Страшилки про Алексеевых

Тут вся свора бесовская, уже не сдерживаясь, заржала, захихикала, захрюкала. Отец Серафим только голову в плечи втянул, да сгорбился.

Вернулся он в свою церковь, закрылся и три дни и три ночи молился.

На утро четвертого раздался громкий стук во врата церковные. Открыл отец Серафим, а там нянечка из районного роддома. И поведала она, что объявился у них в городишке некий богатый сукин сын. Купил у кого-то списки баб на сносях и давай их уговаривать. Мол, давайте, делайте аборт, а он им за это деньжищи немалые. Ну, девки с безденежья и поперли к акушерам. Не желаем, мол, ребеночков донашивать. А эта сволочь беспредельная отдельно с акушерскими договорился и вынутые зародыши скупает. Милиция у него вся на зарплате, мэр – прям в рот ему смотрит, каждое слово ловит.

Упала докторша в ноги батюшке – что делать отче?!

Отец Серафим. Как мог, успокоил женщину, да и выпроводил. А сам подошел к иконе Матери Отца и Бабушки Сына и долго смотрел глаза в глаза лику нарисованному.

После этого еще на два дня и две ночи затворился.

На третий – приехал к нему участковый. Детки малолетние в округе стали пропадать. Не навсегда. Попозже находятся. Только мертвые. Фотографии показывал. Лежат мальчики и девочки смирненько, как ангелочки. Ни пореза на них, ни синячочка. Начальство велело списывать эти пропажи на несчастные случаи. Мол, заблудились или хворь, какая, с ними приключилась. Вроде инфаркта или инсульта. Да только, какие же это несчастные случаи, если в жилах найденных деток ни кровинки не оставалось?

Упал участковый в ноги отцу Серафиму.

– Помоги, святой старец! Не могу я на душегубство глаза закрывать!

Налил отец Серафим ему стопочку. Сам пригубил. Да и выпроводил, благословя.

А сам нашел глазами икону Левого Крайнего Защитника Всех Обездоленных и громко так сказал:

– Что ж Ты так, Твою Мать?

Еще день и ночь безудержно молился отец Серафим.

А утром приехал к нему посыльный от мэра, привез послание. Желал мэр, по примеру просвещенной Европы и прочих передовых стран с окраинами, однополые браки разрешить. Да не просто так, а по всем правилам – с венчанием в его, отца Серафима, церкви. И чтобы батюшка из своих ручек благословение брачующимся давать изволил. А буде отец Серафим заартачится, на его место уже и другого священника присмотрели. По-прогрессивнее.

– Не дождетесь, – рявкнул батюшка, прочитав, – Так мэру и передайте.

Посыльный же ни капли не оробев, высморкался, об его рясу руку вытер и сказал с ухмылкой:

– Ты, поп, на митрополита надежду не имей. С ним уже все обговорено.

– Пошел вон, холуй, – только и вымолвил батюшка. А как посыльный уехал, вытащил из погреба литровую бутыль самогона, снял с иконостаса лик Спаса Во Хмелю и надолго уединился с ним в своей келье.

Если бы кто из прихожан на следующее утро увидел отца Серафима, то врядли бы его узнал. Опухшее лицо, темные мешки под красными, как у кролика, глазами, а главное – абсолютно гладкий подбородок. Побрился бесогон наш. И это еще не все – сменил батюшка рясу на поношенный костюм, оседлал велосипед да и поехал в город. Там он отыскал ломбард, где заложил золотые уклады с икон и нательный крест. На вырученные деньги купил он здоровенную бочку на колесах, наподобие тех, что в старину воду возили для пожарных и иных каких надобностей. Прикупил так же на рынке резвую лошаденку со сбруей, запряг ее в водовозку и поехал в село Тиверезовку. Там разыскал мужика по имени Евлампий и купил у него чудо-аппарат, да припасы для него. Загрузил все на свою повозку и вернулся в свою церковь. Занес все внутрь, заперся изнутри и неделю до него никто не мог достучаться. Ходоки, искавшие с отцом Серафимом встречи, рассказывали, что слышны из церкви шипенье, да бульканье, да еще, вроде капает да журчит там что-то. И запах такой благостный оттуда тянется. Прям неземной. Сивушный.

Через неделю распахнулись двери церковные и стал отец Серафим выносить к повозке разные емкости, да в бочку содержимое выливать. Долго ли коротко, а наполнил батюшка полную бочку. После чего снова двери запер, перекрестился в последний раз, да и поджег храм Божий.

