Носитель судьбы

— Спокойно! Закончить битву! — крикнул Фьольсфинн, поднимая руки. — Опустить мечи! Это друзья!

Ему ответил ропот, который Драккайнен посчитал удивленным неудовольствием. Славные же приятели! Фьольсфинн протянул ему руку. Вуко колебался долю секунды, потянул время, перекладывая меч из руки в руку, а потом они пожали друг другу запястья по обычаю Побережья Парусов. Воины в куртках, украшенных знаком дерева, мрачно, но послушно отошли к лежащим на лестнице и на побережье приятелям. Над портом тоскливые крики птиц смешивались со стонами раненых.

Спалле медленно обернулся вокруг своей оси и упал на базальт, выпуская меч.

— Доктора у тебя есть? — спросил Драккайнен, пряча оружие и приседая подле друга.

— Аж четверо, — ответил Фьольсфинн. — Но, скорее, знахари. Сейчас придут.

Убитых было пятеро. Двоих убили Грюнальди и Варфнир, когда их брали в плен, на лестнице погибли трое, зато насчитали двадцать семь раненых, в том числе и четверо — тяжело.

Времени на обсуждения не было. Работали плечом к плечу, перемазанные в крови до пояса, поили лежащих успокаивающим отваром, накладывая швы, соединяя сломанные кости и деревянные лубки, подгоняя знахарей Фьольсфинна.

— Ты не отработал никакой лечащей магии? — спросил наконец Вуко.

— Только для крайних случаев, — ответил норвежец. — Боюсь применять к остальным. То, как я сейчас выгляжу, суть побочные результаты самолечения. Бывает так, что я могу кого-нибудь спасти, но он превращается в чудовище. Я не полностью это контролирую. Помоги-ка, тут внутреннее кровотечение. Похоже, он скоро умрет.

Драккайнен некоторое время бормотал по-фински, потом приложил растопыренную ладонь к грудной клетке умирающего гвардейца. Тело раненого напряглось и опало.

— Теперь перевяжи, — сказал Вуко, массируя ладонь, словно ударил его ток.

— Остановил кровотечение? — спросил Фьольсфинн.

— Попытался, — проворчал Драккайнен, глядя, как норвежец открывает глиняный сосуд и набирает что-то, что напоминало сахарную вату, и обкладывает этим рану. — Он или выживет, или нет. Не требуй слишком много. Я всего-то окончил курс военного парамедика. И что это такое?

— Гнездо одного вида насекомых, — ответил Фьольсфинн, обматывая раненого корпией. — Типа насекомых. Содержит антибиотики. Типа. Похоже на нашу паутину.

— Дай немного. Меня тоже кто-то клюнул.

х х х

А потом мы идем сводчатыми коридорами за человеком в плаще, с бесформенным, покрытым башнями черепом, спрятанным под капюшоном. Кто-то ведет наших коней, кто-то несет багаж. Спалле с сотрясением мозга путешествует на носилках, но он уже в сознании. Коридор встает над нами высоким сводом в путанице колонн и сложных геометрических линий пальмового узора на потолке. Гладкие стены отражают грохот копыт и наши шаги.

Внутри царит суровый холод готического собора.

Готика. Пик архитектурных достижений Средневековья. Истинная вспышка математики и строительного искусства, эпоха расчетов палочкой на песке и в головах, расчетов, которые должны были заставить миллионы кирпичей десятков причудливых форм сложиться, будто кубики лего, в стрельчатые формы, вознестись к небу и распределить друг на друга напряжение всей конструкции, чтобы строения пребывали вечно. Порой их возносили десятилетиями, передавая строительные тайны от поколения к поколению. Десятки лет.

Но тут нет кирпичей, нет расчетов, все будто отлито из текучего камня, гладкого, как стекло. Только время от времени встречаются здесь сросшиеся колонны, скрещенные ломанные поверхности сводов или ниши со ступенями, бессмысленно врастающие в потолки или боковой коридор, суживающийся в точку, как негатив башни.

