Узбекские повести

Судья, закрыв глаза, схватилась за голову.

Я сидел в зале и ничего не понимал. Казалось, все это происходит во сне. Разве наяву возможно такое!

Огласили приговор. Признанный виновным в спекуляции, Хайдаров Рамазан был приговорен к одному году лишения свободы.

Рамазан стоял, слегка склонив голову и пряча глаза. Услышав приговор, он поднял голову и, посмотрев в зал, как-то странно улыбнулся. Улыбнулся, будто его отправляли не в тюрьму, а в кругосветное путешествие.

После суда, когда все его родные и друзья, ожидая чуда (сейчас выйдут, скажут: «Извините, мы пошутили. Рамазан невиновен», — и освободят), собрались во дворе под деревом, я вдруг увидел Таша. Он шел по двору в сопровождении лейтенанта милиции.

— Что такое? — спросил он встревоженно, тоже заметив меня.

— Опять он… — ответил я многозначительно.

— Того, да?! — Большим пальцем Таш провел у горла, как бы спрашивая: «Кого-нибудь прирезал!..»

— Почти, — сказал я. Не было настроения разговаривать с ним.

Таш понимающе кивнул: «Да, силен, брат, признаю!» и ушел под конвоем милиционера. Кто знает, может, не желая отстать от Рамазана, он и в четвертый раз что-нибудь натворил.

Но тут меня окликнул до боли знакомый голос.

— Эй, стихи твои прочитал — газеты нам тут дают!

Это был Рамазан. Руки за спиной, шагал он к «черному ворону» в сопровождении охраны, и его глаза светились радостью: «Прочитал твои стихи!..»

«Вот черт, — подумал я. — И что тебе до моих стихов, лучше бы о себе подумал!» Но эгоизм пересилил: «Надо же, даже там нашел время прочесть мои стихи!..»

Глядя вслед уезжающей машине, я почему-то вспомнил песню, которую любил напевать Рамазан: «Будь счастливой, моя Зухрахон, коль тебя разлучат со мной…»

— Твой друг — круглый дурак, — сказал мне коллега-журналист, присутствовавший вместе со мной на суде, когда мы возвращались домой. — Сам себя усадил за решетку. Ну, прямо чеховский «злоумышленник». А я читал когда-то — и не верил, что такие люди бывают в жизни…

Весь вечер я прождал у себя отца и брата Рамазана: вероятно, они обиделись на меня или, расстроенные приговором, сразу уехали в Байсун. Словом, они ко мне не пришли.

Прошло полгода с тех пор, а у меня кошки на сердце скребли — хожу или сижу, на работе нахожусь или дома — грызет меня что-то внутри: не выручил друга!.. Злюсь на себя. Ругаю Рамазана. Ругаю, а самому хочется его увидеть. Чувствую себя виноватым перед ним. Верно, он мне надоедал. Из-за него я попадал в разные истории. Может, он плут, мошенник и спекулянт, но все равно он мне друг! А теперь сидит в тюрьме… И даже не знаю, как он там. За это время я получил от него три письма, точнее три записки. В каждой из них было всего одно только слово: «Чантриморэ!..» И все!

«Чантриморэ!» — значит все в порядке. Чантриморэ… Каламакаторэ… Шады-глухой… Сказки нашего детства… Радость и веселье. Жил он возле нашей школы. Когда б ни повстречался, всегда улыбается. Мы, мальчишки, часто дразнили его (все равно не слышит!), а он улыбается. Круглый год он ходил, закутав шею теплым платком и натянув на голову ушанку. Вечерами он усаживался на супе возле своей калитки и, закрыв глаза, покачивался из стороны в сторону, словно в такт мелодии, которую себе напевал. Временами кричал вслед кому-нибудь из прохожих: «Чантриморэ!» — и если ему отвечали тем же, он выкрикивал: «Каламакаторэ!»

