На руинах Османской империи. Новая Турция и свободные Балканы. 1801–1927

Турция получила сомнительную привилегию участвовать в европейском соглашении; другие участники переговоров обязались «уважать независимость и территориальную целостность Османской империи», дали гарантии «строгого соблюдения этого соглашения» и пообещали «рассматривать любое действие, направленное на его нарушение, как вопрос общего интереса». Если между Портой и одной или несколькими странами, подписавшими этот договор, возникнет какое-либо разногласие, то она и ее оппонент должны будут обратиться за помощью к другим участникам договора, прежде чем начинать военные действия.

Другие статьи договора касались благополучия христианских подданных султана. Абдул-Меджид передал высоким договаривающимся сторонам фирман от 18 февраля, в котором объявлялась свобода вероисповедания, гражданское равенство всех подданных империи, разрешался прием христиан на военную службу и реорганизация (на бумаге) финансовой системы. «Огромное значение этого документа» наивно отмечали великие державы, столь сильно впечатленные им, что отказались от права своего коллективного или сепаратного вмешательства в отношения султана с его подданными.

Что касается Валахии и Молдовы (последнее княжество немного увеличило свою территорию), то за ними сохранились, под властью султана, их прежние привилегии. Это гарантировали подписавшие договор державы. Поэтому они больше не нуждались в эксклюзивном протекторате какой-нибудь из этих держав. Ни одна из них больше не имела права вмешиваться в их внутренние дела. Этим были разрушены планы России; Порта обещала сохранить здесь «независимые национальные правительства», а также полную свободу вероисповедания, законов, коммерции и навигации.

Специальная комиссия, составленная из представителей держав с турецким комиссионером, должна была «без промедления собраться в Бухаресте» для ревизии существующих законодательств в княжествах, изучения их условий и будущей организации. Султан обещал собрать в каждом из княжеств ассамблеи (или диваны), в которых должны были быть представлены интересы всех классов, а также учтены пожелания всего населения, касающиеся их организации. Комиссия, «принимая во внимание мнения, выраженные двумя диванами, должна была без промедления передать нынешней конференции результаты своих трудов».

Конвенция, которую предстояло заключить в Париже обеим высоким договаривающимся сторонам, должна была санкционировать окончательное соглашение с Портой, и, вследствие этого, имперский приказ призван был «точно определить организацию этих провинций, которая после этого помещалась под коллективные гарантии всех подписавших ее держав».

Мир в княжествах и на их границах должна была поддерживать национальная армия; не разрешалась никакая вооруженная интервенция, даже со стороны их сюзерена, направленная на поддержание или восстановление внутреннего мира. Она могла стать возможной лишь после одобрения всех держав-подписантов.

Сербия оставалась в прежнем положении, «ее права и иммунитеты» защищались коллективной гарантией держав, подписавших этот договор, а ее «независимая национальная администрация, а также полная свобода вероисповедания», законодательства, торговли и плавания сохранялись. Порта сохранила за собой право держать в Сербии свои гарнизоны, но лишалась права вводить свои войска без предварительного согласия с державами.

Две конвенции, подписанные в один и тот же день, регулировали вопросы проливов и Черного моря. Первая просто повторила договор 1841 года; был добавлен лишь параграф о том, что проход через Дарданеллы и Босфор будет разрешен легким судам, но не более чем двум за раз, которые, по решению держав, должны были стоять в устьях Дуная; по условиям второй конвенции Турции и России разрешалось иметь в Черном море лишь шесть небольших пароходов и четыре легких судна для обслуживания побережья.

Мало что в историческом Парижском договоре сумело сохраниться под напором времени, национальных чувств и интересов государств. Создание Румынии и ее полная независимость, а также независимость Сербии сделали условия договора интересными лишь для историка, изучающего состояние этих княжеств в 1856 году. Россия уже в 1870 году, воспользовавшись разгромом Франции Германией, отказалась выполнять условия договора, касающиеся Черного моря, и в 1886 году Севастополь увидел возрожденный Черноморский флот; Батум, бывший в 1856 году еще турецким городом, стал укрепленным фортом Русского Черноморья.

Кусочек Бессарабии, переданный в Париже Молдове, вернулся в Россию по условиям Берлинского договора 1878 года; Карс с 1878 года был русским городом (по договору 1921 года он был возвращен Турции).

Как страны, подписавшие Парижский договор, соблюдали свое обещание «уважать независимость и территориальную целостность Османской империи», можно убедиться на примере австрийской аннексии Боснии и Герцеговины, итальянского захвата Ливии и британской оккупации Кипра и Египта, а условие, согласно которому Россия и Сардиния должны были обратиться за посредничеством к другим странам, подписавшим договор, в случае возникновения разногласий с Турцией, было «забыто» Россией в 1877 году и Италией в 1911-м; и подпись Кавура была дискредитирована.

Блага, обещанные христианским подданным султана, которым дипломаты в Париже придавали такое огромное значение, оказались совершенно бесполезными, даже будучи завуалированы под названием «Конституция». Самыми действенными оказались статьи, касающиеся урегулирования проблемы Дуная. В 1871 году действие Европейской комиссии было продлено на 12 лет, а после истечения этого срока – еще на 21 год. Ее заслугой стало уничтожение мелей и пиратов. Как обычно, самая прозаическая часть этого крупного международного документа оказалась самой действенной.

Оглядываясь на войну, которая завершилась Парижским мирным договором, невольно задаешь себе вопрос: а стоили все ее достижения гибели 28 тысяч человек и 30 миллионов национального долга? Лорд Солсбери через несколько лет говорил своим соотечественникам, что в 1854 году они «поставили свои деньги не на ту лошадь». Возникли три балканских государства, которые должны были преградить путь русским к Константинополю, хотя этот город больше уже не имел для Англии такого значения, как раньше, когда она не получила еще ключей от Суэцкого канала.

Один британский государственный муж, который, после армянской резни (1915 г.), македонских беспорядков и фиаско конституции младотурков считал, что Британии необходимо поднять меч для защиты Турции, плохо знал уроки истории. Год за годом становилось все яснее, что Турция должна покинуть Европу, но ее место не должна занять Россия. Эти земли принадлежат Балканским государствам.