Как если бы замок вырос, словно организм. У меня есть вопросы.

У меня много вопросов.

Дорогу нам освещают ряды кинкетов, в которых ползают голубые огоньки, похожие на газовые. Слишком много вопросов.

Перед нашим проводником открываются двустворчатые двери, и мы выходим на внутреннюю галерею. Видим внизу узкие проходы, нечто наподобие улиц, и еще больше крыш, башен, розеток, пинаклей и аркад, стен и готических окон. Больше арок, колонн и балюстрад.

Нас ведут лестницами, коридором, потом улицей. Она идет под наклоном туда, где тянется канава, но та не забита мусором. В подворотнях видны входы и деревянные щиты на цепях. Улица засыпана мелким снегом, нас минуют прохожие, но их немного. Укутанные в меха, похоже, спешащие по своим делам, они выходят из одних дверей и направляются в другие. Уступают нам дорогу, некоторые — приветствуют Фьольсфинна, но в том нет никакой униженности. Никто не падает на колени и не склоняется в нижайшем поклоне.

Еще некоторое время мы движемся переулками в тени стен, окруженных галереями, подворьями и крутыми улицами. Замок — почти город. Наиболее похожий на город из всего того, что я здесь видел.

А потом мы снова погрузились в лабиринт стен и кружили среди них, гладких, как стекло, между винтовых колонн и лестниц. Мы попали в небольшое круглое помещение, из которого нет другого выхода. Фьольсфинн подходит к шеренге покрытых украшениями кованных железных рычагов и сдвигает сперва один, а потом и второй. Где-то неподалеку раздается негромкий всплеск текущей воды и тарахтение, помещение вздрагивает и ползет вверх. Грюнальди и Сильфана приседают, хватаются за оружие, кони принимаются пофыркивать. Со стороны эскорта доносятся сдержанные смешки и хихиканье. Спалле садится на носилках и ощупывает бедро в поисках оружия, Сильфана вздергивает черные брови и одаривает меня вопросительным взглядом, сжимая рукоять меча. Мы и Фьольсфинн, а также и пятеро его людей сгрудились в круглом помещении, которое само куда-то едет. Мы стоим в конском запахе и в смраде тел, вспотевших под кольчугами и броней. Я качаю головой и успокаиваю их жестом ладони.

«Спокойствие. Не сейчас. Ждать».

Лифт идет вверх среди тарахтения и щелканья цепей.

— Замок стоит на склоне, с которого стекает водопад, — отзывается Фьольсфинн. В его голосе нет гордыни, как у ван Дикена. Скорее, гордость кого-то, кто проводит гостей по новому дому. — Потому у нас есть водяные колеса. Во всем замке есть система передач, колес и рычагов, которые с помощью воды двигают товарные подъемники, «журавли», лифты, открывают двери. Разгоняют черпаки, подающие снаряды к катапультам на стенах, меха и молоты в кузницах, мельничные жернова. Все это технология, которая существует здесь в той или иной форме. Я только соединил их в одну систему.

— Большинство эпохальных изменений — это известные вещи, соединенные в новую систему, — заметил я. — Обычно чтобы заставить людей меняться.

Он поворачивается ко мне и смотрит некоторое время с раздумьем.

— Ах, да. Доктрина невмешательства. Но она — доктрина исследователей. А я давно уже не исследователь. Не я нарушил ее. Теперь я — потерпевший кораблекрушение. Обитатель этого мира.

— Игрок?

— Я не принимаю участия в политике. Не пытаюсь захватить власть в стране или на континенте. Не смешивайте меня с теми. Это мой дом. Мое убежище. Шалаш потерпевшего кораблекрушение. У меня есть этот город, но здесь в большинстве своем обитают беженцы. И все здесь по собственному желанию. Давай по очереди. Сперва освойтесь, потом поговорим. У вас множество вопросов. У меня тоже.

