Мой Балканский рубеж. Исповедь русского добровольца

* * *

На моих глазах ранило и Сашку К. Этого парня я встречал еще в Москве, где он обивал пороги патриотических редакций, прося помощи в организации выезда в Югославию. Не помню, чтобы он интересовался суммой жалованья, сроками контракта и прочими условиями. Он просто очень хотел уехать в Югославию. Уехать, чтобы воевать на стороне сербов.

В этом бою Сашка, как и все мы, отстреливался, лежа за каменным бруствером. Когда плотность огня мусульман заметно увеличилась, пробрался к палатке, где находился серб с рацией. Попросил сообщить нашим в казарму обо всем, что здесь творится. Возвращался короткими перебежками, не забывая придерживать рукой как всегда лихо заломленный черный берет. До своего места за каменным бруствером он не добежал какой-то десяток метров. Мусульманская пуля ударила его в голову. Ребята перетащили Сашку в палатку, наскоро перевязали. Пуля, по-видимому, задела какой-то важный нерв; он почти перестал видеть. Когда пришел приказ отходить, Сашку вели под руки. Я запомнил его белое, как лист бумаги, лицо и широко раскрытые, но ничего не видящие глаза.

* * *

Ранен и Владимир Р., бывший офицер, прошедший горно-егерскую подготовку. Он сильно оглушен разорвавшейся поблизости миной, осколки камня посекли его лицо. Похоже, у него порваны барабанные перепонки.

Знал ли Владимир, ползая по горным склонам на учебном полигоне, где пригодятся ему эти навыки?

* * *

Показательно, что Сашку К. мусульманская пуля достала сзади. В тот момент, когда он двигался в сторону своего места за каменным бруствером. Выходило, стреляли уже с тыла. Значит, на тот момент мы были окружены, или почти окружены. Тем не менее, все последующие атаки неприятеля мы отбили, и с достоинством, только по приказу сербских командиров (могли бы и на контратаку подняться), отошли. Вывод несложный: или наступавшим что-то помешало реализовать до конца свои планы, или мы расстроили эти планы своим остервенелым сопротивлением. И, конечно, не обошлось здесь без Божьего Промысла, без Ангела-Хранителя, без участия Высшей Справедливости.

* * *

Очень по-разному вели себя наши парни в бою. Кто-то материл наступающих, демонстрируя знание всех тонкостей бранного искусства. Кто-то непрестанно курил. Кто-то насвистывал. Слева от меня лежали двое моих земляков – уроженцев земли тульской – Максим М. и Андрей X. Молодые, симпатичные, недавно отслужившие армию ребята. Они воюют без суеты, с достоинством, деловито, как будто занимались этим всю свою жизнь. При этом умудряются незло подтрунивать над соседями и над самими собой. За время боя я несколько раз слышал их заразительный смех. Такими земляками можно гордиться. За свой левый фланг в том бою я был абсолютно спокоен.

Всех удивил Сашка Ф. – склонный к полноте, флегматичный орловский парень. Первую половину боя он исправно поливал огнем причитавшийся ему сектор обстрела. Ближе к десяти внимание мусульман переключилось с правого нашего фланга, где как раз находился Сашка, на фланг левый. Сашкину позицию перестали обстреливать. Этой паузой он распорядился весьма своеобразно. Пристроил под голову подсумок с автоматными рожками и… заснул. Заснул в то время, как в считанных метрах слева от него вовсю трещали автоматы. Орловский двадцатипятилетний парень мерно похрапывал на камнях в боснийских горах в разгар боя! Хватит ли фантазии, представить на месте орловского Сашки «доблестного» янки, математически-умного немца, засушенно-вышколенного англичанина?

Меня же к середине боя разобрал жуткий аппетит. Пришлось ползком пробраться в палатку, соорудить нечто вроде бутерброда из пайкового копченого сала и хлеба. Подняв, между делом, голову, увидел: стены палатки зияют доброй дюжиной дыр – отметин мусульманских пуль[13].

* * *

Моим самым близким соседом «по брустверу» в том бою был Серега-Пожарник. Сначала он, вжавшись в мшистые камни, молча обстреливал, ориентируясь на вспышки выстрелов и мелькающие силуэты, отведенный ему участок неприятельской стороны. Израсходовав пару рожков, оторвался от приклада, повернул ко мне удивленное лицо с по-детски округлившимися глазами. Тихо пояснил: «Ни хрена не вижу… Все, что дальше мушки – плывет… Какие-то лохмотья серые…»

В этом признании не было страха, скорее какая-то удивленная виноватость, но и она моментально сменилась вполне конструктивным: «Давай, пока у меня эта ерунда не пройдет, я тебе рожки набивать буду…».

