All You Need Is Kill

Охранник изучал незнакомую карточку. Сканер карточек на воротах всего лишь регистрировал входящих и выходящих. Волноваться нечего: никто не станет менять сложившуюся систему за день до операции. Я втянул живот. Охранник сравнивал моё лицо с мутной фотографией на карточке.

Рана на голове болела не переставая. Эскулап из госпиталя наложил три шва без обезболивающих. Казалось, будто горячие искры разбегаются от пореза по всему телу. Ныли даже колени. Никакого оружия при мне не было. Я до сих пор жалел, что оставил нож под подушкой. Будь он у меня — давно бы уже подобрался к этому придурку со спины и… Тьфу, о чём я только думаю! Нельзя сбежать, просто уложив охранника. Выпрямить спину. Вести себя естественно. Не отводить взгляд, когда смотрит.

Охранник лениво нажал на кнопку. Открылись скрипучие ворота к моей свободе. Я обошёл жёлтый шлагбаум и медленно обернулся. Вдалеке виднелась первая прибрежная тренировочная площадка. Бриз доносил солёный запах моря аж досюда. По ту сторону забора приседали похожие на горошины солдаты — мои товарищи по семнадцатой роте. Сколько раз я тренировался и обедал с ними… Я успокоил разыгравшиеся чувства и неторопливо зашагал, подгоняемый влажным ветерком. Всё правильно: иди, пока не покинешь поле зрения охранника. Не беги. Потерпи. Заверни за угол. Теперь можно.

Я бежал не останавливаясь.

От передовой базы «Флауэрлайн» до Татэямы с её оживлённым центром пятнадцать километров. Двадцать, если выбирать окольные пути. На месте можно будет переодеться и раздобыть вещей в дорогу. До Тибы придётся избегать поездов и магистралей, но там меня уже никто не найдёт. Подземная часть города превратилась в трущобы, где не бывает ни армии, ни полиции. Собрание взвода в восемнадцать тридцать, через восемь часов. На нём станет ясно, что я ушёл в самоволку. Они могут бросить на поиски машины или вертолёты, но к вечеру я уже растворюсь в толпе.

После шестнадцатикилометрового марш-броска в полной выкладке у подножия Фудзи пробежать половину полуострова Босо должно быть проще простого. К началу завтрашней операции я уже буду в укромном тёмном уголке, свободный от повторяющихся смертей.

Зависшее в небе солнце ослепительно сияло. В тени береговых укреплений через каждую сотню метров располагалось по скорострельной пятидесятимиллиметровой пушке, каждая из которых была накрыта белым винилом. За долгие годы их стойки побурели от ржавчины. Такие же орудия установлены по побережью всей страны на случай вторжения мимиков с моря. В детстве эти пушки казались мне очень крутыми. По непонятной причине их тусклая сталь вызывала у меня доверие. Но теперь, побывав в настоящем бою, я могу спокойно утверждать, что они мимиков не остановят. Да как вообще в них можно попасть из этих неповоротливых штуковин? Каким придурком надо быть, чтобы на это надеяться? Тем не менее есть ответственные люди, которые раз в неделю их проверяют. Война — дело затратное.

«Возможно, человечество проиграет», — вдруг подумалось мне.

Когда я рассказал родителям, что ухожу в Объединённую армию обороны, они посоветовали мне записаться в береговую охрану. Мол, там можно повоевать вдали от передовой, да и защита городов, где живут люди, — тоже важная работа. Но я хотел воевать с мимиками не ради людей. Героев и в фильмах хватает. Сколько бы я ни копался в своих чувствах, там не было желания спасти человечество. Вместо него было раздражение, словно какой-то пазл никак не хотел собираться. Я был безвольным тюфяком, который не способен привлечь внимание той библиотекарши. И я надеялся, что война меня изменит. Но, даже наивно мечтая о том, как последняя деталь пазла под названием «Кэйдзи Кирия» отыщется на поле боя, я не видел ни капельки смысла жертвовать собой ради других. Всё, чего я хотел, — чтобы несколько близких друзей наконец-то увидели, что я тоже толковый парень.

А в результате?.. Полгода подготовительных курсов дали мне только неплохой пресс и несколько бесполезных в бою навыков. Я остался безвольным, а мир — безнадёжным. Папа, мама, простите: очевидные вещи доходят до меня слишком туго. Забавно, что понимание пришло ко мне во время бегства с базы…

Других людей на берегу не было. За последние полгода побережье сильно опустело. Почти час я бежал трусцой, прежде чем сесть на один из бетонных блоков береговых укреплений. Где-то восемь километров позади. Я на полпути к Татэяме. Песочного цвета рубашка почернела от пота. Марлевая повязка на лбу уже отклеивалась. Шею обдувал морской воздух, куда более свежий, чем на нашей базе. Если бы не пушки, казавшиеся пришельцами из какого-то аниме-сериала, берег мог бы сойти за курортный.