Из коридора сквозь застекленные льдом окна видны террасы стен, лес башен и отвесных крыш — а дальше море. Все еще светит бледное солнце. Я щелкаю по круглой стеклянной плитке, что куда прозрачней, чем здешнее мутное стекло. Она отвечает высоким, напевным звуком хрусталя.

Передо мной отворяются следующие резные, в головках гвоздей двери, и мы входим в большую, светлую комнату. Сквозь ряды окон сюда врывается поток дневного света, посредине стоит огромный стол из черного дерева, обставленный креслами с высокими спинками, и камин, в котором можно испечь целую овцу. Перед камином — небольшой резной столик, несколько кресел и меха, брошенные на пол. Очень мило.

— Там спальня. — Фьольсфинн показывает на стену, покрытую резными панелями. Говорит на языке Побережья. — Три с одной стороны, три — с другой. Каждая с туалетом и ванной комнатой, еще есть большая ванна и сауна. Люди обычно прибывают группами и сперва чувствуют себя не в своей тарелке, хотят жить вместе. Тут мы оставим ваши вещи и сойдем вниз. Вы увидите, там выход в город и конюшни, куда поставят ваших коней.

Все это немного напоминает вселение в отель. Мы устали с дороги, отводим и успокаиваем скакунов, а потом вносим свои вещи в комнаты у столовой. На столе появляется несколько бутылок и кувшины с пивом, мясо, хлеб и сыры. Перекус за счет отеля. Я не могу дождаться, пока нас попросят заполнить карточки постояльцев, чтобы наконец получить возможность пойти в душ и встретиться в баре на пляже. Я чуть было не вручаю в конце разговора Фьольсфинну серебряную марку.

Он предлагает встретиться у себя через час и оставляет нас одних.

В гостиной, что выглядит так, будто целиком вынутая из оперетки о короле Артуре.

Мы моемся в горячей воде — мне уже не приходится инструктировать экипаж, как действуют краны, поскольку такие же были и на драккаре. Мы переодеваемся, едим, пьем пиво.

— И что теперь? — спрашивает Грюнальди. — Я тебе рассказывал, как оно здесь. Посмотри только на все это. Еда слишком хороша. Вода слишком чиста. Дома слишком велики. Тот сад, который я видел, тоже слишком красив. Это неестественно. Скажу тебе, — он тычет в меня обгрызенной костью, — что этот Песенник — как морская плоскуда, подманивающая в глубинах рыб красивыми огоньками. Эта еда: ты нюхал, пробовал и говорил, что она неотравлена. Но я не знаю, сумеем ли мы вообще проснуться утром. В моей комнате растут цветы! Зимой! Кто мог бы выстроить нечто подобное? Сколько нужно денег и времени, чтобы натесать столько камня!

— Ты чувствуешь себя странно? Как тогда, в саду? — спрашиваю я.

Если у Грюнальди и правда аллергия на магию, он бесценен. Прекрасный, живой датчик.

— Нормально. Я плыл по бурному морю. Мы высаживались на скалах. Я взбирался по стене. Убил одного мужа и трех свалил. Меня сбили с ног. Потом мы сражались на набережной. Я получил стрелой в спину. Вышли почти целыми, но теперь у меня перевязанная рука. Я знаю таких, кто жаловался бы и при меньших ранах. Но мне не сдавливает глотку, как тогда. Я говорю и думаю ясно.

— Мы приплыли сюда, чтобы найти способ против короля Змеев. И если нам удастся, ледяные корабли поплывут на помощь Дому Огня, едва лишь сойдут снега. Сила, которая позволила воздвигнуть этот город, может нам пригодиться, если мы хорошо разыграем нашу игру. Из того, как этот человек себя ведет, я полагаю, что тех Песенников он ненавидит.

— У тебя в стране люди выглядят как он? — неуверенно спрашивает Сильфана.

— Естественно, нет. Его изменила сила местного урочища, — отвечаю я. — Сделаем так: я пойду и поговорю с ним, а вы оставайтесь тут и отдыхайте. Раненные вы мне никак не пригодитесь. И вы не понимаете того языка, на котором я с ним стану говорить.