Дом его стоял в конце узкой, с покосившимися дувалами улочки. Холодными зимними днями, когда ударяли сухие морозы, мы с мальчишками заливали эту улочку водой, превращая ее в сплошной каток, а сами поджидали, спрятавшись за дувал, возвращения Шады-глухого с работы. Он, не торопясь, шел домой, не глядя себе под ноги, ступал на скользкое зеркало льда и в тот же миг, поскользнувшись, летел вверх тормашками. Ушанка слетала с его головы, а сам он подкатывал прямо к своей калитке. Из-за забора доносились наши радостные крики: «Чантриморэ!.. Каламакаторэ!..» Шады-глухой с трудом вставал на ноги, смешно переваливаясь с боку на бок, возвращался за своей ушанкой. Потом, смешно тараща глаза, грозил нам пальцем и уходил домой. Спустя какое-то время он появлялся, набрав в полы своего халата яблоки, и, выложив их горкой прямо посреди улицы на снегу, снова исчезал за калиткой. Мы, осторожно оглядываясь, по одному подкрадывались к этой кучке и, схватив каждый по яблоку, разбегались в разные стороны с криками «Чантриморэ!» А Шады-глухой, высунувшись из калитки, вторил нам вслед: «Каламакаторэ!»

И каждую зиму было так. Всякий раз мы заливали каток. Шады-глухой, зная об этом, неизменно все-таки растягивался на скользком льду, вставая, грозил нам пальцем, а потом угощал яблоками из своего сада. И это повторялось каждую зиму! Мы знали, что у него нет детей и что живет он вдвоем с женой в этом доме с большим яблоневым садом…

Но вот как-то раз на работе у меня зазвонил телефон, и чей-то голос попросил спуститься вниз. «Кто это?» — спросил я раздраженно и в ответ услышал волнующее, знакомое слово: «Чантриморэ!» Сердце заколотилось у меня в груди. Вернулся! Слава богу! Но каким образом? Когда?

Быстро спустился — напротив редакции, на противоположной стороне улицы, стоял улыбаясь Рамазан. Он слегка изменился. Глаза ввалились, лицо осунулось. Вид небрежный — брюки и рубашка мятые.

— Ну?! — сказал я взволнованно.

— Вот, приехал.

— Как? Отпустили? Досрочно? Вроде срок еще не вышел!..

— Бежал, приятель. Тебя захотелось увидеть, — раскрыв объятья, он пошел ко мне навстречу.

— Бежал!.. — честно сказать, я поверил: чего только не дождешься от Рамазана! Поверил — и попятился назад. — Убирайся с моих глаз! — закричал я на него. — Видеть тебя не хочу! Оставь, пожалуйста, меня в покое!..

— И это ты так встречаешь друга, вернувшегося из заключения?

Выяснилось: дело пересмотрели и дали год условно с отбыванием обязательной трудовой повинности. До истечения срока он должен был работать на кирпичном заводе, что находился недалеко от города.

— Оправдали меня, приятель, оправдали, — все повторял он радостно. — Да и не виноват я вовсе.

— Как это ты не виноват? Объясни, пожалуйста. Безвинных не сажают!

— Но меня же посадили!.. В этом-то вся штука. — Рамазан высыпал на ладонь щепотку наса и ловко закинул под язык. Он здорово изменился не только внешне — как-то посерьезнел, раньше я этого за ним не замечал. Выплюнув табак, он облегченно вздохнул и, махнув рукой, сказал: — Да что с тобой говорить, все равно бесполезно. Ведь не поверишь. Потом как-нибудь я тебе обо всем расскажу. Но ты все же прав: невиновных людей не сажают. Вина!.. Вина есть — у кого ее нет, приятель? Вот эти, что с важным видом ходят вокруг нас, думаешь, чистенькие?

Рамазан в тот день заночевал у меня, а наутро отправился на работу. Работал укладчиком: надо складывать штабелями только что изготовленные кирпичи — устаешь, кожа на ладонях покрывается волдырями и лопается. Раз в месяц ему полагался выходной. В день отдыха он приезжал в город, по старой привычке гулял, пока не проматывал всех денег и, как всегда, на обратную дорогу выпрашивал у меня.

Все тот же — наш Рамазан!

Через полгода истек его срок. В тот же день, купив на вечерний поезд билет в Байсун, он появился у меня.