В тени блока валялся использованный фейерверк — пластиковая трубка от примитивной ракеты. Ни один дурак не будет пускать фейерверки возле передовой базы ради развлечения. Скорее всего, это след психа, который получил сигнал из космоса, а теперь пытается предупредить мимиков об операции «Флауэрлайна». Есть такие люди, которые выступают против войны с мимиками, считая их разумными существами, и пытаются выйти с ними на связь. И этим придуркам кто-то дал право голоса на выборах!

Из-за глобального потепления пляж во время прилива целиком уходит под воду. Вечером этот кусок пластика смоет в океан, и никто его больше не увидит. Я пнул оплавленные останки фейерверка.

— Ты солдат, шоль? — раздался вдруг голос, и я обернулся.

Давненько я не слышал чистой японской речи. Кажется, я настолько выпал из реальности, что не заметил, как ко мне кто-то подошёл со спины. На набережной стояли двое: старик и маленькая девочка. Загорелая кожа дедули сморщилась и просолилась за долгие годы его жизни; в руке он держал какой-то прямо сказочный трезубец. Девочка, на вид младшеклассница, крепко держала его за правую руку. Но хотя она пряталась за ногами старика, это не мешало ей пялиться на меня из-под соломенной шляпы. В отличие от своего дедушки, она была настолько бледной, словно никогда в жизни не выходила на солнце.

— Шото я тебя не припоминаю.

— Ну да, я ведь из «Флауэрлайна»…

Бля, зачем я проболтался?!

— О как.

— А ты что тут забыл, дедуля?

— Дык рыбку дома не поймаешь, надо в море выходить. Остальные из дома все в Токио укатили.

— Есть же береговая охрана.

— А мои как услышали, что наших на Окинаве побили, так сразу и уехали. Так шо, солдатики, если вмажете этим крякалам, нам сразу спокойнее станет.

— Угу.

Видимо, крякалами он называл жаб, то есть мимиков. У обычных людей нет возможности увидеть мимика вживую. Иногда рыбаки вылавливают останки подстреленных, но к тому времени весь токопроводящий песок из тех уже высыпается в море. Из-за этого среди людей ходят слухи о том, что мимики — подвид линяющих жаб.

Дед так шепелявил, что я понимал только два слова из трёх, но я узнал главное — береговая охрана покинула этот район. Похоже, поражение на Окинаве было сокрушительнее, чем я думал, и вынудило штаб отозвать все войска с Утибо[3]. Всю береговую охрану перебросили на защиту больших городов и промышленных зон.

Старик молча кивал, а девочка смотрела на него большими удивлёнными глазами. Кажется, он возлагает большие надежды на войска «Флауэрлайна». Мне стало даже неловко, хотя я тренировался и сражался совсем не ради них.

— Солдатик, а нет ли у тебя сигаретки? А то военные все ушли, стрелять теперь не у кого.

— Прости, не курю.

— Ничо страшного. — Старик посмотрел на море.

Среди бронепехотинцев почти нет курильщиков. Сильнее всего затянуться хочется посреди боя, а всё равно нельзя.

Я стоял молча. Хватит необдуманных слов и действий. Нельзя, чтобы дед догадался, что я дезертир. Побег из армии карается расстрелом. Глупо убегать от мимиков, чтобы быть расстрелянным своими. Девочка потянула деда за руку.

— А… у неё здоровье слабое. Зато глазастая — ух. Родилась бы парнем, стала бы хорошим рыбаком.

— Ага.

— Я чо ещё спросить-то хотел… Во, никогда такого не видал. Как заметил, сразу из дома выбежал, а тут на удачу как раз солдатик попался. Скажи — это чо такое? С крякалами как-то связано?

Старик поднял руку и указал заскорузлым пальцем на море. Я перевёл взгляд и увидел зелёное пятно. В южных морях часто бывает чистая зелёная вода, но эта была светлее и грязнее. Казалось, где-то там сел на мель танкер, доверху груженный коктейлем из молока и зелёного чая. Между волнами блестели трупики рыб.

Я знал, что это за пятно. Нам показывали на курсах. Мимики, как черви, питаются землёй. Вот только когда грунт проходит сквозь мимика, на выходе он становится ядовитым для живых существ. Когда мимики убивают всю флору и фауну на земле, получается пустыня. Когда в море — зелёное пятно.