Я переодеваюсь. Надеваю свежее белье, выстиранные штаны и кафтан. Не из-за Фьольсфинна — это место так на меня действует. И не из-за какой-то там магии Ледяного Сада, но из-за чистых, сверкающих полов, гладкой мебели, горячей воды.

И из-за мыла в брусках, похоже, что с каким-то ароматизатором.

Из всего оружия беру с собой только нож: подвешиваю его на ремне под мышкой под кафтаном. Они смотрят удовлетворенно, когда я несколько раз на пробу вынимаю клинок — коротким резким движением, родом из Sevillana Sąuola des Armas Blancas.

Еще я беру трубку, и мне нет дела, испытает ли скандинав шок.

А потом меня провожают по каменному зеленоватому полу, где естественные жилы минерала складываются в геометрические узоры, переходами и дворами, куда-то на вершину замка.

На всякий случай я призываю Цифраль.

х х х

Вели его два человека, один из которых выглядел как типичный обитатель Побережья Парусов: в кожаных штанах и шнурованной шерстяной куртке с капюшоном, подвязанной поясом, а второй, похоже, был наряжен в мундир личной гвардии Фьольсфинна, в тунике с нашитым знаком дерева, наброшенной на кольчугу, и в шлеме с наносником и широкими нащечниками.

Фьольсфинн принял его в круглой комнате, в которой запросто можно было бы организовать концерт или публичное наказание. В диаметре она была метров тридцати, камин в одной из стен был размером с пещеру; в сверкающих плитах проделаны насыпанные щебенкой углубления, в которых росли декоративные кусты и деревья, с противоположной стены шептал небольшой водопад, стекающий в идеально круглый прудик и струящийся через комнату по руслу из лоснящегося базальта. Над головой стену опоясывала антресоль с библиотекой, полной томов, а над всем этим возносился купол из шестиугольных хрустальных плит, за которыми виделось небо и густеющие тучи.

Фьольсфинн сидел в одном из глубоких кресел подле камина. Он встал, увидев его.

— А где слоники? — с интересом спросил Вуко. — В вольере?

Норвежец указал на второе кресло, но никак не отреагировал. Впрочем, по его изуродованному лицу ничего было не прочесть.

— Я тоже с детства мечтал, чтобы у меня были слоники. Светло, просторно, водопад, пруд, растения, — Вуко вынул трубку из кармана кафтана.

— Я выстроил себе укрытие, — пояснил Фьольсфинн. — Место, в котором я мог бы спокойно дожить свои дни, пытаясь познать этот мир. Без вмешательства, которое так тебя раздражает. Но пока что я хотел бы отойти от «Сердца тьмы». Мне не нравится окончание. Особенно в киноверсии.

— Ты хотел бы отойти от «Сердца тьмы», потому что тебе не нравится окончание… — перефразировал Драккайнен, уминая табак и пытаясь, чтобы тон его прозвучал как можно более терапевтически.

— Мы приносим в этот мир собственную историю. Топосы, мифы. А он ими кормится. Так, будто у него закончились собственные — вот такая у меня теория. Сейчас мы оба играем в Курта и Уилларда. Я сижу среди туземцев и вроде бы создаю тут какую-то безумную утопию, а ты прибываешь извне, чтобы навести за мной порядок. На самом деле я не создаю никакой утопии. Я просто вырвал себе небольшой надел земли на обочине, чтобы жить спокойно. Я не Курт. Меня не интересует экзистенциальная сторона человеческой природы, и я не ненавижу цивилизацию. Ни нашу, ни эту. Мрак и ужас не сгущаются надо мной. Меня интересует ксеноэтнология. Природа этого мира. Она опасна, но интересна. Я хочу знать, как она действует, и наблюдать за нею.

Он покачал головой.

— Мы должны задавать себе вопросы. Тогда постепенно нам все объяснится.

— Хорошо, — согласился Драккайнен. — Что это за замок? Ты его выстроил?