— Приглашай всех своих друзей!

— Что это ты еще хочешь выкинуть?

— Давай на прощание посидим в регистране! Я угощаю!

Отпросившись пораньше с работы, я с четырьмя друзьями отправился в ресторан «Зеравшан», где Рамазан уже ждал нас. Он сидел, улыбаясь, за длинным широким столом, уставленным разными яствами, а увидев нас, присвистнул с искренней обидой.

— И это все твои друзья? Бедняга! Ну и скупец же ты! Не бойся, у меня карман большой!

В тот вечер мы хорошо погуляли. И больше всех веселился Рамазан. Как только заиграл оркестр, он выбежал на середину зала и отплясывал до изнеможения. Да и танец его был похож на него самого: он то шлепал себя по коленям, отстукивая цыганочку; то шел по кругу в быстрой лезгинке; то, подбоченясь, тряс плечами, издавая какие-то выкрики; вопил, скакал, корчил рожи, прыгал, улыбался, хмурился, приглашал по очереди на танец сидевших за другими столиками девушек, и они, ничуть не смущаясь, выходили отплясывать с ним; Рамазан кружил вокруг девушки, гоготал, рыдал, пугал, умолял, серьезнел, печалился, радовался… Аплодисменты, смех, радостные крики…

Взгляды всех в ресторане были прикованы к Рамазану. Сегодня был его праздник, его торжество: забылись вчерашние печали, он снова в родной стихии, опять тот же неунывающий, веселый, простодушный Рамазан.

Выйдя из ресторана и простившись с друзьями, я поехал на вокзал проводить Рамазана. До отхода поезда еще было время, нам хотелось пить, и Рамазан под этим предлогом снова затащил меня в ресторан на вокзале. Сам он уже изрядно выпил в тот вечер. И вдруг стал изливать мне душу.

— Я тебе все скажу, слышишь… Все! Только не поверишь ведь, приятель. Знаю я, не поверишь! А жаль! Хоть на этот раз поверь!..

Вот что он мне рассказал.

В тот злосчастный день Рамазан действительно собрался ехать в Барнаул. В ожидании поезда решил пообедать в ресторане. За столиком познакомился с пожилым мужчиной, как оказалось, его попутчиком. Потом Рамазан помог своему новому знакомому поднести вещи к вагону — те злополучные чемоданы и несколько коробок. Перед самым отправлением поезда к ним в купе заглянули двое мужчин. Почувствовав, что за ним следят, сосед по купе стал слезно умолять Рамазана выручить его и признать часть вещей своими. «Пронесет, поделимся выручкой. Меня уже знают, поймают — не миновать мне тюрьмы. А у меня жена, маленькие дети. Вы молоды, вам простят». Простачок, добрая душа, Рамазан согласился, поверил пожилому человеку. И тут его окружили милиционеры. «Да, это мой багаж, — ответил он в замешательстве. — Все мое!» Оглянулся — а того мужика и след простыл, исчез, как в воду канул.

— Ну вот, я же вижу, что ты мне не веришь. Я так и знал, — говорит Рамазан разочарованно и, махнув рукой, добавляет. — Никто не верит.

— Почему всего этого ты не рассказал на суде?

— Говорил я на следствии, тысячу раз повторял. А следователь и слушать не хотел. Не верил. А что поделаешь, коль попался в руки с поличным? Попался — отвечай. Ведь все равно не отпустят, пожурив и похлопав по плечу? Да и следствие это, и предварилка — до чертиков мне надоели. А, думаю: будь что будет!

— Ну, дурак! Послушаться какого-то подлеца, мошенника… И надо быть таким идиотом? Да я бы, хоть убей, не поверил ему…

— А я вот поверил, дружище, что теперь делать? Сказал, что у него семеро детей, и все девочки. И что трое уже взрослые, и пора выдавать замуж, а он работает сторожем на заводе, и денег на содержание семьи не хватает, да еще жаловался на больную печень. Поглядел бы ты на него тогда — тоже бы поверил.

