Владимир Набоков, отец Владимира Набокова

После отъезда из России Сергей один семестр проучился в Оксфорде, затем перевелся в Кембридж, где постигал науки старший брат. А потом, когда с их отцом случилось непоправимое и Владимир, вопреки собственному желанию, отправился в Берлин, Сергей переехал в Париж, где давал уроки английского и русского, а также иногда публиковался с рецензиями на концерты. Не исключено, что Сергей Набоков писал в том числе для «Последних новостей», газеты, издаваемой Павлом Милюковым, другом и противником Владимира Дмитриевича Набокова, сыгравшим роковую роль в жизни последнего.

Каким человеком был Сергей? В первую очередь – робким и застенчивым. Сергей заикался. Но вместе с тем он был образованным, умным, увлеченным языками (он знал, помимо английского, еще немецкий и французский), музыкой (говорят, он даже немного сам занимался композиторством, впрочем, никаких подтверждений этому нет), балетом и поэзией. Сохранились свидетельства, что он писал стихи, и другие родственники высказывались о них весьма комплиментарно, однако ни один текст Сергея Набокова не сохранился, поэтому все это вновь лишь предположения.

Подробности парижской жизни Сергея Набокова, похоже, навек останутся загадкой. Нам известны только некоторые фрагменты: сразу после переезда несколько недель он жил в небольшой квартире на улице Коперника, любил захаживать в кафе Select на Монпарнасе, посещал театральные спектакли, был знаком с драматургом Жаном Кокто, иногда писал, как мы уже сказали, рецензии, нюхал кокаин (об этом мы знаем из письма его брата Владимира, которое будет упомянуто ниже)…

Впрочем, было и еще одно важное свидетельство от 1926 года: письмо Сергея маме, «мучительное, но странно восхищенное и тревожное», как его называет немецкий ученый Циммер. Письмо сохранилось благодаря тому, что Владимир Набоков – младший скопировал его, будучи у матери в Праге (при встречах с ней он, по собственным словам, испытывал «боль, растерянность, провал, чтобы нагнать время, ушедшее за разлуку вперед, и восстановить любимые черты по не стареющему в сердце образцу»). В письме в том числе Сергей рассказывал, почему и зачем он перешел в католичество (из-за человека, которого он любил), но пишет, что их отношения очень сложные. Речь шла о польском художнике и писателе Юзефе Чапском, с которым Сергей познакомился в 1924 году в Париже.

Мы не знаем, как долго продлилась их связь, равно как не знаем и того, когда именно Сергей встретил немца Германа Тиме (но по косвенным признакам ясно, что не позднее весны 1932 года), с которым был в отношениях до самого конца. С Тиме в 1932 году виделся Владимир Набоков, когда приезжал в Париж, и даже описал эту встречу в письме жене Вере: «Сегодня завтракал около Люксембургского сада с Сергеем и его мужем. Муж, должен признаться, очень симпатичный, quiet, совершенно не тип педераста, с привлекательным лицом и манерой. Я все же чувствовал себя несколько неловко, особенно когда на минуту подошел какой-то их знакомый, красногубый и кудрявый…»[37]

Циммер приводит и еще одно свидетельство о двух братьях – авторства Элизабет Люси Леон Ноэль, журналистки, писательницы и переводчицы, жены парижского секретаря Джеймса Джойса. Вот что писала Леон Ноэль в 1970 году: «Ни одна пара братьев не могла бы быть менее похожа друг на друга, чем Володя и его брат Серж. Однако в то время (время обучения в Англии) они появлялись вдвоем. Володя был молодым “человеком мира”, красивым, романтичным на вид, слегка снобом и привлекательным для геев (Владимир! Не Сергей! – Г. А.). Серж был денди, эстетом и балетоманом. Манера речи Володи была веселой и забавной, и даже когда он был серьезен, в его голосе звучало подобие смеха, немного злорадства. ‹…› Серж был высоким и очень худым. Его волосы были очень светлыми и обычно падали на левый глаз. Он страдал от серьезного нарушения речи, ужасного заикания. Попытки помочь только сбивали его с толку, так что приходилось ждать, пока он не сможет сказать то, что у него было на уме, и это обычно стоило услышать. Он был, среди прочего, знатоком поэзии, театра и особенно балета и видным участником дискуссий в салонах или собраниях. Обычно он посещал все дягилевские премьеры в ниспадающем черном театральном плаще и с тростью с набалдашником».