Фьольсфинн встал и провел Вуко на другую сторону помещения. Между кустами, мостиком над ручьем, к круглому каменному столу. В самом его центре в углублении стоял резной хрусталь размером с яблоко, опирающийся одной гранью в стол, накрытый прозрачным куполом. Выглядел он как огромный бриллиант, вот только стоял так, словно издевался над силой тяготения.

— Это зерно. У меня было два таких, когда я вылез изо льда.

— Зерно?

— Содержит в себе замок. Ты должен найти небольшой действующий вулкан и бросить в кратер. Случится взрыв и извержение. Но каждый выплеск лавы, каждая вулканическая бомба будут иметь свою цель. Замок. Зерно придает вулкану цель. Едва только лава остынет, через два-три месяца ты можешь приплыть и войти. Он будет готов под ключ. Достаточно вставить двери и внести мебель. Сдвинуть то, что должно быть подвижно, и сокрушить тонкий, как бумага, слой скалы, которой прирастет к стенам. Готовый замок, зачарованный в зерне. Программа, которую пробудит вулкан и заставит замок родиться. Естественно, тут есть и ошибки. Целые коридоры и участки, ведущие не пойми куда, перевернутые лестницы, невозможные фигуры и двери на потолке. Бывает и так. Но есть еще и ванные комнаты, целиком отлитые из базальта и алебастра, в которых течет вода, есть горячие источники и водопад, струящийся между стенами, в каналах, которые только и ждут водяных колес, есть расщелины в скале, которыми газ добирается прямиком до ламп, и воздуховоды для горячего воздуха. Замок — прекрасная вещь, когда кто-то чувствует для себя угрозу. Материализация потребности в безопасности испуганного разума. Я был ослеплен, а потом кинут в океан и заперт в ледяной горе. Была зима. Я же был льдом. Слепым и мечтающим о замке, который бы меня защитил. Месяцами я пребывал в летаргии, в ледяной тьме, и снились мне полы, башни и галереи. Я знал каждый излом стены и каждую комнату. Это продолжалось так долго, пока замок не вырос полностью в моей голове. Я думал и о льде. Я был льдом. Понимал лед. Мог приказывать льду появиться. А потом мог его формировать. Создавая изотопы с разными характеристиками. Я мог сделать так, чтобы он перестал таять. Мог сделать из него себе глаза и начать видеть. А когда — эоны сенсорной депривации спустя — я настолько овладел льдом, что сумел приказать ему растаять и освободить меня, в каждой руке я сжимал зерно. Дрейфовал на льдине с зернами в руках, пока не приплыл сюда.

— Я был деревом, — сказал Драккайнен тоном человека, который сравнивает впечатления от отпуска.

— Прости?

— Ван Дикен проткнул меня копьем и превратил в дерево. Несколько недель деревом я и оставался. Деревом, понимаешь? Не знаю, какого именно вида. Лично я зову их ясенями, но наверняка научное их название другое. Это ведь не земные деревья. Оно немного походило на оливу.

— Ван Дикен… Это он меня ослепил. Еще на станции. Я сказал ему, что он преступник. А он крикнул, что я слеп, и мои глаза взорвались.

— Вероятно, марстония псевдолистовая, — вспомнил Драккайнен. — Так оно называется. Итак, ты кинул это вот в вулкан, а тот взорвался, и лава сформировала тебе весь город. Вместе с туалетами, каминами и горгульями на крышах. Все потому, что ты ранее думал о замке?

— Верно.

— Понимаю.

— Вот так просто?

— Я живу здесь уже с полгода. Что случилось на станции?

— Нет. Теперь моя очередь. Что с остальной частью экипажа? Со «спасательной группой», о которой ты писал на могильных камнях?

— Нет никакой такой «остальной части». Вся rescue team[6] — я.

— Послали тебя одного? Не верю. Агентство так не работает. Это против всяких правил и здравого рассудка.