— Ну и получил награду за доверие! И тебе тоже надо было дать деру. Бросить все и бежать. Или уж сказать сразу, что эти вещи не твои. Голова ты, голова! Пусть бы все конфисковали. Тебе-то что!

— Тогда бы его поймали! Я же обещал его выручить. Это было бы нечестно с моей стороны.

— Ух-х! — я даже завыл. — Да пусть бы его поймали и посадили за решетку! Поделом ему! Нет, ей-богу, ты ненормальный, — слово он, видите ли, дал! Сироток пожалел — кто их, бедненьких, замуж выдаст!.. А что это был отъявленный негодяй, спекулянт высшей марки — тебе и невдомек! Они все такие жалкие…

— Это вам видней, писателям. Вы на язык остры, находчивы. Как не верить, когда убеленный сединами человек слезно умоляет помочь? Да, ладно, приятель, что теперь горевать — что было, то прошло и быльем поросло. На мир я и через решетку посмотрел, не повредило…

Обхватив руками голову, Рамазан сидел за столом и задумчиво смотрел в окно. Тихий, скромный. «Могут не нравиться его поступки, с ним можно во многом не соглашаться, но не любить его нельзя!» — подумал я.

А он, подмигнув мне, вдруг сказал:

— Сейчас подойдет новосибирский, может махнуть мне в Барнаул, а?

— Клянусь! — сказал я сердито. — Не быть мне мужчиной, если не сдам тебя в милицию! Хватит морочить голову!.. — Тут я взглянул на него пристальней: на лице у него было прежнее беспечное выражение, словно ничто и ничему его так и не научило. Я вдруг почувствовал, что устал и волноваться, и возмущаться. — А, ладно!.. — сказал я. — Езжай, куда хочешь! Только здесь больше не появляйся!..

Рамазан поднялся — и ушел. Когда поезд тронулся, сквозь перестук колес до меня донеслось знакомое: «Ч а н т р и м о р э - э!..» Ответ застрял у меня в горле. Поезд уже не остановить. Ни мне, ни Рамазану. Уехал Рамазан и теперь действительно не вернется!

Вдруг и люди вокруг меня, и весь шумный город показались мне серыми и скучными.

Рамазан в самом деле больше не возвращался. Я слышал от друзей, что живет он в Байсуне, женился на дочери дяди (мать, видно, уже поправилась). Построил себе дом и, поговаривают, собирается отметить рождение сына.

Прошлой осенью я был в Байсуне. Возвращаясь с приятелем из гостей, я проходил мимо базара. Приятель толкнул меня в бок.

— Узнаешь своего старого друга!..

Рамазан! Он стоял, засучив рукава, за прилавком, перед полным ящиком яблок и громко зазывал прохожих. Червячок у меня в душе закопошился: «Не случайно его тогда осудили…» И тут же оборвал себя: «Что поделаешь, нужно кормить семью, каждый крутится, как может».

— Говорят, в Барнауле яблок мало уродилось, не лучше ли туда поехать продавать, — сказал я, подойдя к нему сбоку.

— О-о! Кого я вижу! — лицо его засветилось улыбкой. — Я уж подумывал так поступить, да не было советчиков. А урожай у нас хорош — вся земля яблоками усыпана. Как говорится, яблоку негде упасть. Скоту скормить — душа болит. Лучше уж, думаю, так — не пропадать же добру, — Рамазан выбрал из кучи по два больших яблока и протянул нам с приятелем. — Попробуйте, таких и в райских садах не сыщете!

Мы немного постояли, поболтали о том о сем. Между разговором он все же продолжал зазывать прохожих, наполняя их сумки, карманы, а если не во что было положить, то просто клал за пазуху.

— А почему ты денег не берешь за яблоки? — поинтересовался я.

— Родственник отца, неудобно.

— А это?

— А это знакомая, соседка…

— Если тебе действительно их некуда девать, что ж не сдашь государству!..

— А что, я им должен? Дешево покупают!

— Ты же все равно даром отдаешь?

— Так то ж знакомым да родным.

— У тебя же в Байсуне чужих нет.