Предложение оказалось актуальным. Готовые, заряженные заранее, магазины к автомату у меня к тому времени уже заканчивались, а отвлекаться на их снаряжение значило оставить без внимания свой сектор обстрела. Понятно, теперь к своему «подшефному» участку мусульманской стороны пришлось прибавить еще и территорию, которую до недавнего момента обстреливал Серега.

А еще минут через пятнадцать мой сосед по брустверу поразил меня откровением, смысл которого я буду переваривать, похоже, еще очень долго. Ни с того, ни с сего, оторвавшись от своего монотонного занятия, он выдал: «Ты знаешь, мне сейчас кажется, что у нас с тобой сегодня все нормально будет, не ранит, не убьет… И, вообще, мы долго жить будем…»

«Правильные у тебя, Серега, ощущения…», – только и оставалось мне ободрить своего предельно откровенного соседа[14].

* * *

После часа дня подошло подкрепление – все наши, кто находился в это время в казарме. Похоже, до последнего момента никто из них не представлял, что здесь творится. Наверное, с таким трудом переданный по рации сигнал был оценен то ли как шутка, то ли как следствие излишней драматизации ситуации. Введение в бой для них началось еще на полпути, когда мусульмане обстреляли грузовик. У машины пробиты скаты, чудом остался невредим водитель-серб. Кабина прошита пулями в нескольких местах.

Вряд ли кто из приехавших готов был увидеть то, что открылось им на нашей позиции. Громадные ветки деревьев, срезанные осколками мин, масса воронок, изрешеченные пулями палатки, наконец, перенесенный за палатку, испачканный густой темной кровью бездыханный Костя Богословский.

Поразил питерский доброволец Сашка К., в гражданской профессии школьный учитель. Не обращая внимания на посвистывающие над головой пули, он снял каску (вторая после Кости Богословского каска в нашем отряде), опустился на колени, достал из-за пазухи тоненькую ветхую книжечку, начал читать молитву.

Обратил внимание, как изменились лица казаков. Раньше они несли на себе печать бравады, превосходства, надменного самодовольства. Теперь все это как рукой снято. Я увидел хорошие русские лица. Чуть растерянные, немного удивленные…

* * *

Символично, что на протяжении всего времени боя за высоту Заглавок над этой высотой реял… российский имперский черно-желто-белый флаг.

Похоже, это полотнище уже застолбило свое место в вечности как будущий экспонат музея новейшей российской державной истории.

Стяг привез в Югославию Володька Бес. Тот самый одинцовский парень, успевший в свои двадцать с небольшим не только отслужить срочную службу, но и хлебнуть Приднестровья. Знаю, что этот флаг он купил на собственные деньги на одном из патриотических митингов в столице.

Чем руководствовался этот парень, когда брал его, отправляясь в Югославию? Вряд ли исходил он здесь из каких-либо стратегических и конспирологических расчетов. Тем более не мог представлять сценария событий, в которые предстоит окунуться. Скорее всего, подчинился какому-то внутреннему разумению, а, точнее, здоровому имперскому и национальному инстинкту, который присутствует в сознании каждого «правильного» русского человека, независимо от воспитания, происхождения и профессии. В обычное время этот инстинкт дремлет, а то и откровенно дрыхнет, и только в момент исторической актуальности, в «час икс» звучно заявляет о себе. Для Володьки Беса и его флага «час икс» грянул 12 апреля 1993 года на высоте Заглавок.

Между прочим, флаг этот он хранил не в своем рюкзаке, а во внутреннем кармане куртки, служившей ему доспехами все время югославской «командировки», фактически на груди. С этим флагом ходил в разведку, стоял в караулах, ел и спал.

Во время всем нам памятного восьмидневного горного рейда Володька этот флаг потерял. Пропажи хватился ближе к вечеру. Не испугался, не поленился по следам один вернуться, отвергнув, кстати, наши предложения о помощи, к месту последнего привала и отыскал флаг в подтаявшем под горным солнцем снегу.