К 1939 году, когда началась война, старшие сыновья Владимира Дмитриевича жили в Париже и даже иногда виделись. Былые противоречия как-то сгладились, каждый жил своей жизнью, делить давно было нечего. 19 мая 1940 года Набоков с женой и сыном покинули Францию на одном из последних кораблей, которому был официально разрешен выход. Попрощаться братьям не довелось – Сергей какое-то время отсутствовал в городе и узнал об отъезде брата постфактум. «С Парижем у меня связаны самые унылые воспоминания, облегчение, с которым я его оставил, было ошеломляющим, и все же с сожалением думаю о брате, изливающем свое заикающееся изумление равнодушной консьержке», – писал Владимир Набоков в книге воспоминаний «Память, говори».

5 июня 1940 года немецкие войска вторглись во Францию, 14 июня вошли в Париж, 10 июля был установлен коллаборационистский режим Виши. Сергей Набоков и Герман Тиме сумели уехать в австрийский Матрай, в Тироль, где в большом замке жила овдовевшая мать Германа, Эльзе фон Тиме. Вероятно, в деревне кто-то что-то заподозрил, написал донос, и 26 июля 1941 года Сергей и Герман были арестованы местным отделением гестапо. По законам Австрии, гомосексуальная связь каралась тюрьмой сроком от одного до пяти лет (это положение было отменено только в 1971 –!!! – году), и число приговоров по этой статье за первые годы правления национал-социалистов возросло в девять раз.

Приговор оказался, с одной стороны, мягким, с другой – фатальным. Тиме отправили в Немецкие Африканские войска (Deutsches Afrikakorps) – это аналог штрафбата. Судьба к нему оказалась благосклоннее, чем к Набокову: Тиме вернулся оттуда и дожил до преклонных лет, умерев в 1972 году в том же замке, откуда их с Сергеем забрало гестапо. У самого же Набокова ситуация была сложнее: он как лицо без гражданства не мог быть отправлен на войну, поэтому его приговорили к небольшому сроку тюрьмы, который он отбывал (по факту отсидев четыре месяца) в Клагенфурте. После освобождения Сергей Набоков отправился в Баварию, а затем в Берлин (об этих его передвижениях мы знаем благодаря архивам немецкой Криминальной полиции, KriPo).

Сергей уехал в Берлин от отчаяния. В Австрии у него никого не было. В Париж он, конечно, хотел сильнее, но добраться до Франции через границы не смог бы при всем желании, и рисковать не имело смысла. Возвращаться в замок к матери Германа Тиме он не собирался (мы не знаем, как Эльзе относилась к Сергею, но ехать туда, где на него написали донос, он явно не стремился). По сути, Сергей был в ловушке. Единственный человек, с которым у него оставались хоть какие-то отношения в Германии, – кузина София Набокова (1899–1982), в замужестве Фазольт, которую домашние называли просто Оней (сокращенное от Соня; она была племянницей Владимира Дмитриевича, дочерью его брата Дмитрия). Говорят, она приложила руку, использовав свои знакомства, и к скорейшему освобождению Сергея.

Владимир Набоков во всех своих многочисленных мемуарах ни разу не писал про Оню, и есть только пара упоминаний о ней в книге Брайана Бойда «Владимир Набоков. Русские годы»[38] – там говорится, что Оня была очень милым ребенком и подарила Володе какой-то браслет. В «Багаже» Николая Набокова, ее брата, об Оне написано чуть больше, но тоже без каких-либо подробностей. Оня Набокова, родившаяся в мае 1899 года, всего через пару недель после Владимира, в 1920-м вышла замуж за Виктора Фазольта, военного из Тюрингии. Свадебное торжество состоялось в Берлине, и на сохранившемся групповом фото, которое публикует тот же Дитер Циммер, различимы и Елена Ивановна, и Владимир, и Сергей (эту фотографию, конечно, нельзя считать его полноценным портретом).