Не все, видать, вынес бывший поп. Потому как, не успел он и ста метров отъехать, как внутри церкви что-то бухнуло, и пожар такой в небо полыхнул, что аж спине Серафима Алексеева жарко стало. Не стал бесогон наш оборачиваться, а лишь лошадку направил к дороге, что вела ее обратно в город. Только недалеко он уехал.

Стоит на дороге олигарх, Велиалом одержимый, лыбится.

– Ты что это, – говорит, – горелым так тянет, да и зарево над лесом в полнеба? Неужто пожар в твоем хозяйстве приключился?

Смолчал Серафим, только глаза потупил.

А Велиал не отстает:

– Ты, я вижу, никак в расстриги подался? Давно пора. Хоть на человека стал похож.

И снова не было ему ответа.

Повел бесноватый носом и еще шире заскалился:

– А в бочке чего везешь? Самогон? Никак на продажу?

Сидит Алексеев, в глаза врагу своему не смотрит.

– Так не выйдет у тебя ничего. На торговлю спиртным лицензия нужна. А тебе ее вовек не добыть. А хочешь, я у тебя всю бочку куплю? У меня как раз новоселье. Народ собрался вискарем да текилой балованный. Твоя экзотика на ура пойдет. Хорош хоть самогон-то?

– Заборист, – только и пробормотал Серафим, да и направил лошаденку к имению бесовскому.

Подъезжает к домине, а там народу… Да не абы какого. И мэр, и начальник районной милиции, и заведующий городским здравотделом. Да что они! Сам губернатор с супругой прибыть изволили. А поодаль столичные гости тусуются. Все сплошь олигархи да депутаты. Присмотришься – в толпе нет-нет, да и мелькнет рожа, по телевизору виденная.

И все, как один, бесноватые.

Только бывший поп подъехал, как все к нему повернулись, принюхались и заорали восторженно:

– Первач!

И в очередь, в очередь выстраиваются. По ранжиру, разумеется, не стихийно.

Тут же слуги с кубками пол-литровыми пристроились.

Налили первый. Губернатору поднесли. Но глянул тот на священника с подозрением и не стал пока пить.

– Отведай, – говорит Серафиму, – Ты из моего кубка.

Засмеялся тут Велиал:

– А чего ты боишься? Что потравит нас дед? Так это он шкурки наши попортит. Нам-то что? У меня желающих тело свое в аренду сдать знаешь сколько? Запись на будущий год! Так что пей смело. Заодно и продегустируешь.

Хлопнул губернатор кубок одним глотком, глаза в кучку свел, потом развел, дым из ушей выдохнул и простонал блаженно:

– Ка-а-айф!!!

Тут загукала, заверещала, да за ревела очередь:

– И мне, и МНЕ!!!

И пошло веселье. Самогон Алексеева рекой льется, бабы визжат, на столах отплясывают, мужики крякают от удовольствия, да им под юбки заглядывают. Слуги, тоже пьяные, меж гостями снуют-шатаются, чудо-напиток разнося…

Взял Велиал отца нашего под локоток.

– Пошли, – говорит, – на счет оплаты договоримся.

Ввел он батюшку в свои палаты, проводил в отдельный кабинет, шторки на окне сдвинул, да в креслице уже знакомое усадил. Тут слуга входит. На подносе у него деньги зеленые агромадными пачками, кувшин с самогоном и две стопочки.

– Обмоем сделку, – говорит демон батюшке.

И хитро так на Серафима косится.

А тот что? Молча стопку налил, и в себя опрокинул, не морщась. Поднял было щепоть для крестного знамения, да замер и только рукой махнул.

Выпил и Велиал. Крякнул одобрительно. По-второй разлил. Выпили и по-второй.

– Дело у меня к тебе, дед, – сказал Велиал после третьей. – Как ты смотришь на то, чтобы тело свое в аренду сдать?

Смолчал Алексеев, а демон продолжил:

– Я тут в интернете погуглил. Бабка твоя – ведьмой была. И не последней. Так что ты, хош-не-хош, а наш. Хотя бы и на четверть…

– Зачем тебе мое тело? – перебил его бывший батюшка невежливо.

– Да такое дело, – замялся Велиал. – Я про очередь на год вперед наврал там. Нет, желающие есть. Но прямо скажу – маловато. Как на словах, то все готовы ради денег, ради славы да ради власти душу свою продать. А как до дела дойдет, так мнутся да колеблются. Крепко вы попы народу в голову вбили свою пропаганду про загубленные души и прочую хрень. А вселись в тебя кто из наших, да начни он под твоей личиной проповедовать, что, мол, ничего в этом страшного нет, а наоборот – прямой гешефт, глядишь, и остальные сомневающиеся за тобой потянутся…

Снова смолчал Серафим, будто прислушиваясь к чему-то. А демон продолжил:

– Я с ответом тебя не тороплю. Думай, дед. Только учти, за такую услугу просить ты можешь чего пожелаешь. Хочешь – пятьсот лет проживешь? Да не простым попом – митрополитом сделаю! А хочешь – папой Римским! Мне это – раз плюнуть…

Молчит священник, глаза не поднимает.

