Дети Грозы. Сердце убийцы

— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо ее становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.

Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Хосе лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.

— Отличный нож испортил! Восемь сестриц! — ругался Хосе, разглядывая погнутое лезвие.

— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.

Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.

Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.

На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.

Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Беральдоса.

Глава 5. О надеждах и разочарованиях

…черный океан вечности выкинул на берег существо. Было оно ни на что не похоже, ибо каждый миг меняло форму и цвет. Лишь голос его оставался неизменным: существо плакало.

— Надо утешить его, — сказала Райна. — Оно успокоится и будет с нами играть.

— Надо прогнать его, — сказал Хисс. — Если оно слабое, с ним будет скучно. А если сильное, оно захочет отобрать наш прекрасный мир и разрушит его.

Райна не стала спорить, лишь покачала головой и бесстрашно, ведь боги не знают страха, подошла к существу и ласково спросила:

— Кто ты?

Существо затихло, став похожим на клубок теней и бликов.

— Мое имя Карум, — ответило оно. — Кто вы и что это за место?

— Мы Близнецы, — ответил Хисс. — Это наш берег. Но откуда ты? В океане нет островов, а берег пуст.

Карум замерцал — может, засмеялся, может, пожал плечами.

— Есть многое на свете, — сказал он. — Злые демоны отняли у меня все, выгнали из дома и хотели убить. Есть ли в вашем мире великие воины, способные поразить демона?

— Мы не будем воевать с демонами и создавать демонов, — ответила Райна. — А ты отдохни и сотвори себе новый мир.

— Не могу. — Карум замерцал сильнее. — Демоны отняли мою творящую силу. Теперь я не бог, а лишь дух-скиталец, и нет мне нигде приюта.

Пожалели Близнецы скитальца, поделились творящей силой и назвали братом. Но не знали Близнецы, что замыслил коварный демон Карум завладеть их силой и миром Райхи.

Катрены Двуединства

7 день пыльника, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Сквозь щель в шторах королевской опочивальни пробивались лучи солнца, прочерчивая золотые полоски на узком лице девушки, читающей вслух из толстой книги с желтыми пергаментными страницами. Волнистые черные волосы выбивались из простого узла на затылке и лезли в глаза.

Шуалейда то и дело заправляла непослушную прядь за ухо.

— …много столетий жили люди в мире и согласии, и смешались в шерах стихии. Малая часть детей Синего Дракона ушла жить в моря, и с них начался род русалок и сирен. — Напевный голос сумрачной колдуньи плыл в полумраке, рисуя из пылинок волшебные картины.

Шуалейда перевернула страницу и кинула короткий взгляд на отца. Седой, с запавшими глазами, исхудавший король полулежал на груде подушек и, казалось, спал.

— Читай дальше, девочка моя. — Бесцветные губы короля шевельнулись, из-под мохнатых бровей блеснули темные глаза. — Мне нравится слышать твой голос.

— Конечно, отец.

Выученные наизусть слова лились сами по себе, обволакивали хворого короля жемчужной белизной и впитывались в сухую кожу. Улыбка не сходила с губ Шуалейды, а спина оставалась прямой, чтобы отец, упаси Светлая, не заметил, как она устала лечить его. Вот уже месяц он не покидал покоев. Королевский лекарь поил его бесчисленными снадобьями и улыбался: ерунда, ваше величество, вот пройдет летняя жара, и вы снова будете бодры и полны сил. Вы же Суардис, а Суардисы всегда отличались великолепным здоровьем!

Отличались ровно до тех пор, пока верная дочь не разлучила отца с его любимой, и благословение не превратилось в проклятие.

— На сегодня достаточно, ваше величество, — послышалось из угла, где на столе рядами выстроились склянки с настоями. — Выпейте, это придаст вам сил.

К кровати подошел дру Альгаф Бродерик, королевский аптекарь. В руках он держал бокал, пахнущий тархуном и медом.