— Смотря какое агентство. То, о котором ты говоришь, не могло уже послать никого. Политика. Мидгард нынче — запретная зона. Империализм не пройдет. Ни в какой форме, а особенно в межпланетной. Мы ведь едва-едва выиграли войну, и теперь нам стыдно. Очень по-европейски. Будем спасать вселенную от подлого человечества. Официально программа закрыта. Как и автоматическое наблюдение. Нам даже запрещено приближаться к этой орбите. Но неофициально есть желание понять, что здесь происходит, и скрыть следы. Не спрашивай, отчего таким образом. Потому что так захотели комиссары.

— Дюваль и я отсылали рапорты. Пока существовала станция. При помощи бионических передатчиков вроде радиолярия со стратосферным модулем; обычный воздушный шар с гелием. Наверное, именно потому они хоть как-то работали.

Он замолчал на миг и поправил кочергой дрова в камине. Небо над хрустальным куполом затянуло тучами, похожими на пожелтевшую вату, через ряд высоких окон на одной стене, открытых на террасный садик в японском стиле, было видно, как большими хлопьями падал снег. По морю уже поплыли тонкие ковры тающих хлопьев.

— Я выгнал акевитт. Настоящий, датский, из ненастоящих груш. Порой я делаю себе фрикадельки. Такие крупные, норвежские. А еще — шведский котбуллар. А еще яблочный пирог и сельдь в сладком соусе. Тут сельди нет, потому я мариную другие рыбины. Собственно, псевдорыбины. У сельди не должно быть конечностей, даже остаточных. Нет здесь перца и корицы, даже их лук — не совсем лук. Этого мне не хватает, но это — Скандинавия моего детства. Потом все это так или иначе оказалось запрещенным. Не знаю, что происходит сейчас, да и знать не желаю. Даже ностальгия моя какая-то идеализированная. Мне не слишком-то хочется тосковать, с тех пор как у меня есть этот замок. Да раскуривай уже трубку, я принесу акевитт и рюмки.

Он поставил на стол бутылку из бесцветного стекла, умело выдутую, со стеклянной грушкой, висящей внутри на хвостике. Драккайнен вспомнил, что когда он был ребенком, его отец получил точно такую же от одного норвежца и потом утверждал, что жидкость внутри была неописуемо отвратительной. Вот только у Ааки ровно такая же проблема была с ракией. Он порой пил ее, чтобы не показаться хорватам слабаком, но на самом деле любил только финскую водку.

Фьольсфинн налил напиток в рюмки, в воздухе разнесся странный запах, несомненно фруктовый, но до груш ему было далеко. Бутылка покрылась инеем. Драккайнен притронулся к ней, поднял и поглядел на виднеющуюся внутри грушку.

— Она изо льда, — заметил.

— Из полустабильного льда. Я назвал его «лед-4». Говорю же, я мастер льда.

— Кристаллическая форма Н₂О? Сколько может быть комбинаций кристаллической сетки, даже если переставлять атом за атомом?

— Н₂О с небольшим добавлением магического фактора «М». Даже обычный лед может быть несколькими десятками разновидностей снега, он может быть твердым, как стекло, или мягким, как пластилин. Все зависит от физических условий. Скажу так, что мы можем заменить температуру и давление другим фактором, более контролируемым.

Они выпили по ледяной рюмочке холодного напитка. Драккайнен чутко глядел на кадык Фьольсфинна, и проглотил алкоголь с минимальным запозданием. Вуко улыбнулся с усилием. Ааки был несомненно прав. Отвратительно. Но отец Драккайнена часто бывал прав. Таков уж он был. Слишком бунтующий и асоциальный для скандинава, слишком рассудительный и холодный для славянина. Вуко нес по миру его проклятие — спокойный индивидуализм и вечное несогласие с абсурдом. И он тоже часто бывал прав.

— Люди Огня не сдаются, — пробормотал он себе под нос.

Выпил до дна и поставил рюмку. Фьольсфинн кивнул и налил им еще по одной.