Помимо вопросов, затронутых в Парижском договоре, на конгрессе обсуждались две другие проблемы, влияющие на жизнь Ближнего Востока. Австрии в 14-м протоколе удалось добиться от русских делегатов отказа от протектората над Черногорией, аналогично тому, который император России хотел раньше установить над Дунайскими княжествами. Было объявлено, что единственной основой союза русских с черногорцами является взаимная симпатия. Мехмед Эмин Али-паша от имени Турции заявил, что Порта считает Черногорию «неотъемлемой частью Османской империи». Это заявление, противоречащее фирману 1799 года, турецко-черногорским договорам 1838 и 1841 годов, а также фактам, которые свидетельствуют о том, что горцы много раз били турок, было горячо отвергнуто князем Данилой в меморандуме, адресованном странам-подписантам, который они получили 31 мая. Данило утверждал, с большим преувеличением, что он может требовать себе «половину Албании и всю Герцеговину» на том основании, что династия Балшичей, которая правила в Зете в XIV и XV веках, когда-то владела этими землями, а турки никогда «не были хозяевами в Черногории; что в течение 466 лет», иными словами, с момента битвы при Косово, «черногорский народ никогда не подчинялся никакой иноземной державе»; что «четыре с половиной века он непрерывно воевал с Турцией». Однако, невзирая на все эти услуги, оказанные христианскому миру, Черногорию, из-за ее теократического правления, которое было впоследствии отменено, никогда не хотели официально принимать в семью европейских государств.

Князь требовал, чтобы Европа официально признала независимость Черногории, расширение ее владений за счет Албании и Герцеговины, проведение турецко-черногорской границы и передала ей портовый город Антивари (Бар), который его предок владыка Данило пытался забрать еще 150 лет назад. Для народа, лишившегося в 1814 году, из-за потери Каттаро (Котор), выхода к морю, порт был бы бесценным приобретением. В поддержку своего меморандума Данило, женившийся в 1855 году на Даринке Квекич, дочери сербского купца из Триеста, посетил в 1857 году Наполеона III. Французский император, который два года назад создал французское вице-консульство в Цетинье и отправил туда своим представителем М. Эккара, известного албанского писателя, принял семью князя с почестями, которые полагаются независимому правителю. Но единственным результатом этого визита стало турецкое предложение передать Даниле часть Герцеговины с цивильным листом и турецким титулом и открыть все турецкие порты для его подданных при условии, что он признает султана своим сюзереном.

Данило, который прошлым летом отказался от предложения племени никшичей стать его подданными, опасаясь тем самым спровоцировать новую войну с Турцией, склонялся к тому, чтобы принять предложение турок, но его воинственный народ посчитал это позором. Из предложения так ничего и не вышло; но непопулярность Данилы, которую продемонстрировало новое восстание племени кучи против сборщиков налогов, так усилилась, что был раскрыт заговор, целью которого было убийство Данилы, и два его лидера были расстреляны.

Вторым вопросом, который, хотя и не был включен в договор, нашел себе место в 22-м протоколе, стало несчастное состояние Греции. Валевский[71], министр Наполеона III, заметил, что франко-британская оккупация Пирея породит серьезные проблемы, пока в этой стране будет сохраняться ненормальная ситуация. Кларендон поддержал своего коллегу, заявив, что перед тем, как вывести из Греции свои войска, Великобритания должна получить «твердые гарантии сохранения удовлетворительного положения вещей».

Россия, устами своего представителя, охотно присоединилась к двум странам-защитницам во всех их начинаниях, направленных на улучшение положения в Греции. «Оккупационный кабинет» был распущен, ибо отказ королевы принять подругу Калергиса привел к окончательной отставке Маврокордатоса и назначению в октябре 1855 года премьер-министром идриота Д. Булгаруса.

Ветеран правительства, который сошел с политической сцены, сделал ошибку, увеличив жалованье депутатам и сенаторам, вызвав тем самым у народа ненависть к несменяемой второй палате, что и привело к ее отмене в 1862 году. Но он, несмотря на любовь греков к России, сохранял нейтралитет Греции; и его уход с политической сцены, за которым последовала смерть Метаксаса, и отсутствие Трикуписа, который уехал в Лондон с дипломатической миссией, устранили всех старых лидеров, а с ними – и три «иностранные» партии с политической арены Греции, освободив ее для нового поколения, надеющегося только на себя, которое выросло за годы, пошедшие после войны за независимость.

Булгарус, которого королева прозвала Артаксерксом за его развевающиеся одежды и врожденное достоинство, был честным человеком, который попытался победить одну из двух напастей своей страны, которые вызвали в Париже тревогу у опекающих держав: разбои и финансовый беспорядок.

Для борьбы с первым была подписана греко-турецкая конвенция; и крестьяне, поверившие в то, что правительство начало серьезную борьбу и разбойников больше не будут защищать в верхах, принялись помогать властям охотиться за ними и расстреливали их, где это было возможно, чтобы быть уверенными в том, что страна скоро от них избавится.

Именно тогда храбрый лейтенант Мегас убил разбойника Давелиса и был сам убит на классическом «перекрестке», где Эдин зарезал своего отца Лайоса. Три державы, со своей стороны, создали финансовую комиссию из своих представителей в Афинах, которая впервые собралась в феврале 1857 года. А 27 февраля закончилась оккупация Греции.

Глава 11. Объединение Дунайских княжеств (1856–1862)

После Парижского конгресса проблемы Ближнего Востока не закончились, но он создал предпосылки для урегулирования положения в двух Дунайских княжествах. На повестку дня сразу же встал румынский вопрос; внимание публики обратилось с Крыма на Нижний Дунай.

В Валахии и Молдове постепенно назревал союз. О возможности такого союза свидетельствовали две статьи органического регламента; и Кавур привлек к этому вопросу внимание коллег по конгрессу. Бибеску, проводя политику, подобную той, которая позже, в руках Бисмарка, привела к объединению Германии, устранил все финансовые барьеры между двумя княжествами.

Революция 1848 года только усилила стремление к объединению, а эмигранты, жившие в Париже, повлияли на Наполеона III, который видел в союзе двух княжеств барьер на пути продвижения России. Румынская брошюра, изданная в Париже, предлагала обоим княжествам выбрать единого правителя, а на конференции в Вене в 1855 году французское правительство заявило, что их объединение станет самым лучшим способом решения всех проблем. Однако Турция, поддержанная Великобританией и Австрией, выступала против него.