Шуалейда помогла отцу приподняться и подсунула под спину еще одну подушку. Король поморщился собственной слабости, выпил содержимое бокала и посмотрел на дверь, явно ожидая появления канцлера с докладом о текущих делах.

— А теперь вашему величеству надо немножко поспать. — Дру Альгаф забрал у короля пустой бокал.

— Сколько можно спать, — проворчал король. — И позовите канцлера. Я еще не совсем трухлявый пень.

— Разумеется, ваше величество, — покивал гном. — Только сначала немножко поспать. Всего минуточку.

— Шуалейда, девочка моя! Скажи этому упрямцу, что со мной все в порядке.

— Конечно, отец, с вами все в порядке, — ласково улыбнулась Шу. — Вы скоро совсем поправитесь. А пока вы позволите зайти герцогу Альгредо?

— Да! Позовите этого пройдоху! Он задолжал мне партию в хатранж… после обеда… — Последние слова потонули в зевке, глаза короля закрылись и послышалось сонное сопение.

Дру Альгаф прислушался к его дыханию.

— До завтра хватит, ваше высочество. Но… — Он скорбно покачал головой. — Вот, выпейте. Два глотка.

Шуалейда подрагивающими руками взяла бутылочку, отпила и сморщилась от горечи.

— Спасибо, дру Альгаф. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Дру Альгаф Бродерик пожал плечами и сочувственно вздохнул.

— Все то же самое, ваше высочество. Мои настойки уже не помогают. А вам надо немедленно в постель. Нельзя так себя выжимать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Теперь пожала плечами Шуалейда и поднялась, тяжело опершись на подлокотник. Гном распахнул перед ней дверь и поклонился.

— До завтра, дру Альгаф.

В малом кабинете, примыкающем к спальне, маялся, пытаясь читать какие-то бумаги, королевский секретарь. Едва Шуалейда вошла, он вскочил.

— Ну? Как его величество? О, простите, ваше высочество…

— Без изменений, шер Бенаске. Не пускайте никого, кроме ее высочества Ристаны, герцога Альгредо, полковника Альбарра и капитана Герашана, — повторила Шуалейда то же, что говорила весь этот месяц, с тех самых пор, как пришли вести с севера.

Упаси Светлая, кто-то расскажет королю о мятеже! Он и так еле жив после скандально прерванной свадьбы Шуалейды с кронпринцем. Хорошо еще, что газеты почти не муссировали эту сплетню — прислушались к вежливому пожеланию Энрике «не злить сумрачную колдунью, у нее и так стресс». А может быть, к вежливому пожеланию МБ добавилось и не менее вежливое — самого императора. Ну, по крайней мере, газеты Метрополии тоже очень быстро замяли эту тему.

Огонек надежды в глазах шера Бенаске угас. Шер съежился и кивнул. Шуалейда попрощалась и покинула королевские покои: твердым шагом, гордо расправив плечи.

— А, вот и наша дорогая сестра, — раздался властный, глубокий голос старшей принцессы.

Не глядя на сестру, Шуалейда обозначила реверанс. На очередные препирательства не было сил. Их не было даже на досаду: Ристана явилась одна, без полпреда Конвента.

Шер Бастерхази все еще не приехал.

Плохо. Он мог бы остановить мятежников, если план Шуалейды не удался.

Или наоборот, хорошо. Кто знает, как она отреагирует на предателя? И как предатель отреагирует на нее. После того, как Бастерхази расстроил ее свадьбу с кронпринцем, они не общались. Он уехал. Сказал, в Хмирну, к Дайму. А потом на Глухой маяк, проводить какие-то исследования.

Именно тогда, когда он был нужен больше всего!

Когда в Валанте вспыхнул мятеж — и остановить его некому.

То есть Шу могла бы. Запросто. Смести взбунтовавшихся селян вместе с мятежными городами. Как смела орду зургов. Вот только селяне — это не зурги. Это граждане Валанты, замороченные лжепророком. Среди них наверняка полно грабителей, разбойников и ворья, но куда больше простых людей, которым нечего противопоставить сумасшедшему менталисту. И убивать их…

Нет.