— Есть! — улыбнулся Рамазан. — Вот ты, например. Человек городской, ненашенский!

Вечером он принес к нам домой целую сетку отборных яблок.

— Какое-никакое, а ты все ж носишь звание поэта. Неприлично тебе, думаю, ходить по улице с авоськой, авторитет твой испортится…

«Авторитет испортится!» Это только Рамазан так может сказать!

Вот вам и Ра-ма-зан!

…Рамазан, друг, приятель, вот, по мере сил, я постарался рассказать о тебе. Не принимай близко к сердцу, если я где-то хватил лишку. Но, что поделаешь, таково писательское ремесло, нельзя иначе.

Если тебя интересует моя жизнь, то живу я по-прежнему — размеренно, спокойно. (По-моему, даже слишком!) Я не ною, не плачусь! Всего у меня хватает! И все же чувствую — чего-то не достает! Может, больших забот, беспокойства или чего-нибудь такого, что не оставит человека равнодушным… Я не удовлетворен собой, своими делами. Все, что я написал, — мне кажется мелким, ненужным, незначительным. Придя на работу — ожидаешь какого-то чуда и дома ждешь, и все напрасно! Порой хочется биться головой о стену — авось это что-нибудь даст!..

Эти стенания не жалобы, Рамазан, — а исповедь души!

Вчера ночью меня разбудил чей-то кашель. Я долго ворочался в постели, не в силах заснуть — за стеной слышался сильный, глухой кашель, звук такой, будто вбивают гвоздь в бетонную стену. «Не дочь ли?» — подумалось мне. Сон совсем пропал. Проснулась жена и, встав, пошла проведать дочь, которая спала в соседней комнате. Возвратившись, успокоила: «За стеной соседский ребенок плачет!» И в тот же миг я успокоился и заснул.

Почему так, Рамазан?

На прошлой неделе в полночь зазвонил телефон. Звонили из Байсуна. Оказалось, у моего земляка, живущего в Ташкенте, умер дядя, родные просили, по возможности, передать ему, что утром похороны. «Извините за беспокойство в столь поздний час, но уж не откажите в помощи!» И еще тысячу извинений за причиненное беспокойство, с пожеланием всяческих благ. С работы я возвратился усталым, время было позднее, и я решил про себя: «Племянник живет на окраине города. Утром похороны дяди, что я сейчас поеду к нему, что утром позвоню на работу — все равно на панихиду не успевает». Ясно, что не успевает, но…

Вот так, дома у меня стоит телефон! Каждый день усталый возвращаюсь с работы. Почему так, Рамазан? Как бы ты поступил на моем месте?

Один из моих друзей писателей, присутствовавший на твоем суде, как-то спросил меня: «А где этот твой приятель-чудак, который сам себя засадил за решетку? Чем занимается?»

А разве ты был чудаком, Рамазан? И сейчас тоже не изменился? Ты не меняешься. Но почему изменился я? Почему я стал таким? Почему я посмеивался над твоими сетованиями? Почему так и не сфотографировался с тобой, «не запечатлелся на портрете»? Будь у меня такой снимок, я бы теперь повесил его на самом видном месте.

Утром в субботу лень рано вставать, долго валяюсь в постели — это результат недельной бестолковой и бесполезной гонки, разных дел. Лежу неподвижно, оцепенелый, в ожидании какого-то чуда… Вот сейчас ты ворвешься в комнату. Неожиданно. Шумный, полный забот и тревог. Привезешь с собой яблок из своего сада. «Чантриморэ!» — скажешь ты, раскрыв объятья. «Каламакаторэ!» — отвечу я.

Что означают эти слова, Рамазан? Из какого они языка и в чем их смысл? Я не знаю, и ты тоже. Спросить бы у Шады-глухого, но его уже нет — умер в прошлом году. Что-то случилось с головой. Это после контузии. В войну получил.

Никого и ничего после него не осталось — ни детей, ни наследства. Остались только эти слова: «Чантриморэ! Каламакаторэ!»

Что они означают?

Мне кажется, это могли бы понять только мы двое — ты да я.

Перевод Камрона ХАКИМОВА.