— Красные приливы видал, а такого — ни разу.

Послышался пронзительный звук. Одна из мелодий поля боя. Лицо деда продолжало хмуриться, даже когда его голова полетела по параболе. Брызги крови из разбитого подбородка и шеи окрасили соломенную шляпу в красный.

Девочка не поняла, что произошло. Копья мимиков летают с гиперзвуковой скоростью — тысяча двести метров в секунду. Первое оторвало деду голову. Я медленно поднял взгляд. Вот и второе. Чёрные глаза девочки ещё не успели увидеть мёртвого дедушку, когда оно безжалостно пронзило её. Маленькое тело разорвало в клочья.

Обезглавленное тело старика пошатнулось от ударной волны. Его правую половину заляпало кровью. В воздухе пролетела соломенная шляпа. Я застыл, не в силах шевельнуться.

У кромки воды стояла на задних лапах раздувшаяся жаба-утопленник. Мы находились на внутренней стороне защитного периметра. В новостях не было ни слова об атаке на разведывательные корабли. Передовая база тоже пока держалась. Здесь не могло быть мимиков. Тем не менее один из них уже убил двоих. Дед-рыбак и его внучка, надеявшиеся на бронепехотинцев, погибли на глазах у бронепехотинца-дезертира.

У меня не было оружия. И нож, и пистолет, и бронекостюм остались на «Флауэрлайне». Всех своих товарищей я час назад бросил там же. До ближайшей пятидесятимиллиметровой пушки метров тридцать. Добежать — не проблема. Как пользоваться — знаю. Но всё портит белый водоотталкивающий винил. Нет времени возиться с этим чехлом. Мне, помимо него, надо вставить карточку в дверцу на стойке, ввести код, с трудом поднять тридцатикилограммовый магазин, зарядить пушку, дёрнуть за рычаг блокировки, повернуть её и навести на цель, сесть в кресло оператора, схватить ржавую рукоять и, сука, крутить-крутить-крутить! Стрелять ведь надо!

Я знал, насколько силён мимик. В разы сильнее, чем вооружённый до зубов пехотинец в бронекостюме. Он весь покрыт панцирем, под которым прячется прочный скелет. Чтобы пробить такую тушу, нужны пятидесятимиллиметровая пушка и бронебойные снаряды. Я ничего не смогу ему сделать, а он без жалости разорвёт меня. Я почувствовал себя жучком, которого вот-вот раздавит сельскохозяйственный комбайн.

— Пиздец.

Первое копьё навылет пробило мне бедро и развернуло спиной к мимику. Второе сделало дыру в спине. Куда попало третье — не помню: был слишком занят тем, что пытался проглотить собственные органы.

Я потерял сознание.

Часть 7

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Ёнабару пересчитывал признания на верхней койке.

— Кэйдзи, подпиши-ка.

— Слушай, у тебя пистолет при себе?

— Конечно.

— Можно посмотреть?

— Что, начал ценить хорошее оружие?

— Не, мне для другого…

Свисающая с верхней койки рука исчезла, затем появилась снова, держа чёрную блестящую сталь.

— Учти, заряжен. Чур, в меня не целиться.

— Лады.

— Давай-давай! Вот станешь капралом, тоже сможешь брать игрушки в постель, и мама не заругает. Сам понимаешь, против мимиков эта пукалка ничего не сделает. В бронекостюме у тебя с собой двадцатимиллиметровый автомат и трёхзарядный гранатомёт. А в обед, как говорится, лишний банан не считается. Кстати, подпиши.

Я молча вставил в рот холодный ствол, в котором пряталась девятимиллиметровая пуля. И спустил курок.

Часть 8

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Я вздохнул.

— Кэйдзи, подпиши-ка. — С верхней койки свесилась голова Ёнабару.

— Как скажешь.

— Что-то ты мрачный. Не заморачивайся особо по поводу операции.

— Я не заморачиваюсь.

— Забей, поначалу у всех так. Это как с бабами — чего только не нафантазируешь, пока не потрахаешься в первый раз. А в итоге самое кайфовое — дрочить в предвкушении.

— Не ожидал от тебя такого.

— А вот! Я знаю, о чём говорю.

— Интересно… Что, если бы твой первый раз продолжался вечно?

— Это как вообще?

— Никак, но ты попробуй представить. Допустим, ты играешь в игру, делаешь первый ход, но затем игра начинается сначала.

— Ну ты загнул… — На лице Ёнабару отразился мыслительный процесс. — Ты сейчас про секс или про войну?

— Я тебя никогда в жизни не спрошу про секс.

— Если кто-то предложит мне заново пережить Окинаву, он пойдёт на хуй автоматически. Даже под угрозой расстрела — нет.