– Да что ж ты все молчишь, пень старый! – не выдержал Велиал, – Не хочешь, так и скажи. Найдем и без тебя желающего. Пусть и без твоего авторитета, ничего – пропиарим, будет похлеще тебя проповеди толкать!

Глянул тут бесогон наш впервые за вечер в глаза демону. И не было в его взгляде ни страха, ни покорности, ни стыда.

– Тела моего захотел, сила нечистая? А вот накося выкуси, – сунул он фигу под нос Велиалу. Опешил демон от такого ответа, а Алексеев продолжил:

– Верно ты сказал, ведьмой моя бабка была. И помимо всего прочего, оставила она рецепт напитка одного забористого. Самогон тройной перегонки с кой-какими добавками. Чудо, что за напиток. Только есть у него один побочный эффект… Ты в окошко-то погляди. Слышишь, как стало тихо?

Кинулся демон к окну, шторы оборвал. Глядь наружу, а там никого. Ни гостей, ни слуг. Кубки на столах стоят, да по траве валяются, еда стынет, мухи роем вьются… И никого.

– Где?! Куда?! Как?!!! – заревел Велиал.

– Я же говорил, ЗАБОРИСТЫЙ у меня напиток, – спокойно ответил Серафим: – Вот он всю твою нечисть и ЗАБРАЛ. Не мог я с вами по-другому справится. А допустить ваши бесчинства – тоже не мог.

– Куда ж это он их забрал? – проревел Велиал.

– А Бог его ведает, – кротко ответил бывший священник, – Главное – подальше от этих мест. Бабка моя говорила, что никто из тех, кто самогоночку ее попробовал, назад не вернулся. Ни на этот свет, ни на тот…

И только он это промолвил, как – ХЛОП! – и исчез демон. А следом за ним и Серафим Алексеев – последний экзорцист на Руси. Он ведь тоже забористый напиток пользовал…

История эта наделала много шума. Шутка ли – администрация целой области, как в воду канула. Опять же олигархи известные, сидельцы Думные…

Сначала все валили на теракт. Потом на происки конкурентов. Кто-то даже руку Вашингтона в этом деле увидел. Мол, лишили страну лучших из лучших. Так до конца никто в этой истории и не разобрался. Ведь ни одного свидетеля не осталось.

Правда, автор слыхал, что с недавнего времени, в Думском буфете перестали продавать отечественные напитки. Все сплошь французские коньяки, шотландские виски да мексиканская текила в ассортименте. Выходит, просочилась-таки информация. И оставшиеся в стране бесы опасаются нарваться на забористый напиток.

5. Алексеева – патологоанатом

В одном уездном городе, под названием Обинск, что на реке Обинке, жила была женщина по фамилии Алексеева. Работала она в морге и слыла она там мастером – золотые руки. И впрямь, как не обработает покойничка, так родственники через одного в обморок от такой работы падают. Лежит усопший в гробу, ну прям, как живой. Волосики причесанные, щечки румяные, губки в полу-улыбочке.

Многие просили, мол, не старайся ты, Алексеева, уж так. А то к покойнику другой раз и для прощания приблизиться страшно. Вот-вот кажется глаза откроет. Алексеева, конечно, входила в положение, пыталась талант свой приструнить, да куда там! Как до дела доходило, так она все забывала и выдавала на гора очередной шедевр.

И пусть при жизни мужик выглядел маленьким да плюгавеньким, или женщина, была, как говорится, ни рожи, ни кожи. После золотых рук Алексеевой, лежал в гробу, прям рыцарь в тигровой шкуре или красавица, с полотен Адриана Готлеба шагнувшая. И будто и не померли они вовсе, а так, на минутку заснули.

Родственники, конечно, возмущались, но многие из тех, кто уже одной ногой ТАМ, стали в завещаниях указывать, чтоб их тела бренные в последний путь отправляла именно наша мастерица. Пусть, говорили, хоть после смерти выглядеть будем достойно. А-то при жизни как-то недосуг.

Время шло, мастерство Алексеевой росло и однажды – свершилось. Очередной покойник, бухгалтер «Райпотребсоюза», что скончался от внезапной ревизии, до того живым в гробу лежал, что взял, да и впрямь ожил. На девятый день вылез из могилы и домой приперся. Сначала думали – ошибка вышла. Типа летаргический сон, или еще чего. Но врачи осмотрели и вынесли вердикт – труп. Только почему-то ходит.