Во время Парижского конгресса Наполеон III выразил мнение, что единственный способ устроить судьбу жителей Молдовы и жителей Валахии – это объединить их под руководством одного князя, сохранив при этом верховную власть султана. Королева Виктория выступила за наследственную монархию, а Кларендон соглашался с императором Франции в том, что такой вариант мог бы стать самым лучшим решением проблемы обоих княжеств, если только избрание иностранного правителя не создаст неподалеку от русской границы новую Грецию. По мнению британского государственного мужа, иностранный государь, если он будет католиком, вынужден будет, под давлением православного духовенства, держать сторону России, а если православным – то станет тянуться к ней по доброй воле.

Тем не менее, когда Валевский на конгрессе в Париже поднял этот вопрос и стал призывать к объединению, его поддержали Кларендон и Орлов, а турецкий и австрийский представители, естественно, выступили против. Последний заявил, что необходимо выяснить, что думают по этому поводу жители обеих провинций, и это предложение было принято. С этого момента результат зависел от электорального мастерства соперничавших сторон, а также от того, какое давление окажет Турция и сколько позволит Франция.

Семилетний срок службы, который конвенция, подписанная в Балтском лимане, отпустила обоим князьям, истекал в 1856 году; вместо Штирбея и Григория Гики, двух сторонников объединения, Порта назначила двух генерал-лейтенантов: Александра Гику, старого дряхлого господаря, свергнутого в 1842 году, и Теодора Балша, чья неприязнь к объединению усиливалась его желанием стать князем, в качестве награды за службу тем, кто его нанимал.

Всем было ясно, что реальная борьба разгорится в Молдове, которая, как более мелкое княжество, больше, чем Валахия, теряла от объединения, ибо ее столица Яссы превращалась в провинциальный город.

Впрочем, прежде чем покинуть свой пост, Григорий Гика подготовил почву для объединения, назначив префектами своих сторонников, а его валашские коллеги отправили меморандум Наполеону III, где высказались за назначение на трон объединенного княжества иностранного принца, пост которого должен стать наследственным. Балш перехитрил своего предшественника, заменив префектов, которые высказывались за объединение, чиновниками-сепаратистами и собрав против него подписи.

За сценой, как обычно, стояли консулы держав; австрийцы были против объединения, а французский представитель Плас защищал тех, кто его хотел, ибо находился под защитой Тувенела, которого он последний раз видел в Афинах. Позже он возглавил французское посольство в Стамбуле. Смерть Балша, вывод австрийских войск из княжеств и приезд международной комиссии, созданной в соответствии с Парижским договором, в марте 1857 года, не помогли уладить конфликт. Новый генерал-лейтенант, Николас Вогоридис, сын чиновника, который занимал этот пост в 1821–1822 годах, а позже стал первым князем княжества на острове Самос (существовало в 1832–1912 гг.), не выполнил своего обещания уважать волю народа.

Специально для этой цели были избраны два дивана; один состоял из 112 румын, а другой – из 84 молдаван, но в Молдове подсчет голосов происходил таким образом, что из списков землевладельцев и профессионалов вычеркивали каждого десятого, так что большинство голосов (167 222) досталось неграмотным крестьянам, которыми можно было легко управлять. Наполеон III выразил протест, угрожая отозвать из Константинополя своего посла; его поддержали Россия, Пруссия и королевство Сардиния (Пьемонт); но британское правительство было против союза, который оно считало первым шагом к развалу Османской империи. Удалось достичь компромисса; Великобритания присоединилась к требованиям Франции аннулировать результаты выборов в обоих княжествах, а Франция отказалась от идеи их объединения.

В это время Вогоридис сохранял нейтралитет, и в Молдавский диван, избранный свободно, попали только два делегата-сепаратиста. Подавляющим большинством была принята резолюция, в которую были включены четыре пункта Молдавской хартии: автономия и нейтралитет обоих княжеств, объединение их в единое государство, приглашение управлять ими одного из членов правящей в Европе династии при условии, что его наследники примут религию, которую исповедует народ княжества, и создание единой представительной ассамблеи. Те же самые пункты были сформированы и в хартии Валашского дивана. Оба князя, Бибеску и Штирбей, в патриотическом порыве отказались от своих претензий на престол в пользу иностранного принца, воцарение которого, по их мнению, должно было привести к прекращению всех междоусобиц.

Оба дивана подтвердили мнение Турции о том, что народы Молдовы и Валахии желают жить отдельно. Теперь державы, согласно Парижскому договору, должны были проверить отчет комиссии и разработать конвенцию о государственной организации двух княжеств.

Эта конвенция, подписанная в Париже 19 августа 1858 года, была основана скорее на компромиссе Англии и Франции, чем на решениях диванов. Напрасно Гладстон и будущий лорд Солсбери Гаской-Сесил убеждали всех, что княжества должны объединиться; Дизраэли и Пальмерстон были против. Наконец французское и британское правительства нашли компромисс, и была принята такая схема организации княжеств, которая не предполагала ни объединения, ни полного разделения. Обе провинции должны были теперь называться Объединенными княжествами Молдовы и Валахии; они оставались под властью стран, подписавших Парижский договор, которые предоставили им коллективные гарантии.

Местом работы Центральной комиссии, в которую должны были войти восемь валахов и восемь молдаван, были избраны Фокшани, стоявшие на границе обоих княжеств. Задача этой комиссии заключалась в разработке законов, общих для обеих провинций, и создании федерального апелляционного суда. Армии обоих княжеств должны были иметь одинаковую структуру, чтобы, в случае необходимости, они смогли объединиться и воевать, подчиняясь одному командующему, который должен будет назначаться по очереди князем то одного, то другого княжества. Однако флаги остались разными, добавилась лишь общая голубая лента.

Эти более или менее юнионистские условия уравновешивались пожизненным избранием двух господарей и созданием двух ассамблей, избираемых по новому закону на семь лет. Эти ассамблеи должны были принимать законы, отдельные для каждого княжества.

Меньшая провинция должна была выплачивать Турции 1 500 000 пиастров ежегодно, а большая – 2 500 000. Так обеспечивался западный принцип равенства всех граждан перед сборщиком налогов, а отмена всех феодальных привилегий, поборов и монополий даровала всем христианам возможность пользоваться политическими правами. Позже была проведена аграрная реформа, которая улучшила жизнь румынских крестьян.

