Варенька

— Почему обязательно бросил? — возмутилась Катюша. — Я не вещь.

— Значит, ты это надумала?

— Нет. Мы оба так решили.

Ульяна Гавриловна кивнула в сторону Вареньки:

— А ее спросили?

— Мама! — Катюша с обидой вскинула голову. — Ты прости, но… мы не маленькие!

— Это, положим, верно, выросли, — сердито проговорила Ульяна Гавриловна и еще раз взглянула на внучку. — Только вот она — от горшка два вершка.

В комнате быстро темнело.

Под руку попала фланелевая кофточка. Не отдавая отчета в том, что делает, Ульяна Гавриловна подсела поближе к окну, чтобы закрепить кнопку у ворота. Острая игла послушно заметалась в ловких пальцах. Мать со скорбью думала о внезапно нагрянувшей беде, заранее обвиняя себя в чем-то, чего сама еще не знала.

«Проглядела, старая!..»

Для Ульяны Гавриловны новость была неожиданной, словно солнце померкло среди белого дня…

Разошлись? Как это могло случиться? Что произошло? Кто виноват? Насколько это серьезно? Мысли одна беспокойнее другой роились в голове, вызывая самые страшные опасения.

Нитка запуталась.

Ульяна Гавриловна оборвала ее, положила кофточку на подоконник и негромко, с болью, спросила:

— Ну, так что ж у вас все-таки стряслось?

Катя ждала этого вопроса и всю дорогу готовилась к нему. Ей представлялось, как она легко, и главное очень убедительно, объяснит необходимость совершенного ею поступка. Находились какие-то очень значительные слова, убедительные примеры.

Она так и начала:

— Поверь, мама, это было единственно возможное решение. Я не могла иначе!..

— Не могла?

— Нет. — Плотно сжимая на груди свои красивые, холеные руки, Катюша, заметно нервничая, прошлась по комнате, остановилась у окна и затем вернулась к столу. — Мы оба друг в друге ошиблись, — глухо заговорила она, приложив к вискам кончики длинных, тонких пальцев. — Александр совсем не тот человек, каким казался, когда мы познакомились. Для него главное — работа. Для нее он живет, о ней он может говорить без устали часами, сутками возиться над проектом, чтобы затем его изорвать в клочья.

— Это хорошо, когда человек любит свою работу, — вставила Ульяна Гавриловна.

— Вот именно работу, — горько усмехнулась Катюша. — Когда-то очень вежливый, предупредительный, заботливый, он перестал спрашивать меня, как я себя чувствую, чего хочу. Вначале я мирилась, объясняя его невнимание ко мне непривычной для него новизной семейной жизни. Но время шло. Александр не менялся, и его отношение стало меня оскорблять. Я часто себя спрашивала, зачем он на мне женился. Ведь для того, чтобы убирать комнаты, вовремя подавать обед и стирать испачканные сорочки, ему нужна была не жена, а хорошая, покладистая домработница.

— Мне всегда было приятно, когда твой отец надевал чистую, мною выстиранную рубашку, — задумчиво сказала Ульяна Гавриловна.

— Ты знаешь, мама, кухня и корыто меня никогда не прельщали, — брезгливо поморщилась дочь.

— Но они нужны вам, твоей семье, — твердо сказала мать.

— Ах, разве Александр когда-нибудь думал о том, что нужно мне! — раздраженно произнесла Катюша и продолжала негодующе: — Его интересы ограничивались листом ватмана и шкалой логарифмической линейки. Ты, мама, не представляешь себе, какой гнетущей может сделаться тишина, если в комнате, где находятся двое, слышится только скрип рейсфедера и больше ни одного звука. Хоть что-нибудь!..

— Так ведь это каждый так, ежели его работа захватит, — рассудительно заметила Ульяна Гавриловна. — На фабрике иной раз, бывает, саму себя забудешь.

— А я? — Катюша посмотрела на мать широко открытыми глазами. — Что мне делать? Присутствовать при рождении очередного проекта, молчать, трепетать и восхищаться: «Ах, как хорошо, что ты сейчас меня не помнишь!..»

— Так и ты себя делом займи, — подсказала Ульяна Гавриловна.

— В домработницы к нему я не нанималась, — сердито возразила Катюша.

— Верно, — согласилась Ульяна Гавриловна и тут же добавила: — Однако любая хозяйка всегда найдет в своем доме дело, ежели, конечно, она от него не бегает.

Катюша досадливо отмахнулась и, опустившись на стул, продолжала:

— Родилась Варенька. Недели две Александр не отходил от ее кроватки. Я уже начала радоваться. Но потом все пошло по-старому. Днем он в управлении, вечером — за чертежной доской.

— Ну и что?