Сергей приехал в Берлин, и Оня, незадолго до того разошедшаяся с Виктором, приняла его в своем доме на Принцрегентштрассе 10, где жила вдвоем с 16-летней дочерью Мариной (20-летний сын Николаус был на войне). Там Сергей жил первое время, пока не переехал в меблированную комнату. Знание языков пришло ему на помощь: уже в конце января 1942 года он устроился (по другим данным – его целенаправленно завербовали) переводчиком в одно из подразделений немецких тайных служб, которое в просторечии именовалось «Винéта» и относилось к министерству пропаганды (но пока не дочитаете историю Сергея до конца, не спешите его осуждать).

Сергей Набоков был принят в группу, которая занималась радиопередачами на русском и украинском языках. Вряд ли он сам занимался написанием нацистских пропагандистских текстов – для этого «Винета» нанимала сотрудников, у которых немецкий был родным языком. Скорее всего, Набоков переводил эти тексты на русский.

При этом по прибытии в Берлин Сергей Набоков получил мрачный и неприятный привет из прошлого: приехав в столицу, он был вынужден зарегистрироваться в специальном ведомстве для русских эмигрантов. Его сотрудники занимались регистрацией всех приходящих, отдельно фиксировали евреев и, конечно, в том или ином виде следили за теми, кто попал в их поле зрения. И все бы ничего, но там работали Петр Шабельский-Борк и Сергей Таборицкий, убийцы Владимира Дмитриевича Набокова. Нет свидетельств, виделся ли Сергей Набоков с ними лично, но это более чем вероятно – сотрудников в ведомстве было не очень много. И как раз присутствие Шабельского-Борка и Таборицкого на важных постах и подтолкнуло Владимира Набокова – младшего к скорейшему отъезду из Германии, еще до начала войны.

KriPo следила за Сергеем – он же был, по их документам, «гражданином России». России, где не был уже больше 20 лет. Гомосексуальность и «гражданство» (берем это слово в кавычки, так как, конечно, прежний паспорт Набокова на тот момент давно уже был недействительным) враждебного государства – сейчас может показаться, что Сергей был обречен. Но сохранившиеся донесения и отчеты вплоть до конца 1943 года фиксируют, что в поведении Сергея не было ничего подозрительного, хотя он и находился под постоянным наблюдением, чему его место работы только способствовало. Важно и то, что в «Винете» переводчиков было много, они были родом из разных стран, и наблюдение за ними было важной частью работы гестапо.

В конце октября Сергей даже получил разрешение и съездил к своей сестре Елене Сикорской в Прагу (их мать к тому моменту уже ушла из жизни). Позднее Елена рассказала в письме Владимиру, что Сергея приглашали преподавать в Прагу английский язык, и он очень хотел этого, мечтал переехать в Прагу, так как ненавидел тогдашние Берлин и в целом Германию и до сих пор еще не оправился от горя из-за разлуки с Германом Тиме. Но переезд не удалось организовать.

Отношение Елены к гомосексуальности Сергея было также далеким от принятия, но она как женщина вела себя мягче и деликатнее, понимая, что их брат особый человек не просто по предпочтениям, но еще и по мужеству и внутренней отваге. «Когда он тут был, он мне показался таким не от мира сего, словно на нем лежала печать его трагического конца», – писала в 1945 году Сикорская Владимиру Набокову о встрече с Сергеем в Праге.

Все изменилось 15 декабря 1943 года. Сохранился отчет об аресте Сергея Набокова, датированный этим днем. Вплоть до начала весны следующего года Сергей оставался в Берлине, его лишь переводили из одного места содержания в другое. И наконец в апреле его «на неопределенный срок» выслали в концлагерь Нойенгамме, где присвоили номер: 28631.