Ассамблеи должны были избирать новых князей; для этого были созданы временные правительства из трех комиссионеров, назначенных в каждом княжестве с учетом их официального положения. После этого дипломаты решили, что все проблемы стран Нижнего Дуная разрешены.

Но человеческая натура сильнее всех связей, зафиксированных на пергаменте, и хитрые политики в Бухаресте и Яссах быстро нашли способы обойти условия, придуманные великими державами для того, чтобы эти страны не смогли объединиться. Парижская конвенция предусмотрела все, кроме одного – возможности избрания обеими ассамблеями одного общего господаря.

Сначала такое решение не приходило в голову самим румынам, ибо в Валахии все три комиссионера, в обязанности которых входила организация выборов, выступали против союза и планировали избрать на трон одного из своих князей – Бибеску или Штирбея. В Молдове двое из трех были сторонниками объединения, но ни юнионисты, ни сепаратисты не могли договориться, какого кандидата предпочесть.

Фатальный день приближался, но сторонники объединения никак не могли прийти к согласию; тогда на собрании юнионистов в Яссах офицер по имени Писоикий встал спиной к двери и пригрозил, что застрелится, если его коллеги наконец не решат, кого выбрать. Он предложил нового канди дата, полковника Кузу, молдаванина из Галаца, родившегося в небольшой дворянской семье, два представителя которой отдали жизнь за свою страну. Кузе, в ту пору служившему военным министром, было 39 лет; он изучал право в Париже, служил в суде и в армии и завоевал популярность во время правления Вогоридиса, уйдя в отставку из префектуры Галаца. Так он выразил свой протест против произвола начальства. Совсем недавно Галац избрал его депутатом Ассамблеи, а 17 января 1859 года члены этого собрания единогласно проголосовали за то, чтобы он стал князем Молдовы. Осталось теперь добиться его избрания валашскими депутатами, где большинство выступало за Бибеску.

К счастью, валахи дождались результатов выборов в Молдове, и молдавский агент заверил их, что Франция и Россия одобрили кандидатуру Кузы, и если его изберут оба княжества, то признают и этот факт.

В день голосования в Бухаресте юнионисты организовали народную демонстрацию в поддержку Кузы; толпа запрудила галереи палаты, и мясники принялись точить свои ножи, давая понять, что настроены очень решительно. Этот убедительный аргумент был подкреплен призывом к патриотам голосовать за объединение, которое олицетворял Куза, а к сторонникам Бибеску – поддержать эту кандидатуру. Давление и принципы сделали свое дело – 5 февраля Валашская ассамблея единогласно избрала Кузу. Князь принял имя Александру Иоан I; личный союз двух княжеств состоялся.

Выборы произошли в самый благоприятный момент. Австрия, одна из главных противниц объединения, не смогла вмешаться из-за итальянской войны; а Куза заключил тайное соглашение с агентом Кошутой о сотрудничестве с венгерскими патриотами, которым пообещал отдать в награду Буковину. Великобритания отказалась от поддержки сепаратистов; в конце 1861 года Куза был принят в Стамбуле, и подписавшие Парижское соглашение державы признали объединение Валахии и Молдовы[72].

Центральный комитет в Фокшанах был расширен; две ассамблеи и министерства были объединены; правительство теперь работало в Бухаресте. В 1862 году здесь собралась первая Ассамблея объединенной Румынии. Оглядываясь назад, мы должны признать, что Гладстон и Солсбери были правы, выступая за союз, ибо он привел к появлению современного, сильного и процветающего королевства Румыния.

Почти в то же самое время, когда Куза был избран на трон объединенного румынского государства, Александру Карагеоргиевичу пришлось покинуть Сербию. Его нейтралитет во время Крымской войны был награжден благоприятными для Сербии условиями Парижского договора, как он заявил своему народу, ибо турки были лишены права размещать в сербских городах свои гарнизоны. Но благоприятная для Австрии политика, которая принесла ему симпатию западных держав и не понравилась его собственному народу, теперь уже меньше привлекала Францию, поскольку после войны она наладила более тесные отношения с Россией. Так, французский и русский консулы в Белграде объединили свои усилия, чтобы уменьшить влияние Австрии, а среди сенаторов был обнаружен заговор, целью которого было устранение Александра на том основании, что он – марионетка Австрии. Невзирая на статью в хартии 1838 года, которая запрещала наказывать сенаторов без согласия Порты, князь велел арестовать конспираторов. Их обвинили в измене, судили и восьмерых приговорили к смерти. Позже этот приговор был заменен пожизненным заключением.

Это беззаконное действие спровоцировало вмешательство Турции, которая послала в Белград комиссионера для расследования. Князь тем временем решил уступить и приказал освободить сенаторов; они вернулись на свои посты, а он стал советоваться со своим франкофильским министерством, где главную роль играли Вучич и Гарашанин.

Тогда сенат, отстоявший свои права в борьбе с князем, решил его унизить, превратив сербское правительство в «венецианскую олигархию». Предложение правительства, трижды одобренное сенатом, автоматически становилось законом, даже без одобрения князя, так что он фактически лишился права вето. В это же время между Портой и Британией произошел неприятный инцидент, который сильно усложнил ситуацию.

Британский консул Фонбланк однажды сидел на гласисе[73] Белградской крепости. Это прекрасное место для гуляния хорошо известно всем современным туристам под именем Калемегдан.

Любуясь величественным видом реки и долины, расстилавшимся перед ним, он подвергся нападению мусульманского солдата из турецкого гарнизона Белграда. Другие албанцы попытались сбросить флагшток с фасада здания консульства; Генри Балвер, посол Великобритании в Стамбуле, который случайно оказался в Землине, потребовал от Порты удовлетворения и получил его.

Однако Балвер не хотел останавливаться на этом; он переговорил с сербскими лидерами и посоветовал им созвать Национальную ассамблею – то была привычная для англичан панацея от всех бед, – чтобы обсудить все проблемы его страны. Такого собрания не было уже десять лет; ни одна ассамблея, созванная по европейскому образцу налогоплательщиками страны, еще ни разу не собиралась. Однако, несмотря на противодействие Австрии и Турции, этот парламент, названный в честь дня, когда он начал свою работу, Скупщиной Святого Андрея и включавший в себя 500 депутатов, собрался в Белграде. Сенаторы Сербии искренне надеялись, что он поможет им избавиться от князя и посадить на его место кого-нибудь из членов олигархии, возможно Гарашанина.