— Как что? — Будто защищаясь от удара, Катюша подняла к лицу руки. — Но ведь дальше так жить было нельзя. Терпению моему пришел конец, и я сказала все, что наболело, накипело на душе. И ты знаешь, как отнесся к моим словам Александр? Вначале он не придал им значения, а затем страшно удивился. Оказывается, он и не думал, что в нашей жизни что-то могло быть иначе. Причем основной причиной тому служили узость моих интересов, моя беспомощность, безынициативность и полная неприспособленность к творческому труду. «Что ты умеешь?» — надоедливо повторял он один и тот же вопрос…

Пытаясь объяснить, что дальше произошло в семье, она заговорила сбивчиво и очень путано, часто повторяя: «Он сказал… я сказала…»

— Не договорились, — заключила Ульяна Гавриловна и с укором прищурилась: — Враги!

— Почему обязательно враги? — удивленно повела бровями Катюша и вдруг с ужасом подумала, что, видимо, сама еще не успела достаточно осознать всего и толком во всем разобраться. — Наоборот, мы расстались очень мирно, без лишних упреков. Но ни он, ни я не могли поступиться своими убеждениями, — возбужденно продолжала она с напускной уверенностью. Однако еще недавно волновавшие события как-то вдруг потускнели, обмельчали, стали такими незначительными, что, казалось, не заслуживали серьезного внимания.

Катюша заговорила медленнее, затем умолкла и неожиданно залилась слезами.

Поджав губы и сдвинув широкие черные брови, Ульяна Гавриловна строго посмотрела на дочь.

— Люди сейчас друг за дружку насмерть стоят, а вы ссориться вздумали, — с укором произнесла она.

Оторвав ладони от заплаканных глаз, Катюша всхлипнула:

— Зачем ты меня мучаешь? Ну, не сошлись характерами. Ты можешь это понять?

Мать ответила не сразу.

Опустившись на корточки перед железной печуркой, она подбросила в огонь мелко нарубленных дровишек и подождала, пока они разгорятся. Отблески пламени, рассеивая сумерки, сгустившиеся в комнате, весело заплясали по стенам, потолку, по скромной, создающей уют обстановке.

— Значит, характерами не сошлись? — сдержанно переспросила она.

— Да, характерами, — неуверенно подтвердила Катюша. — Разве этого мало?

— Ну а у тех, кто сегодня в бой идет, характеры, думаешь, одинаковые? — Мать вскинула глаза на дочь. — А ведь идут, не бросают друг дружку…

— Ах, там одно, а здесь совсем другое! — с досадой воскликнула она.

— Как это другое? Что же они там умирают, чтоб вы тут детей своих кидали? — Ульяна Гавриловна сердито захлопнула дверцу печки и, поднявшись, кивнула головой в сторону глухой стены: — Дружок твоего детства Витя Частухин не постучится больше в дверь, не позовет на каток.

Катюша испуганно отшатнулась от стены.

Она уже знала: в соседнюю квартиру ворвалось большое горе.

Неделю назад Частухины получили из воинской части извещение о том, что их единственный сын убит в бою с фашистами. Услыхав эту ужасную весть, мать Виктора ахнула и, как подкошенная, повалилась на пол. Вовремя подоспевшим врачам удалось сохранить ей жизнь, но не здоровье. Разбитая параличом, она неподвижно лежала в кровати, казалось, бесчувственная и безразличная ко всему. И только устремленные куда-то вдаль глаза, всегда наполненные слезами, яснее всех слов говорили о ее страданиях. Осунувшийся и постаревший муж все ночи просиживал у кровати больной.

Вздрогнув, словно от озноба, Катюша плотнее закуталась в белый шерстяной платок и перевела взгляд на кровать, где рядом с горкой подушек сидела притихшая Варенька. Девочка ничего не понимала, но будто чувствовала, что сейчас происходит что-то очень для нее важное, и потому боязливо поглядывала то на плачущую маму, то на сердито хмурившуюся бабушку.

— И никто ее не кидает, — возбужденно возразила Катя. — Я только прошу тебя присмотреть за ней, пока я устроюсь. Мне уже обещали помочь, надо только съездить и договориться. А неудачи нашей семейной жизни не от одной меня зависят, — с раздражением закончила она.

— Не тому я тебя учила, — вздохнула Ульяна Гавриловна.

— Ты, право, странно рассуждаешь, — обозлилась дочь. — Александр воспользовался переводом, собрал вещи и укатил на юг. Как же, молодой, многообещающий архитектор! Разве он может согласиться с чьим-то мнением, а тем более с мнением собственной жены? Что мне оставалось, на колени стать?

— Если нужно, можно и на колени, — внешне спокойно подтвердила мать.

— Ну, знаешь, — вспыхнула дочь. — Много чести!

— Это ради ребенка-то?

— А что ребенок? Сама воспитаю, сил хватит.

— Дура ты.

— То же самое от мужа не раз слышала.

— Да ты понимаешь, что вы девчонку осиротили? — рассердилась Ульяна Гавриловна. — По своей воле такое сделали. Воспользовались, что она слаба да мала, за себя заступиться не может. Стыд-то какой! Людьми ведь называетесь…

— Не я ее оставила. С Александра спрашивай.