Причиной, из-за которой Сергея повторно арестовали, на сей раз стало нечто иное. KriPo не исключала, что Набоков может вновь вернуться к своим «аморальным преступлениям», однако Сергей действительно тосковал без Германа и не мог его забыть, что для собственной безопасности было очень хорошо. Гестапо тем не менее нашло к чему придраться: речь зашла о «высказываниях, враждебных государству» (staatsfeindliche Äußerungen). За неясной формулировкой крылась ловушка, в которую можно было бы подтолкнуть любого человека сомнительной благонадежности. В случае Сергея конкретики нет, однако некоторые знакомые и родственники говорили, что Сергей пытался помочь солдату британских ВВС, который был сбит над территорией Германии, и что Набокова арестовали в том числе по подозрению в сотрудничестве с британской разведкой. Полностью исключать этого нельзя, однако и верить тоже не стоит: во-первых, эта история ничем, кроме слов, не подтверждается, а во-вторых, вряд ли бы с предполагаемым шпионом так долго возились. Чуть больше доверия к словам Марины Ледковской, дочери Софьи Фазольт. Впоследствии она рассказывала, что Сергей на некоей публичной вечеринке (хотя что это была за вечеринка в военном Берлине? Возможно, просто встреча знакомых) вслух и под влиянием алкоголя заявил, что признает только европейскую литературу, но не немецкую, а европейская культура выше немецкой. Его брат, писатель Владимир Набоков, в письме сестре Елене Сикорской рассказывал, что получил некие «добавочные» сведения (от кого – неясно) о высказываниях Сергея в Берлине. Тот якобы говорил, что «немцы никогда не сломят англичан и французов». Если так и было, то удивляться доносу в гестапо не стоит, но повторим, что это не более чем слова, без малейших подкреплений. Более-менее ясно только то, что арест Набокова был связан именно с «политикой», а не с его гомосексуальностью.

Точно неизвестно, какой именно работой занимался Сергей Набоков в Нойенгамме – вариантов, к сожалению, было много, от заводов до уборки территорий. Есть воспоминание еще одного заключенного из Нойенгамме, который уже в 1950-х рассказывал Николасу Набокову, что Сергей в последние месяцы стал очень религиозным и старался успокаивать и утешать всех, кто в этом нуждался. Связано ли одно с другим – сказать невозможно, а равно невозможно проверить, правда ли это.

Достоверно известна дата смерти Сергея: это случилось 10 января 1945 года, в середине ночи. Умер он в больнице, как написано в нойенгаммской «Книге мертвых» (Totenbuch), журнале учета, – в 2:45. Причиной смерти указан «энтероколит» (одновременное воспаление тонкой и толстой кишок), однако на практике это означало только одно: Сергей Набоков, как и многие другие, умер от голода и истощения, а все прочие диагнозы – последствия этого. Останки Сергея были сожжены в собственном крематории лагеря.

В свидетельстве также указано: «Профессия – неизвестна, религиозная принадлежность – неизвестна, адрес проживания – неизвестен, семейное положение – неизвестно…» Ничего неизвестно, но человека нет. Впрочем, бумага сохранилась, спасибо и на том.

Спустя месяц или два Оня Фазольт получила уведомление о смерти Сергея и сообщила Елене Сикорской в Прагу, где жила и Евгения Гофельд, многолетняя спутница и помощница Елены Ивановны Набоковой, гувернантка ее дочерей. Именно Евгения Гофельд первой написала письмо Владимиру, в котором рассказала о судьбе Сергея, а Владимир в свою очередь уведомил брата Кирилла. (Не стоит переоценивать магию почты и родственные узы: в военном и послевоенном хаосе долгие месяцы и даже годы рассыпанные по миру Набоковы ничего не знали друг о друге.)

Что осталось от Сергея, если даже фотографий нет?