Однако результат оказался совсем не таким, какого ждали сенаторы. Ассамблея вовсе не горела желанием сменить князя на олигархию; она хотела посадить на трон сильного правителя. Объявив о том, что она будет теперь собираться ежегодно и рассматривать все проекты законов, предложенных правительством, Ассамблея подвергла критике нейтралитет, который сохранял князь во время Крымской войны, и потребовала, чтобы он отрекся от престола. Министры и сенаторы советовали ему уступить, но он бежал в турецкую крепость, после чего Ассамблея, к ужасу олигархов, стала требовать, чтобы из Бухареста был вызван старик Милош, герой второй войны за независимость Сербии, отбывавший там ссылку.

Военные уже подумывали о том, чтобы разогнать Ассамблею, что отвечало интересам и князя, и сената, двух бывших врагов. Но горожане поддержали Ассамблею, а консулы стали советовать принцу отмежеваться от армии. Тогда Ассамблея объявила Александра Карагеоргиевича низложенным и назначила временный триумвират до возвращения Милоша.

Народ отвернулся от Александра, верными ему остались лишь великие державы. Россия, никогда не испытывавшая к нему симпатии, заговорила о праве сербов самим выбирать себе правителя; Турция опасалась, что недовольство перекинется на южных славян, а Австрия, не желавшая, чтобы Белградская крепость оказалась в руках сербов, но боявшаяся нарушить Парижский договор, организовав вооруженную интервенцию, бросила Карагеоргиевича на произвол судьбы. Балвер выступал за сохранение мира.

Соответственно, 3 января князь Александр отрекся от престола и уехал в Землин. Однако его преемник, старый мудрый Милош, отказался принять честь, оказанную ему соотечественниками, заявив, что должен получить согласие своего суверена. Султан тут же ратифицировал его избрание, никак не прокомментировав тот факт, что Ассамблея даровала Милошу право передавать свой пост по наследству. 6 февраля Милош вернулся вместе со своим сыном Михаилом в страну, которую он покинул двадцать лет назад, и начал свое новое правление.

В ту пору Милошу было уже 79 лет, и его мозг уже не мог выносить большого напряжения. Он с первых же дней возродил произвол, царивший во время своего первого правления, распустил Ассамблею, отправил в ссылку всех своих главных оппонентов и бросил в тюрьму Вучича, где тот и скончался при обстоятельствах, которые заставляли думать об отравлении. Когда Порта потребовала сделать вскрытие тела, Милош отказался; когда консулы наносили ему официальные визиты, он обращался с ними очень грубо. Представителю Британии он заявил, что в Сербии законом является желание князя и что ни Порта, ни какая другая страна командовать здесь не будут. В соответствии со своими диктаторскими замашками Милош отменял решения судей, увеличил свой собственный цивильный лист (деньги, выделяемые на содержание королевской семьи), а также потихоньку вытеснил из Ассамблеи, которую он сам созывал, представителей европейской культуры.

Во внешней политике он, впрочем, проявлял больше благоразумия, чем во внутренней, не желая поддерживать во время войны антиавстрийские и просардинские настроения своего народа и пообещав выслать из страны беглых боснийцев, которые просили его о помощи, если Порта признает сербскую монархию наследственной и трон будет передаваться его потомкам. Учитывая его старость и перспективу стычек за обладание троном, ибо уже пошли слухи, что следующим королем Сербии станет Александр Карагеоргиевич, сын прежнего правителя, сербы и великие державы были заинтересованы в улаживании этого сложного вопроса.

Сербская делегация явилась в Стамбул и вручила турецкому правительству меморандум, в котором отмечалось, что Махмуд II даровал князю Милошу право передавать свой трон по наследству указами от 1830 и 1838 годов; эта привилегия не была отменена из-за смены династии, и для страны это стало «якорем безопасности». Депутаты также попросили султана подтвердить имперский закон от 1830 года, запрещавший мусульманам проживать в Сербии, если они не являются солдатами турецких гарнизонов. Это условие было нарушено в 1833 году, когда вышел новый указ, позволявший мусульманским жителям Белграда пребывать в нем сколько им заблагорассудится (ибо турецкий софизм и русская благодарность объявили тогдашний город Белград «крепостью»), а тем, кто проживал в других частях Сербии, – еще пять лет.

И вправду, до середины 60-х годов XIX века под защитой крепостных стен Белграда еще обитало обнищавшее мусульманское сообщество. Эти люди становились причиной многочисленных споров и противоречащих друг другу судебных постановлений. Наконец вместо постановления 1838 года, которое порождало конфликты между князем и сенатом, сербы попросили разрешить им выработать свое собственное положение, подходящее для их жизни.

Но еще до того, как это разрешение было дано, Милош умер. Это произошло 26 сентября 1860 года в доме, стоявшем среди деревьев белградского парка Топчидер. Дом сохранили в таком виде, в каком он был в момент его кончины, и здесь можно увидеть коллекцию восковых фруктов и костюмы второго основателя современной Сербии. Этот человек обладал всеми недостатками своего времени и своей страны, но тем не менее принадлежал к числу тех талантливых людей, которые, действуя на большой арене, получили от историков звание Великий.

Михаил III Обренович, который, по прошествии 18 лет, во второй раз взошел на трон, олицетворял новую эпоху в истории Сербии. Князь находился в самом расцвете лет; он много путешествовал по Европе и был полон идей, совершенно непохожих на идеи своего дряхлого предшественника. В своем манифесте он заявил, что во время его правления в стране будет царствовать закон. Законодательство, принятое на первой Ассамблее его царствования, ввело в стране всеобщий налог с доходов, создало национальное ополчение в 50 тысяч человек, которым командовал французский офицер, возглавивший военное министерство. Кроме того, законодательный орган, существовавший за счет налогов, который должен был собираться каждые три года, продемонстрировал желание реорганизовать жизнь в стране, что вызвало сильные подозрения у султана Порты. Воспользовавшись Европейской конференцией, которая состоялась в 1861 году в Стамбуле и официально признала союз Валахии и Молдовы, Михаил поднял вопрос о судьбе Сербии и особенно настаивал на том, что турки, все еще проживавшие за пределами крепостных стен Белграда, должны подчиняться юрисдикции сербских судов. Турция пожаловалась странам-гарантам, и лорд Рассел, в ту пору министр иностранных дел, поддержал турок, опасаясь, что независимость Сербии поставит под угрозу целостность Турецкой империи.