За пару дней перед сражением на Заглавке флаг укрепили на самодельном флагштоке на дереве в центре нашей позиции. Представляю, какие комментарии были по этому поводу у мусульман и их зарубежных инструкторов (чаще всего это турецкие военспецы), наблюдавших за высотой через свои бинокли.

Покидая, согласно приказу сербского командования, позицию на Заглавке, флаг мы сняли. Как и полагается боевому знамени, все его полотнище было в дырах от пуль и осколков[15].

* * *

Досадно, что высоту, которую мы отстаивали в неравном бою шесть часов, пришлось оставить. Таков приказ сербского командования. Досадно, потому что боеприпасов у нас еще оставалось достаточно, да и помощь подошла немалая – почти три десятка наших.

Но приказ есть приказ. Обсуждать его не положено. Уходили с высоты организованно, с достоинством. Патроны, которые не смогли взять с собой, сложили в костер. В первую очередь вынесли завернутое в одеяло тело Кости Богословского, вывели под руки Беса и Сашку К. Высота Заглавок, наша былая позиция, провожала нас трескучим салютом рвавшихся в костре патронов.

До казармы добирались раза в три дольше обычного. Грузовик с пробитыми скатами и поврежденным мотором тянул еле-еле. Сербы рассказали о недавних попытках мусульман перерезать дорогу, предупредили о возможном нападении на машину. Тент с кузова грузовика пришлось снять, иначе было бы неудобно отстреливаться. Ехали, держа наготове автоматы со снятыми предохранителями. Молча. Посередине кузова на одеялах лежал Костя Богословский. Его лицо очень повзрослело после смерти. Рядом со мной ерзал на скамейке ставропольский казак Володька-Кишечник. Еще в начале дороги, встретившись со мной взглядом, он прошептал:

– Не могу… Крыша едет… Кажется, сейчас начнут стрелять… То ли из-за того камня. Видишь, там… То ли из-за тех деревьев… Ничего не могу сделать. Кажется, начнут стрелять, и меня завалят. Не могу…

И это говорил Кишечник. Тот самый, от скабрезной похвальбы которого мы все уже порядком устали. Позировать в папахе, в ремнях, с оружием перед объективом заезжих телевизионщиков – это одно. Почувствовать собственным позвоночником ледяное дыхание смерти – совсем другое. Но вины ставропольского казака здесь нет. Это только в толстых книгах пишут, как человек распоряжается своими нервами. В жизни все куда сложнее.

– Соберись, – так же шепотом сказал я Володьке и ощутимо ткнул его кулаком в бок.

Кажется, он понял меня правильно.

Только сейчас ясно: лишь по чистой случайности – на обратном пути мы не попали в засаду. Более того, по дороге нас даже не обстреляли[16].

Выехавшие на полчаса раньше санитарные машины, в которые были загружены Володька Бес, Сашка К. и десяток сербов, раненых на расположенных неподалеку позициях, были попросту расстреляны мусульманами. Почти половина сербов, находящихся в «санитарках», были убиты. Володьке и Саше просто повезло живыми доехать до госпиталя.

Удивительно, но эмблема Красного Креста на бортах машин стрелявших нисколько не смутили. Говорят, что подобные вещи случались и раньше. Неужели это – обычная реакция местных мусульман на крест? Даже если этот крест красного цвета и помещен в белый круг?

Именно в момент обстрела сознание вернулось к Володьке Бесу. Его реакция на происходящее была своеобразной. Он вытащил четыре «лимонки», что были у него в карманах, положил их рядом, одну зажал в руке, готовый в любой момент другой рукой рвануть кольцо.

Серб, встретивший машину в госпитале, рассказывал потом, каких усилий стоило ему убедить «маленького руса» разжать кулак и отдать «ручну бомбу». При этом глаза Володьки были полузакрыты и язык шевелился еле-еле. Похоже, он был всерьез настроен подорвать себя и предпочесть смерть мусульманскому плену. Как тут не вспомнить ранее изрядно затертый, а ныне незаслуженно забытый лозунг «Русские не сдаются!».

* * *

Перед загрузкой в камион (так по-сербски называется грузовик) подошел к землякам-тулякам Максиму М. и Андрею Х. Кажется, это был тот самый случай, когда молчание является единственно верной и самой искренней формой человеческого общения. Разумеется, для людей очень близких, объединенных чем-то большим и серьезным.