Ну, ясное дело, начались тут падения в обморок и прочие припадки. А покойничек, хоть и молчит все время (а как ему говорить, ежели он не дышит?), но знай себе бродит по дому и родственников глазом сверлит. То ли пугает, то ли примеряется их на харч пустить. Наследники вообще в панике. По закону завещание через пол-года после упокоения оглашать должно. И как быть, если это самое упокоение никак не настает? Бродит, да зыркает, зараза такая.

Прямо казус юридический из-за него вышел. Пока суд да дело, с оглашением наследства пока решили повременить. До выяснения…

После этого у Алексеевой вообще столпотворение случилось. Ближайшие кандидаты в жмурики чуть не дрались за право вернуться с того света. Пусть хоть и немыми – все же лучше, чем в земле гнить.

Это с одной стороны.

А с другой зачастили к патологоанатому родственники будущих покойников. Мол, ты что, такая-сякая, творишь? За что народ законного куска хлеба лишаешь? Угрожали всяко.

Алексеева уж боролась с собой, боролась, да все впустую. Следом за первым покойником, второй вылез, а за ним – и третий.

Родственникам такие фортели со стороны усопших конечно не понравились. Пошли они, кто в полицию, а кто и в администрацию на Алексееву управу искать. Мол, по какому праву указанная работница морга творит непотребство. Удумала, понимаешь, покойников оживлять! Тут живым жрать нечего…

Пока в милиции дело заводили, а в администрации заседания заседали, покойнички лезли из могил, как грибы после дождя. Народ стал их конечно шугаться. По ночам город, как вымирал. Только неупокоенные, которых в дом не пустили, по улицам бродили.

А тут еще такой факт: кто при жизни был тихий да с властями ладил, тот и окочуренном виде был смирнехонек. А вот если покойный был нравом буен или с законом проблемы имел, так он и после смерти не менялся. Всяко от него могло прилететь. Бывало, и кусались некоторые.

Народ такие случаи особенно нервно переживал. Слух прошел, что ежели кого покойничек грызанет, тот, бедолага, и сам вскорости в такого вот упыря обратиться…

А виноват кто? Алексеева!

В конце концов, нашлись радетели за народные интересы, или кто из потенциальных наследников заказ сделал… В общем – дело темное было. Но как бы то ни было, а нашли однажды поутру нашу Алексееву с головой разбитой, да осиновым колом в груди на всякий случай.

Похороны многолюдными были. Были и скорбящие старички со старушками. Обломилось им теперь посмертное существование. Приперлись и те, для кого талант Алексеевой был, как кость в горле. Удостовериться.

Для надежности, вместо холма могильного, положили поверх захоронения плиту гранитную. Сам мэр расстарался. Чтоб не дай Бог!..

После похорон несколько дней тихо в городе было. Восставших из гроба милиция потихоньку отлавливала, в аптеках валерьянка вновь в свободную продажу поступила, и, дабы избежать подобных казусов в дальнейшем, в городе заложили строительство крематория.

И мало кто знал, что не помогла плита. На пятый день кладбищенский сторож обнаружил рядом с надгробием Алексеевой нору и несколько отчетливых следов, от нее ведущих. Кинулись искать, кто же ее в последний путь собирал, и выяснилось, что это ее сынок, Мишенька, постарался. Он по стопам матери пошел в выборе профессии. И хоть был годами молод, но, видать, сильно мать любил. А любовь, как известно, и не такие чудеса творит.

Михаила Алексеева, ясное дело, тут же в оборот взяли, да видно перестарались, секрет поднятия мертвецов выпытывая. Помер сын Алексеевой в застенках через два дня.

Ну, с ним не стали повторять ошибки и решили труп сжечь. Да пока бумажки выдумывали о внезапной смерти подследственного от перхоти в подмышечной области, мертвяки осуществили налет на морг, где тело Мишеньки лежало, и выкрали его. А заодно – и остальные тела, там находившиеся.

Тут уж всем ясно стало, что дело приняло нешуточный оборот. Мэр Обинска, хоть и дурак был, но и его умишка хватило, чтобы понять, что восставшие Алексеевы, мать и сын, натворить могут. Разведка доложила, что схоронились они в Заикиной пуще, что неподалеку от Обинска находилась. Опять же мертвяки, милицией не отловленные, тоже туда потянулись. Вот и порешили – выжечь этот партизанский отряд неупокоенных. Уже и напалм раздобыли, и с авиацией почти договорились…