Вскоре, впрочем, произошло событие, которое продемонстрировало справедливость сербских аргументов. Несколько часов обстрела оказались гораздо убедительнее любых дипломатических нот. Каниберт, враг Милоша, еще много лет назад предсказал, что присутствие турок в Белграде, живущих бок о бок с сербами, когда-нибудь приведет к кровавому конфликту. Британский путешественник Дентон, посетивший Белград весной 1862 года, писал о ненормальном явлении: стража, состоявшая наполовину из турок и наполовину из сербов, еженощно патрулировала разрушенные «фортификации»: «четверо покосившихся ворот», «частично огражденный» ров и «остатки нескольких земляных траншей», отмечавших границы старого турецкого города, или «дортьёла», как его называли. К тому времени Белград вырос так сильно, что Константинопольские ворота, «разрушенная арка», которая напоминала о древних защитных сооружениях Белграда, оказались в центре города.

В самом турецком квартале было много домов христиан; оставшихся в Белграде турок держала только политика султанов, которые считали каждого турецкого лавочника в Сербии потенциальным артиллеристом, если случится война. Всем им ежегодно выплачивалась небольшая сумма, как будущим бойцам в случае вооруженного конфликта. Естественно, правительство Сербии, становясь все более независимым от Турции, не желало терпеть такого положения дел. Присутствие постоянного гарнизона в 4 тысячи солдат турецкой регулярной армии было менее неприятным, чем существование этих турецких «резервистов» в самом центре сербской столицы.

15 июня 1862 года у колодца, расположенного неподалеку от границы турецкого и сербского кварталов Белграда, произошла стычка, во время которой два турецких солдата убили двух сербов. Сербские полицейские арестовали этих солдат и повели в турецкий полицейский участок, но оттуда раздался залп из мушкетов, и сербы были убиты.

В городе вспыхнули беспорядки; сербы принялись громить турецкие лавки. Князя в это время в Белграде не было; но Илья Гарашанин, премьер-министр, и посольский корпус сделали все, чтобы восстановить порядок. Лонгворту, британскому послу, удалось убедить пашу, который командовал крепостью, удалить из города турецкую полицию при условии, что Гарашанин обеспечит ей безопасный выход. За полицейскими последовало мусульманское население Белграда; казалось, порядок был восстановлен. Тем не менее утром 17 июня, в тот самый момент, когда консулы шли в дом паши, крепость неожиданно открыла огонь по городу; бомбардировка продолжалась пять часов!

Князь бросился в Белград; австрийские представители убеждали пашу, а турецкое правительство прямо приказало ему прекратить огонь. Чтобы восстановить доверие, британский и французский генеральные консулы прошли в палатку для переговоров под турецким и сербским огнем.

Паша был отозван; в Белград был прислан османский представитель, а в Стамбуле собралась конференция держав. Турки требовали восстановить прежнее положение вещей, а сербы – полностью вывести все турецкие войска из страны, но участникам не удалось достичь компромисса. Рассел уже указывал на то, что логика фактов запрещает принимать условия турок, а 29-я часть Парижского договора – предложение сербов; Балвер выполнял инструкции своего шефа, а его австрийские коллеги говорили о том, что вывод турок из Белградской крепости возбудит сербов, живущих в Австрии.

В конце концов договорились о том, что турки покинут турецкий квартал в Белграде, но останутся в его фортеции, а также уйдут из крепости Сокол, расположенной на границе с Боснией, и из Ушче. Последняя крепость имела огромное стратегическое значение, ибо охраняла коммуникации, проходившие через Санджак (Новипазарский санджак), через город Нови-Пазар в Черногорию.

Обе эти крепости были срыты, и теперь от них остались лишь живописные руины. Турецкий квартал Белграда, за исключением еврейских жилищ, двух мечетей (одна из которых теперь используется как газометр!), случайно сохранившийся фонтан и развалины Константинопольских ворот – tanti nominis umbra, – был уничтожен. Турецкие гарнизоны остались лишь в крепости Шабац на реке Саве, в Белграде, Медерево, Фетисламе (Кладовски-Град) и на острове Ада-Кале на Дунае, а также в Мали-Зворнике на Дрине, напротив большого боснийского города Зворник.

Мусульманам было велено продать свою собственность и как можно скорее покинуть Сербию. Предложение Балвера о том, чтобы сербская армия, которую он считал слишком крупной для вассального государства, была сокращена до 12 тысяч человек, было отвергнуто благодаря Йовану Ристичу, будущему регенту и премьеру.

Михаил, правивший Черногорией, вынужден был признать это компромиссное решение из-за того, что Сербия, его сестра, постоянно находилась в конфликте с Турцией. После умиротворения стран Ближнего Востока, которого, как полагали великие державы, им удалось достичь в Париже, черногорцы два раза воевали со своими исконными врагами. Несмотря на все усилия князя Данилы сохранить мир, убийство черногорского священника, голова которого была выставлена на шесте на валах пограничной крепости Спуй, за которым последовал набег его жителей, угнавших скот противника, стало причиной официального протеста. Турки ответили тем, что сосредоточили свои гарнизоны в Герцеговине на границе с Черногорией. Жители Саторины, длинной, узкой полоски Герцеговины, которую жители Рагузы (Дубровника), опасаясь Венеции, потребовали отдать Турции по Пожаревацкому договору и которая спускалась к морю как анклав Далмации, успешно отбили, с помощью Черногории, наступление турок. Одна из двух деревень на Адриатическом побережье объявила о том, что присоединяется к княжеству, а один черногорский сенатор ненадолго захватил соседнюю крепость Спицца (Сутоморе) на берегу залива Антивари (Бар), которой суждено было печально прославиться 20 и 50 лет спустя.

Данило обратился за помощью в Париж, Вену и Санкт-Петербург; в результате в Рагузе появились французская эскадра и русский фрегат, которым было велено наблюдать за тем, как будут развиваться события.

А тем временем Хусейн-паша получил приказ оккупировать территорию Грахово, которая в 1842–1843 годах была объявлена нейтральной.

На каменистой равнине Грахово старший брат князя по имени Мирко в двух боях 12 и 13 мая полностью уничтожил значительно превосходившие его по силе турецкие войска; один австрийский офицер чуть позже насчитал на поле боя 2237 скелетов. Много турецких знамен, пушек и ружей попало в руки черногорцев, а британские медали, полученные турками в боях за Севастополь, украсили Цетинье. Грахово называют Марафоном Черногории; пятьдесят лет спустя князь Николай торжественно отметил 50-летний юбилей победы своего отца.