«А если бы и этот расстрел из раза в раз повторялся?»

Человек — существо самостоятельное, может и жопу себе подтереть, и важное решение принять. Обстоятельства, конечно, играют роль, но не главную.

Разумеется, я не говорю, что выбор есть у каждого. Кому-то с раздачи достаются никудышные карты, а кому-то — козырной туз. Бывает и так, что жизненный путь внезапно заканчивается тупиком. И всё же до тех пор человек идёт по дороге самостоятельно. Даже перед лицом палача у человека есть выбор: смиренно склониться или брыкаться, пока тебя держат четверо.

Но я не мог избежать боя. Возможно, за Татэямой есть огромный водопад, обозначающий край мира, но я никогда не смогу это выяснить. Мне предстоит каждый день бродить по базе, валяться на поле боя и умирать, как бессильному жуку. Подует ветер, и я оживу, чтобы умереть снова. Я не могу брать с собой ничего в следующий виток петли. Ничего, кроме одиночества, запредельного страха и памяти об отпечатке спускового крючка на пальце…

Что же, в этом хре́новом мире есть хренова временная петля. Хорошо. Я достал из-под подушки гелевую ручку и написал на руке: «5». С этой маленькой цифры начинается моя борьба.

Всё-таки кое-что я могу переносить между витками. И это — лучшее, что только есть во всём грёбаном свете. Теперь я смогу в последний момент уворачиваться от снарядов и убивать мимиков одним ударом. Рита Вратаски научилась сражаться на недостижимом для человека уровне, но с бесконечным запасом времени этому научусь и я.

Если я способен хотя бы на это…

Если у меня есть способ хоть как-то менять этот повторяющийся день…

Глава 2. Сержант Феррел

Часть 1

Один китайский император сказал: «Хорош тот кот, который ловит мышей». С этой точки зрения валькирия Рита Вратаски — идеальная кошка, а я, способный только бесцельно метаться по полю боя, — бесполезная дворняга, которую только на сямисэн[4] пустить. Генерал-майор сдувал пылинки со шкурки Риты, а моя ему была до лампочки.

Хренова физподготовка продолжалась полных три часа. Включая хреновы отжимания с удержанием.

Я так напряжённо думал о том, как быть дальше, что совсем не смотрел по сторонам. Американский спецназ глазел на нас где-то с полчаса, потом заскучал и вернулся в свою казарму. На Риту я не пялился, так что она к нам не присоединилась, и в итоге мы огребли физподготовки по полной.

В принципе это можно считать доказательством того, что мои действия всё-таки влияют на происходящее. Если я пялюсь на Риту, физподготовка заканчивается за час. Бессмысленным упражнениям — бессмысленный конец.

В таком случае ситуация не безнадёжная. Может, я даже уцелею в завтрашней битве. Пусть в моём распоряжении десятая или даже сотая доля процента, но моя задача — научиться сражаться достаточно хорошо, чтобы открыть эту дверь. Если Кэйдзи Кирия пройдёт все необходимые испытания, то выживет и увидит послезавтрашний день.

Я решил, что на следующей физподготовке буду пялиться на Риту. Разумеется, мне не хотелось смотреть укоризненным взглядом на человека, который не сделал мне ничего плохого, но куда было деваться! Я должен запоминать, как правильно вести себя в бою, а не тратить время на силовые упражнения, результат которых всё равно не возьму с собой на следующий виток.

Солдаты, ворча, возвращались в казармы под палящим солнцем. Я подошёл к ответственному сержанту, который как раз перешнуровывал обувь. Хорошенько подумав, я смекнул, что учиться сражаться лучше всего у Феррела. Мало того что у него самый большой в нашем взводе опыт выживания, он, по слухам, работал инструктором на подготовительных курсах.

Над его подстриженными площадкой волосами поднимался пар, но, судя по лицу, даже после трёх часов физподготовки он мог бы хоть сейчас занять первое место в триатлоне.

У основания его бычьей шеи виднелся шрам. До того как окончательно принять бронекостюмы на вооружение, бронепехотинцам имплантировали чипы, которые ускоряют работу нервов. Потом такую практику посчитали неэффективной и прекратили, но для Феррела этот шрам был одной из наград и доказывал, что он возвращается живым с поля боя уже по меньшей мере двадцать лет.

— Что там у тебя, мозоли? — спросил Феррел, не отвлекаясь от шнурков. Он говорил на беглише с характерным бразильским акцентом.

— Нет…

— Ссышься из-за завтрашнего?

— Я готов к битве. Не то чтобы не боюсь, однако бегство всё равно не поможет…