душно. Дежнев постоял у входа, привыкая глазами к этому грязноватому мраку жилища, пока не различил хозяина Манякуя. Он сидел на разбросанных оленьих шкурах и курил.

— Садись! — проговорил Манякуй. — Долго не был.

Дежнев сел.

Уже второй год жил он в этом чуме, и всегда, откуда бы ни пришел — из дальнего ли похода или из приказной избы, — встречал его якут одними и теми же словами. Больше ничего не спрашивал, невозмутимо ждал. Иногда Дежнев говорил что-нибудь, иногда, так и не сказав ни слова, перебирался поближе к своей жене Абакаяде, смиренно ждавшей его в стороне.

Сегодня Дежнев махнул рукой, подзывая и ее. Тяжело вздыхая, выпятив большой живот, жена медленно приблизилась.

— Пойдешь к попу, когда он вернется, — сказал Дежнев. — Я у дьячка записал, чтобы крестили тебя именем Абакан. Ты, Манякуй, и отведешь ее.

Манякуй важно кивнул.

— Правильное дело, Семейка, — похвалил он. — Однако, пошто я поведу? Сам, Семейка, веди!

— В поход иду! — помолчав, проговорил Дежнев. — Может, год не буду, может, два. А ей рожать надо. Надо, каб сын казаком родился.

— Правильно решил! — Манякуй кивнул. — Жить-то, однако, где твоя женка с сыном будет?

— У тебя... Тебе и корову свою с теленком оставляю для прокорма.

— Хорошо так! — согласился Манякуй и, засунув в рот трубку, уже больше ничего не спрашивал.

Дежнев усмехнулся.

Вот и закончены были его сборы в долгую дорогу. Впрочем, что ж...

Хоть и служил он уже больше десяти лет на государевой службе в Сибири, но, как и до службы, в Великом Устюге, не было у него здесь ни дома, ни землицы. Одна только воля... Конечно, и она тоже кое-что да значит. Вот позвал его Михайло Стадухин идти на Оймякон — согласился не думая. Удачливым слыл серди казаков Михайло, не возвращался еще из походов без прибытку. И считалось, что попасть к Михайле — тоже удача. Что ж... Может, и обернется этот поход прибылью, поможет встать на ноги. А пора бы... Сын родится... Пора и своим домом жить.