Турки отступили; осенью конференция послов в Стамбуле определила границы Черногории; к этому княжеству был присоединен район Грахово с соседними селениями.

Таким образом, Данило добился некоторого расширения территории княжества, а также секуляризации теократического правления. В 1855 году он ввел новый свод законов, согласно которому участников разбоев стали подвергать наказанию, хотя народ их и оправдывал, ибо разбойники нападали на турок. Жестокому наказанию стали подвергать также и грабителей. Князь распустил корпус своих перяников, или телохранителей, которые служили его предшественнику, и создал призывную армию и военную иерархию. В своем дворце Данило открыл нечто вроде колледжа, где сам иногда выступал в роли преподавателя. Однако народ его не любил, и его ждала судьба многих балканских правителей – насильственная смерть. 13 августа 1860 года князь и княгиня, приехавшие принимать ванны в Прчань на берегу Бока-Которского залива, отправились вечером прогуляться по набережной Каттаро, где князь был смертельно ранен. Это произошло как раз в тот момент, когда он помогал жене сесть в лодку. Его убийцей стал черногорский ссыльный по имени Кадиш.

Князь скончался на следующий день; его убийца был повешен, не выдав своих сообщников.

Одни говорили, что это убийство было совершено по политическим мотивам; другие утверждают, что это была месть. В Цетинье пустили слух, что Кадиш мстил князю за то, что тот соблазнил его жену.

Княгиня без промедления отвезла гроб с телом мужа в столицу, где он был похоронен в монастырском храме. У Данилы была лишь маленькая дочь по имени Ольга, поэтому трон перешел, как он и завещал, к его племяннику Николаю – ибо Мирко, отец последнего, считался слишком воинственным и плохо воспитанным, чтобы править Черногорией в столь критическое время.

Герой Грахово, которого народ прозвал Черногорским Мечом, патриотично отошел в сторону и отдал престол сыну, точно так же, как девятью годами ранее он позволил выбрать князем своего младшего брата и согласился служить новому князю в качестве президента сената. Он стал олицетворением старого черногорского духа, который с недоверием относился к французскому влиянию и европейскому образованию. Все это воплощала в себе рафинированная и амбициозная вдовствующая княгиня Даринка.

Николе I Петровичу-Негошу не было еще и девятнадцати лет, когда он начал свое правление – самое долгое и самое славное в Черногории. В детстве его отправили в семью будущей княгини Триеста Даринки; потом он окончил колледж Людовика Великого в Париже – благодаря великодушию Наполеона III. Свое начальное образование он получил в космополитическом Триесте.

Но, как у всякого истинного горца, его сердце осталось в Черногории, и преданность родным горам позволила ему во время переходного периода успешно соединить древние национальные традиции с западной культурой.

Вдовствующая княгиня надеялась, что молодой князь, воспитанный в ее доме и получивший образование во Франции, будет находиться под ее влиянием; но старая черногорская партия, которая видела причину национального недовольства прежним правителем в том, что он взял себе жену-иностранку, поспешила женить нового князя на Милене, дочери черногорского вождя. Вскоре после этого вдовствующая княгиня уехала в Париж, откуда перебралась на остров Корфу (Керкира) и, наконец, в Санкт-Петербург, и маленький двор в центре Цетинье получил возможность самостоятельно прокладывать себе путь в политическом море. В конце концов Даринка поселилась, как и последняя княгиня за три столетия до нее, в Венеции.

Не успел закончиться первый год правления нового князя, как Герцеговина снова восстала против турок. Победа черногорских братьев под Грахово вдохновила на борьбу сербов древнего «княжества», и христиане Саторины, Никшича и других пограничных районов, возглавляемые Лукой Вукаловичем, разгромили в 1861 году войска грозного Омер-паши. Черногорцы очень радовались победе своих родственников; и если бы все зависело от народа, война началась бы немедленно.

Сам Николай не мог не симпатизировать восставшим жителям Герцеговины. Рожденный в Негуши, первой же деревне, которую проезжает путник, направляющийся из Котора в Цетинье, откуда его семья перебралась несколько веков назад, он считал эту страну колыбелью своей семьи. Он любил родной язык и знал, что именно в этих местах он отличается особенной чистотой; знаток национальной истории, он, вероятно, мечтал воссоединить под своей короной всех разбросанных по разным странам сербов. Однако дипломатические соображения и совет держав воздержаться от вмешательства в дела соседей вынудили его сохранять строжайший нейтралитет, рискуя лишиться популярности у себя дома и во всем южнославянском мире. Его подданные ежедневно добровольно присоединялись к восставшим, а слухи о нарушении черногорской границы народ считал достаточным поводом для начала войны, однако Николай разрешил туркам возродить крепость Никшича и провозить необходимые военные грузы из Албании через свою территорию.

Тем не менее, подавив восстание, Омер-паша зимой подверг Черногорию блокаде, а весной 1862 года вторгся в нее под предлогом восстановления порядка на границе. Турция намеревалась воспользоваться неудачной конфигурацией этой страны и вторгнуться в нее с обоих концов короткой черногорской «дымовой трубы» (узкой полосы земли длиной не более 18 км), которая соединяла Албанию с Герцеговиной. С одной стороны эта «труба» проходила по долине Зеты и перевалу Дуг; третий корпус устроил диверсию в Брде, на ее восточном конце. Мирко и тесть принца Вукочич два месяца удерживали здесь турок, пока наконец они не обошли позиции Вукочича с фланга. Зажав Мирко между двумя огнями, турки вынудили его покинуть плодородную долину Зеты, причем преследовать их не стали. Таким образом, турецкая армия разрезала Черногорию надвое, но, пока она грабила долину, Мирко реорганизовал оборону гор, расположенных западнее, и, когда турки возобновили наступление, разгромил их при Загараце и Кокоти.

Державы тем временем наблюдали за этой нервной борьбой; Франция, до этого защищавшая Черногорию, была занята в Мексике, а Пальмерстон, обычно выступавший в поддержку борющихся за свободу стран, считал горцев мятежниками, которых султан наказывает за дело. Пошли разговоры об итальянской экспедиции в Антивари (Бар) в поддержку Черногории; и только папа римский продемонстрировал сочувствие черногорцам, запретив римским католикам Албании помогать туркам, а в Афинах в пользу черногорцев была организована подписка.