Не мог не обратить внимания, как после боя просветлели лица у ребят, как изменилось выражение их глаз. Помпезно звучит, но на лицах моих земляков в этот момент лежала печать подвига. Это были лица героев, подсвеченные изнутри высокой отвагой и готовностью к самопожертвованию. Хотя не уверен, смог ли бы самый современный фотоаппарат точно отразить это их состояние.

Неожиданно Максим спросил:

– А ты знаешь, кто нам сегодня помог?

При слове «нам» он сделал движение головой, будто очертил круг, в который вошли Андрей, я и он сам.

Мне оставалось только пожать плечами.

Чуть выждав, будто проговаривая про себя все, что нужно сказать вслух, Максим пояснил:

– Нас Матронушка сберегла… Как земляков… Как тех, кто за правое дело, за веру православную…

Я как-то опешил от услышанного.

Про Матронушку слышал. Знаю, что это – русская святая, блаженная старица, уроженка тульской земли. Знаю, что, слепая от рождения, она обладала уникальным духовным зрением, даром прозорливости, помогала даже после смерти многим людям в разрешении больших и малых бед.

Слышал… Знал… Только сам ни разу к ней за помощью не обращался. На ее могиле на московском Донском кладбище был единственный раз, случайно и не в качестве паломника, а скорее как праздный ротозей.

Если верить Максиму, теперь Матронушка сама напомнила о себе. Вернусь домой, непременно узнаю как можно больше о знаменитой блаженной старице. Наверняка и книги какие-то ей посвященные уже изданы, и племянник мой, человек глубоко верующий, к тому же всерьез интересующийся историей, обязательно что-то сможет рассказать по этой теме.

Все сделаю… Хотя стыдно, что в свои тридцать с немалым хвостиком лет я почти ничего не знаю о великой русской святой, своей землячке. Я со своими двумя «верхними» образованиями не знаю, а мой однополчанин, с грехом окончивший десятилетку, о ней знает, ее почитает.

Вернусь, во что бы то ни стало займусь православным самообразованием.

* * *

Все-таки современная война, облик и характер которой определились за последнюю сотню лет, это особенная война. Совсем не та, «с которой имели дело» люди двести, пятьсот, тысячу лет назад. Иногда кажется, будто в той войне люди имели куда больше возможности для самовыражения, для демонстрации своих физических и моральных качеств.

Такие мысли назойливо вертятся в голове, когда вжимаешься в землю, которая ходит ходуном от ближайших разрывов снарядов. Единственный осколок от такого снаряда может запросто отнять у тебя жизнь. А это значит, что всякие там мужество, героизм, решительность, не говоря уже о навыках единоборств и элементарной физической силе, так и останутся нереализованными. Никогда не реализованными. Навсегда не реализованными.

Между прочим, артиллерия – далеко не единственное и не самое масштабное средство ведения современной войны. Возможности уничтожения людей на расстоянии в громадных количествах совершенствуются с каждым годом. Соответственно, места для фехтования, штыкового боя и прочих проявлений молодецкой удали остается все меньше, точнее, совсем почти, не остается.

Захочется человеку «погеройствовать», «рванет» он на ближайшую войну, попадет почти на передовую и будет ждать, концентрируясь, терзаясь и мучаясь, «своего боя», когда он раскроется и проявится. А вместо боя… прилетит снаряд, упадет бомба, шлепнется мина. И все…

Пакостные мысли. Надо бы их гнать подальше. Или вспоминать в утешение, что для добровольца главное концентрированное выражение мужества – это сам факт принятия решения «ехать на войну». Слабое, впрочем, утешение.

Первым, кто встретил нас на лесной базе, был Андрей-Малыш. Он уже все знал. И про внезапное наступление мусульман. И про гибель ребят. Последнее известие потрясло его. С Володей Сафоновым и Дмитрием Поповым Малыш был очень близок. Вместе в Питере они искали «югославский» канал, вместе ехали, вместе ели, спали, мерили километры горных боснийских троп. В том рубленом бункере, где смерть настигла Дмитрия и Володю, и Малыш должен был быть, и только чудом не оказался. Накануне, буквально за несколько часов до выезда на вахту на положай, у него окончательно развалились (вот оно, качество снабжения обмундированием русских добровольцев) ботинки. Попытки обратиться к Славко-каптеру результата не дали. Как обычно, тот таращил глаза и разводил руками: «Нема», «сутра». Просить у кого-то ботинки напрокат было бесполезно. У Андрея, несмотря на юношеские восемнадцать лет, сорок пятый размер ноги. Таких ног в отряде всего несколько.