— Фактор «М». Сперва на это наткнулся Лезерхазе. Привез целый контейнер электронных гаджетов. Самых разных: плееры, компьютеры, GPS, игровые консоли и целый набор специальных микропроцессоров с датчиками и индикаторами, спроектированными так, чтобы, портясь, они показывали, отчего так произошло. При нормальных условиях это были бы «пингующие машины». Эдакий небольшой грант рядом с остальными исследованиями от «Нисима Байотроникс». Оказалось, что они некоторое время работают — пока остаются герметичными, в вакуумной упаковке. Он раскладывал их в разных местах и проверял, что происходит. Так он нашел урочище. Сперва его лишь интересовало то, что электроника там портилась быстрее. Герметичные упаковки рвались, прокладки портились. А потом начались материализации. Не знаю точно, что случилось, поскольку Лезерхазе сперва полагал, что сошел с ума, и какое-то время это скрывал. Видел людей с Земли, по которым он тосковал. Как материальных призраков. Разговаривал с ними, занимался любовью с женщинами, которые остались в миллиардах километров отсюда, но был убежден, что сходит с ума. Потом принялся экспериментировать. Сперва разводил небольшие костерки силой воли, материализовал какие-то шоколадки, которые съедал, приказывал камням превращаться в гвозди. А потом рассказал нам об этом. Материализовал бутылку виски «Олд Барли» и принес на станцию. Все были удивлены. Разумеется, мы не поверили. Безумец. Вот только каждый из нас ежемесячно проходил тесты под руководством Пассионарии Калло. Мы ведь цивилизация тестов и процедур. Если кто-то ставит крестики в нужных квадратиках и из листка следует, что ты нормален, то это значит, что ты здоров, даже если видишь гномов и разговариваешь с бабушкой-покойницей. Кстати сказать, проводили эти тесты, как при царе Горохе, с формулярами и карандашами. Потому мы принялись исследовать гномов.

Он налил еще по рюмочке грушовки. Драккайнен с усилием проглотил слюну, но подумал, что если напиток протиснется сквозь пережатое горло, внутри хуже не станет.

— Мы были бандой ученых. У таких только два пути, когда они натыкаются на что-то, противоречащее научному материализму. Они или отворачиваются спиной, закрывают уши, глаза и повторяют: «Артефакт, артефакт, не существует, случайно, несущественно, не согласовано, не существует». Или поспешно выдумывают академическую теорию. Возникли «креативные поля», «интенционная трансмутация», «тавматургические метареальности». Магия, наряженная в академическое бормотание, сразу же сделалась приемлемой. Естественно, все эти теории появились вместе с наспех сколоченной терминологией, потому что, как и говорю, нам не хватало лишь «семантических дериватов». Оттого я допускаю, что никто не мог понять из наших рапортов ничего разумного, кроме того, что на станции «Мидгард II», возможно, обнаружили серьезную колонию грибов, похожих на псилоцибы. Теории шли все дальше, за ужинами властвовали «неоплатонические постулаты», «гиперкреация» и всякое такое. Пришли к выводу, что урочища — это места, в которых мир обретает истинную, свободную от псевдообъективизма, форму. Они соединены с реальностью платоновской идеи, другими словами — это выход из пещеры материализма. Это места, в которых все может сделаться всем, достаточно только сформировать это своей волей. Это была лишь одна из теорий, а они сколотили их штук семь и ругались вокруг них. Оказалось, что когда мы принесли на базу землю из урочищ, растений, грибов и проб, то начали творить чудеса на месте. Исследовательский персонал бросал в воздух файерболы, превращал птиц в камни, ван Дикен, совершенно фанатичный атеист и чокнутый, ежедневно производил чудеса Иисуса, превращал воду в вино, ходил по воде, размножал хлебы и рыб, за едой проводил пародию на мессу и превращал жаркое в тарелке Дюваля в кусок сырого мяса, а вино в кровь, главным образом, чтобы его поддразнить, потому что оказалось, что он верующий.