Омер-паша возобновил свое наступление, на этот раз – по берегу реки, которая впадает в озеро Скутари (Шкодер). Долгая борьба, проходившая ниже живописного городка, получившего то же название, что и озеро, убедила черногорцев, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и князь, которому чудом удалось спастись от покушения во время войны, принял Скутарийскую конвенцию, продиктованную турецким командующим. Границы 1859 года и внутренняя администрация княжества остались прежними. Турки разрешили черногорцам ввозить и вывозить все, что они пожелают, через гавань Антивари (Бар), за исключением оружия, и арендовать сельскохозяйственные земли на турецкой территории. Оба этих разрешения помогли решить две извечные проблемы Черногории – отсутствие доступа к морю и недостаток сельскохозяйственных угодий.

В ответ горцы обязались не совершать рейды через границу, не поддерживать восстания подданных Турции и не возводить крепости на границе. Два самых сложных вопроса: изгнание из страны Мирко и то, что он позволял турецким войскам оккупировать и укреплять стратегические пункты на черногорском отрезке пути из Скутари (Шкодера) в Герцеговину, были, к счастью, улажены по взаимному согласию.

Еще целых пять лет Мирко, первый бард и воитель своей страны, прожил рядом со своим сыном, пока холера не унесла героя, который защищал от турок пещерный монастырь Острог; победил в битве при Грахово и дважды удостоился похвалы в стиле древних римлян: Imperium asseruit non sibi, sed patriae (упрочил империю, но не для себя, а для отечества).

За эти пять лет страна залечила раны, нанесенные войной, а в 1866 году князю почти что удалось достичь главной цели политики Черногории за полстолетия – обзавестись морским портом. Султан готов был отдать ему половину побережья в Новеселе около Спиццы (Сутоморе); но Франция и Великобритания, опасаясь, как бы он не превратился в руках черногорцев в русскую гавань, воспротивились этому. Только спустя 14 лет Британия исправила эту несправедливость и отдала Черногории Дульциньо (Улцинь).

1862 год был богат на события в Юго-Восточной Европе. Помимо обстрела Белграда и войны в Черногории, в Греции произошла революция, прогнавшая с трона короля Оттона. Еще пять лет назад такой исход казался совершенно невероятным, поскольку оккупация сделала короля исключительно популярным. Некоторое время после ухода союзнических армий это положение вещей сохранялось; 1858 год, в котором Оттон отметил двадцать пятую годовщину своего воцарения, был занят практическими работами по развитию экономики – например, открытием для движения пролива Эврип (между островом Эвбея и материком) и прокладкой кабеля между островом Сирос и Пиреем.

А тем временем финансовая комиссия трех держав изучила финансовые ресурсы и управление страной. В ее отчете, составленном в 1859 году, говорилось, что, вместо амортизационного фонда и процента по займу союзников в 2 миллиона 400 тысяч фунтов, Греция должна выплачивать ежегодно сумму в 36 тысяч фунтов, которая будет увеличена, как только улучшится ее финансовое положение. Было также предложено несколько усовершенствовать сбор десятины и публикацию счетов. Существовал, однако, один вопрос, который сильно усложнил положение двора, – это вопрос о престолонаследии. По конституции 1844 года наследником считался младший брат Оттона, следующий за ним в порядке старшинства; от него тоже требовалось принять православие. Но поскольку в конвенции, заключенной в 1832 году, передавшей корону Оттону, о смене религии его преемником ничего не говорилось, то в 1852 году в Лондоне было заключено особое соглашение между Грецией, Баварией и тремя державами, которое требовало, чтобы наследник Оттона тоже стал православным. Однако баварский представитель добился принятия пункта, в котором говорилось, что наследник не должен менять религию до момента восхождения на престол; если же он сделает это раньше, то ему должен быть гарантирован королевский титул, чтобы не пришлось отказываться от веры своих отцов понапрасну.

Следующий после Оттона принц Луитпольд (в будущем – принц-регент Баварии) отказался от своих прав на греческую корону. Греческий престол должен был перейти к его сыну, Адальберту (Адальберт-Вильгельм-Георг Людвиг, 1827-1875), который, однако, был женат на испанской принцессе (Амалии-Филиппине де Бурбон, 1834–1905), которая исповедовала католичество. Нежелание баварских принцев менять религию произвело такое сильное впечатление на некоторых греческих политиков, что их мысли обратились к Петру (Николаусу Фридриху Петеру, 1827–1900, в 1853-1900 гг. великий герцог Ольденбургский) Ольденбургскому, брату королевы. Жена Адальберта Амалия стала весьма популярной, когда люди узнали, с какой быстротой она выполняла свои обязанности регентши, пока ее муж отсутствовал в «Европе». Как заметил один французский остряк: «Он читал документы, но ничего не решал, а она решала, ничего не читая». Узнав об этом, Амалия почувствовала себя польщенной. Идея пригласить на трон Петра Ольденбургского разделила двор на две фракции и помогла в критический момент нейтрализовать влияние Баварии в Афинах.

Два года после отъезда союзников Оттон был очень популярен в Греции, но австро-итальянская война (с решающим участием Франции на стороне Италии), вспыхнувшая в 1859 году, поставила его в очень сложное положение. Посетивший в этот год Афины Криспи увидел, что греки горячо сочувствуют Италии; после каждой итальянской (скорее, французской) победы здесь служили благодарственный молебен.

Король же, как истинный баварец, был на стороне Австрии и собирался даже разрешить австрийским судам ходить под защитой греческого флага. Но если народ Греции обвинял его в поддержке Австрии, то британское и французское правительства подозревали, что он, как и в 1854 году, поддерживает восстание в Турции, поднятое адъютантом Каратассосом, который стал причиной греко-турецкого столкновения в 1847 году.

Оппозиция, всегда готовая досадить правительству, нажила себе капитал на австрофильских настроениях Оттона; бунт, возникший из студенческих протестов, требовавших запретить продажу дорогих соломенных шляп, принял политическую окраску. Выборы были выгодны кабинету Афанасиоса Мяулиса, сына адмирала и верноподданного Оттону, занявшему пост премьера после оккупации; но идол молодежи и будущий автор свержения Оттона Эпаминондас Делегеоргис уже начал свою парламентскую карьеру.