– Чего уж там, оставайся, – посоветовали ему. Он и остался. Остался… в живых.

Теперешнему его состоянию не позавидовать. Малыш чувствует за собой вину за гибель Володьки и Димы.

– Если бы я был с ними, все бы было по-другому, лучше бы меня, чем их, – бессвязно повторяет он и размазывает слезы по щекам, к которым бритва еще ни разу всерьез не прикасалась.

Мы, как могли, утешали Андрея. Он ни в чем не виноват. Просто Ангел-Хранитель простер накануне над ним свои крылья. Судьба…

* * *

Сербы пересказали нам содержание новостей, переданных по сараевскому (мусульманскому) телевидению. Оказывается, среди тех, кто наступал на нас 12 апреля, был один наш соотечественник – с какой-то очень типично русской (не запомнили, к сожалению) фамилией. Какими ветрами и на каких условиях занесло его в армию мусульманской Боснии – нам неведомо. Русский стрелял в русских! За тысячи километров от границ Отечества. Сараевские политики моментально уловили всю политическую значимость подобного факта. Русского, наступающего на высоту Заглавок в составе мусульманского отряда, моментально (едва ли не в тот же день) показали по телевидению! И не просто так. А в момент вручения ему какой-то награды боснийским командиром. Что ж, дураки и сволочь – главные орудия политиков. Но не дай Бог этому пареньку попасть в наши руки.

В той же передаче крупным планом были показаны тела Володи Сафонова и Димы Попова. При них обнаружены документы, записные книжки, и что-то еще, что с головой выдает в них русских. Разумеется, официальное Сараево брызжет по этому поводу слюной. И пытается извлечь политический навар из сопоставления фактов присутствия русских по обе стороны фронта. Нам, по большому счету, на все это плевать. Беспокоит только одно – тела наших оказались в руках врагов, на вражеской территории. Видит Бог, нашей вины в этом нет.

* * *

Опять потянуло на сравнение войны подлинной, в которой мы нынче бултыхаемся, с войной заочной, которую мы представляли по фильмам и книгам. Кажется, хорошо было поставлено военно-патриотическое воспитание в советское время, когда формировались наши характеры, наши ценности. Кажется, столько правильных книг о войне прочитано, столько честных фильмов про войну просмотрено. И все равно война та, – «книжно-киношная», и война эта, – реальная, частью которой ты сейчас сам являешься – не просто «две большие разницы», а два космоса, две взаимоисключающие системы. Все-таки была, видно, изрядная червоточинка в казавшейся когда-то фундаментальной и незыблемой системе советского военно-патриотического воспитания, видно, далеко оно было от совершенства, если эти две войны так не похожи, если столько нового и неожиданного открываем мы для себя каждый день. Возможно, здесь-то и спрятана одна, пусть не главная, из причин крушения исполина, который назывался Советским Союзом.

* * *

Описывая свое состояние во время боя на Заглавке, я с удивлением отметил, что страха не было. Не врал, не преувеличивал. Страха действительно не было. Тогда не было. Страх пришел позднее. Липкий, парализующий, гадкий.

А еще навалилось какое-то оцепенение, когда не хотелось ничего делать, ни о чем думать, когда казалось, будто из сознания напрочь исключены такие потребности, как «есть» и «спать». Не выходила из головы одна единственная картинка: Костя Богословский в новеньком, перетянутом ремнями кителе, и громадное пятно, точнее ошметок успевшей затвердеть и потемнеть крови на этом кителе. И такая же новенькая каска, чуть сдвинутая на лоб, прикрывающая жуткую, открывающую мозг рану от осколка.

Кто высчитывал формулу, определявшую траекторию полета этого осколка? Мог ли предполагать горняк, добывавший руду, что в итоге именно из нее будет изготовлен металл, фрагмент которого принесет смерть юному русскому добровольцу в далеких боснийских горах? Эти вопросы дыбились и барахтались в сознании, но они жили своей беспокойной жизнью где-то на заднем плане, по сути, на задворках этого сознания. На первом плане прыгал, отбивая строгую дробь комментарий-утверждение: вот это мог бы быть и ты, вот это мог бы быть и ты, вот это мог бы быть и ты…

Говорю сам себе, как говорил казаку Кишечнику, что был моим соседом в комионе, когда возвращались после боя на Заглавке:

– Соберись!