— Оба вы хороши. Один — многообещающий, другая — с гонором. А разве так можно? В семье ведь всякое бывает: и густо, и пусто, и смех, и печаль. Не выхвалкой семья крепка, а согласием.

— У нас этого не получилось, — с горечью сказала Катя и, чтобы снова не разрыдаться, закусила губу.

На этот раз Ульяна Гавриловна промолчала. Она сердилась на дочь и в то же время жалела ее.

«Молодо-зелено! Придет время — спохватится, а весна-то уже и кончилась…»

Она подошла к кровати, посмотрела на внучку и смахнула со щеки слезу.

— Чем ты, бедненькая, виновата? — прошептала она. — Им что… Только б на своем поставить. А тебе расти, жить…

Варенька исподлобья посмотрела на бабушку и, не зная, как быть, несмело улыбнулась.

III

Счет своим годам Ульяна Гавриловна начала с конца прошлого века. В многодетной семье, где родители тщетно желали сына, она родилась девятой дочкой и потому была самой нелюбимой. В доме ею все командовали. Трудиться она начала раньше, нежели стала помнить себя. Вначале гусей пасла, затем поросят, а когда немного подросла, выполняла все работы, которые велись по дому.

Тринадцати лет отец отвел ее в город и, уплатив мастеру «за хлопоты», устроил на ткацкую фабрику.

— Одним ртом в доме меньше, — закончив сделку, облегченно вздохнул затрепанный и забитый вечной нуждой отец.

Наскоро перекрестив дочку, он торопливо зашагал в деревню, словно опасался, что его могут догнать и расторгнуть выгодную для него договоренность.

Работать на фабрике было нелегко. Всю смену Ульяне приходилось таскать на себе тяжелые куски товара. Заработок, который причитался за этот каторжный труд, администрация полностью удерживала за питание в фабричной столовой и за место на нарах, где разрешалось ночевать.

— Это еще что, — с горькой усмешкой говорили старые ткачихи. — Теперь твоего заработка хоть на расчет хватает, a до девятьсот пятого, чем дольше на хозяина спину гнули, тем больше ему должали.

Что произошло в городе шесть лет назад, Ульяна не знала. Слыхала, будто рабочие всех фабрик два с половиной месяца бастовали, но этим особенно не интересовалась. Она была довольна тем, что могла есть кусок хлеба, пусть даже черствого, но которым никто не попрекал. Единственно, о чем она мечтала, так это поскорее стать к станку. И это случилось гораздо раньше, нежели она рассчитывала.

Где-то началась война, и пошли с фабрик ткачи на фронт. Каждый день освобождались места у станков. Но они пустовали недолго. Уже в следующую смену к станкам являлись женщины с заплаканными глазами.

Порушницы задавали им один и тот же вопрос:

— Кого проводила?

Они отвечали неохотно:

— Мужа.

— Брата.

— Отца.

Ульяна, конечно, понимала, что означают такие ответы. Подражая старшим, вздыхала, но втайне радовалась и с нетерпением ждала, когда наконец и ей предложат, как она считала, настоящую работу, получив которую, человек сразу становился самостоятельным и независимым.

К концу третьего года работы на фабрике ей достались станки маленького, худого ткача, которого в цехе все звали Сычом. В его узком лице с выпуклыми глазами и хищно изогнутым носом действительно было что-то птичье. Он отличался тихим, покорным характером и не обижался на прозвище. Говорили, что у него большая семья и тяжело больная жена.

Обо всем этом, становясь к станкам, Ульяна, конечно, не думала. В душе у нее все пело и торжествовало. Вот и она выходит в люди!..

Но радостям скоро пришел конец.

Мастер заметил Ульяну и с откровенной наглостью намекнул: если она не станет сговорчивой, то вылетит за ворота фабрики.

— Старое припомнил, пес шелудивый, — возмущались ткачихи. — Пользуется тем, что мужиков на фронт угнали.

Эта история плохо кончилась бы для Ульяны и некоторых ее подруг, однако на фабрике нашлись смелые люди, которые не побоялись пригрозить мастеру серьезными неприятностями, если он не перестанет приставать к молодым работницам. Угроза на мастера подействовала отрезвляюще.

— Кто ж это за нас заступился? — интересовалась Ульяна.

Ей ответили не сразу. Но когда и сообщили, то шепотом и по секрету.

— Большевики. Слыхала про таких?

Слыхала, конечно, но никогда не задумывалась над тем, что это слово означает. Большевики ей представлялись большими, рослыми мужчинами, к примеру, такими, как хозяин. Они были сильными и потому никого не боялись.

— Нет, — разъяснили ей. — Большевики — это люди, которые борются против хозяина, за интересы рабочих, чтобы они сами стали хозяевами фабрики.

Чтобы рабочие стали хозяевами?.. Нет, этого Ульяна понять не могла.