Даже не потому, что если она покинет отца, он не проживет и трех дней.

Даже не потому, что ее назовут чудовищем и десять поколений будут пугать ее именем детей.

А потому что нельзя убивать людей вот так просто, за то что оказались не в том месте и не в то время. Чем она тогда лучше Люкреса? Или темного шера Бастерхази? Они тоже идут к великой цели, не обращая внимания на потери. А что среди потерь чуть не оказалась сумрачная девчонка, никого из них не волнует.

Шуалейда сжала томик Катренов и постаралась успокоиться.

Тьма в ней бурлила, рвалась наружу и требовала — мести! Справедливости! А света, чтобы усмирить ее, не было. Сумрачный дар не предназначен для лечения. Отдав весь свой свет, она сама осталась наедине с тьмой.

— Светлого дня. Прошу простить, неотложные дела, — буркнула Шу, не поднимая глаз, и попыталась пройти мимо.

Ристана заступила дорогу.

— Не изображайте светлую голубку. Мы все знаем, что его величество занедужил из-за вас. И вы прекрасно знали, что этим закончится! Но разве здоровье короля может быть важнее ваших капризов!

Ристана презрительно поджала губы, а Шуалейда вцепилась в томик Катренов, как в единственное, что могло бы удержать ее на поверхности ее собственной тьмы.

Тьма же кипела, болела и спрашивала: мои капризы? Люкрес спрашивал моего мнения, устраивать ли ему в Суарде сумасшедший дом?! Как будто я рвалась из безопасного захолустья в эпицентр интриг!

О, только дай мне повод, шептала тьма.

Только тронь.

Ты не представляешь, с каким наслаждением я докажу всем, что я — чудовище! И ты ничего, ровным счетом ничего не сможешь с этим поделать, дорогая сестра!

Дай, дай же мне повод убить тебя, посмотреть, так ли красна твоя кровь, как кровь светлого шера Дюбрайна. Так ли сладка твоя боль, как его. Придет ли темный шер Бастерхази спасти тебя, как пытался спасти его…

Наверное, спас.

Он сказал, что Дайм жив. Дайм у Алого Дракона.

Дайм вернется.

А она… без Дайма, но наедине с тьмой… она справится.

— Позвольте пройти, — очень ровно сказала Шу, не позволяя завихрениям вьюги под ногами выплеснуться дальше, заморозить Ристану и ее фрейлин, погрузить весь Риль Суардис в ледяной сон.

До возвращения светлого принца Дайма.

Славная была бы сказка.

— Ступайте. — Ристана жестом велела фрейлинам посторониться. — Лучше бы вы убрались в монастырь, — добавила она в спину Шуалейде.

Фрейлины зашушукались, возмущаясь тем, что опасная сумасшедшая ходит по королевскому дворцу.

Да, шептала тьма. Я сумасшедшая. Я опасна. Разве вы не слышите, как воет ветер на моем чердаке? Нет? Слушайте лучше! И можете в своих мечтах жечь меня, как жгли пособников Ману Одноглазого. Только, боюсь, сжечь грозу не сможет никто.

Раз уже это не удалось даже темному шеру Бастерхази, чистому божественному пламени.

Проклятому предателю.

Предатель.

Когда же он вернется?

Вернется ли он один — или с Даймом?

Нужна ли будет Дайму она, вечно голодное чудовище?

«Дай. Дайм. Дайм. Дай», — шептала тьма внутри нее. На каждый шаг. Каждый из двухсот шести шагов от королевских покоев до башни Заката.

Силы оставили Шу ровно за три шага до дверей. Увешанные портретами стены Цветочной галереи закружились, утренний свет померк. Сильные руки подхватили ее у самого пола и куда-то понесли.

— Опять, — сквозь серую вату изнеможения пробился голос Энрике. — Ты собираешься лечь в траву раньше короля? Что я скажу полковнику, когда он вернется из ширхабом нюханной Хмирны?