Действительно, надо собраться. И беспокоящую картинку из сознания отодвинуть и тревожный этот комментарий заглушить. Что впереди, никто не знает, и никто не даст гарантии, что сценарий 12 апреля не повторится завтра, послезавтра, через неделю… Ко всему надо быть готовым…

Хотя легко сказать: отодвинуть, заглушить, надо быть готовым.

* * *

Опять на тему страха. Могу еще раз свидетельствовать со всей ответственностью: во время боя никто не струсил, никто не испугался.

Впрочем…

Чтобы кто-то тогда испугался – такого даже представить невозможно. Как это испугаться? Бежать с позиции? Это даже технически невозможно. Побежишь вперед – попадешь под пули мусульман. Побежишь назад – запросто получишь вполне заслуженную пулю от своих. Да и кому могло такое в голову придти: бежать с позиции, оставив боевых товарищей на произвол судьбы? Как после этого жить? Повторюсь: трусов среди защитников Заглавка просто не могло быть.

И о другом можно сказать. В этой ситуации нам ничего не оставалось, кроме как лежать и… потчевать свинцом наступавших. Кто-то скажет: массовое геройство. Кто-то скажет: чистой воды рационализм. Кто прав? Потомки разберутся.

* * *

Прибавилось подробностей на тему «начало боя за высоту Заглавок 12 апреля». Из сбивчивых рассказов сербов, находившихся в то утро на позициях в районе соседней с Заглавком высоты Столац, стало понятно, что гибель Володи Сафонова и смерть Димы Попова грянули не разом – между ними был промежуток времени, за который что-то происходило. Действительно, сначала мусульманская пуля на самом пороге бункера настигла Володю Сафонова. Дима Попов оттащил его в сторону, надеясь, что Володя только ранен, начал его перевязывать. Последнее получалось плохо – от нервного перевозбуждения ходуном ходили руки. Только перевязав командира, Дима вступил в бой, но успел сделать всего несколько коротких очередей. Мусульмане к тому времени уже вплотную подобрались к бункеру и просто расстреляли его.

Обрастает деталями и уже ставшее легендарным поведение единственного оставшегося в живых на том фланге русского добровольца – Пашки Пулеметчика. В том бою близко подобравшиеся мусульмане не только стреляли в него, но и пытались забросать гранатами. Кроме неприятельской пули в спину (это потому, что стрелял из пулемета стоя, поворачивая корпус почти на 180 градусов), он получил еще добрую дюжину гранатных осколков (точнее шариков, которыми были начинены гранаты, что использовали в том бою мусульмане). Слава Богу, и они не причинили Пашке серьезного вреда: из того боя он выходил своими ногами с оружием в руках.

Выясняются и прочие «пустяки». Оказывается, сербы с позиций перед бункером, где находились Дима, Володя и Пашка, ушли «греться», оставив свой пост и открыв дорогу наступавшим, не с вечера, как считалось раньше, а перед самым рассветом. Впрочем, что меняет это «уточнение»? Наших ребят уже не вернуть.

Что же касается любых подробностей боя 12 апреля, то к ним надо относиться максимально бережно, ибо это уже История, в которой нет мелочей, в которой важно все. Важно вдвойне, если в этой Истории нашлось место Русскому Подвигу.

* * *

Только теперь начинаешь понимать – насколько глупы и лживы все книги о войне. Именно все. В крайнем случае – 99,999 %. Ложь и глупость.

Тонны, тысячи тонн лжи и глупости, на которые изведено столько бумаги, картона, типографской краски, за которые получены гонорары, премии, дипломы, ордена, звания.

Ох, и тяжко мне придется, осознавая все это, по возвращении в Москву выдать что-то наподобие «дневника добровольца». Кому нужна будет такая книга? И дело даже не в отсутствии средств на издание, не в сложности распространения книги.

Кому нужна книга о войне без красочных баталий, обаятельных героев, воспитательно-назидательных выводов и обобщений? По большому счету такая книга не нужна ни патриотам, ни демократам. И для тех, и для других она – покушение на политический капитал, разрушение удобных схем.

Вот об этих вещах, пожалуй, задумываться надо как можно меньше. Книгу сделать я обязан. За ней я сюда и ехал. Из-за нее рисковал.