Фактически – пара фрагментов из книг Владимира, его брата, и несколько упоминаний в письмах. Начнем с последних. Вскоре после получения новости о смерти Сергея его старший брат написал историку и писателю Эдмунду Уилсону: «…Это известие меня сразило, так как, на мой взгляд, Сергей был последним, кого в моем понимании могли арестовать (за “англосаксонские симпатии”): безобидный, праздный, трогательный человек, проводивший незаметную жизнь между Латинским кварталом и замком в Австрии, где он жил со своим другом»[39].

Еще эпистолярий: «…Но самое мучительное – это то, что мы никогда не узнаем, какой был конец. Лучше об этом не думать. Есть вещи, которые как кошмар преследуют, и бесцельно думать о них. Как все это ужасно», – писала Елена Сикорская в 1947 году брату Владимиру.

Далее – отрывок из романа «Пнин» середины 1950-х, который можно рассматривать как сильно запоздавший некролог Сергею. Герой Тимофей говорит о своей юношеской любви к Мире Белочкиной, погибшей в Бухенвальде: «Только в отрешенности, рождаемой неизлечимой болезнью, только в трезвости приближения смерти можно примириться с этим хотя бы на миг. Чтобы вести себя как разумное существо, Пнин приучил себя за последние десять лет никогда не вспоминать Миру Белочкину – не оттого, что само по себе воспоминание о юношеском романе, вполне банальном и кратком, угрожало его спокойствию духа (увы, воспоминания об их с Лизой браке были достаточно настойчивы, чтобы вытеснить любые прежние любови), а оттого, что если быть до конца честным с самим собой, то никакая сознательность и совесть, а стало быть, и никакое сознанье вообще не могли существовать в мире, где возможно что-либо вроде Мириной смерти. Приходилось забыть – потому что невозможно было жить с мыслью о том, что эту изящную, хрупкую, нежную молодую женщину, с этими ее глазами, с этой улыбкой, с этими садами и снегами за спиной, свезли в скотском вагоне в лагерь уничтожения и убили, впрыснув ей фенол в сердце, в это нежное сердце, биенье которого ты слышал под своими губами в сумерках прошлого. И поскольку не было с точностью зарегистрировано, какой смертью она умерла, Мира продолжала умирать в твоем сознанье великим множеством смертей и переживать великое множество воскрешений лишь для того, чтоб умирать снова и снова, уводимая на смерть специально обученной медсестрой, заражаемая прививкой грязи, бациллы столбняка, битого стекла, отравленная в фальшивом душе прусской, то бишь синильной, кислотой, сожженная заживо на облитой бензином куче буковых поленьев».

И наконец, еще один, совсем маленький фрагмент из «Память, говори» – мемуаров Владимира Набокова. Там он прямым текстом пишет о Сергее: «Это одна из тех жизней, что безнадежно взывает к чему-то, постоянно запаздывающему, – к сочувствию, к пониманию, не так уж и важно к чему, – важно, что одним лишь осознанием этой потребности ничего нельзя ни искупить, ни восполнить».

«Она была довольно странной». Судьба Ольги

Разговор об Ольге будет не менее грустный, чем о Сергее, и куда более короткий, хотя старшая дочь Владимира Дмитриевича и Елены Ивановны прожила три четверти века, а Сергей не дожил и до своих 45.

Вопреки тому, что среди всех своих братьев-сестер она ушла из жизни четвертой, сведений о ней сохранилось куда меньше, чем о всех прочих. Беда была в том, что Ольга Владимировна, как видится автору этой книги, страдала от некоего заболевания, определить которое невозможно, но которое мы можем осторожно назвать душевным. Диагноза мы не знаем, нюансов ее поведения – особенно после войны – тоже, но знаем, как к ней все относились, – плохо. О ней избегал писать и говорить ее брат Владимир, что в мемуарах, что в интервью. Из-за этого Ольгу не обсуждали в переписке он и другие (по крайней мере, никаких определенных развернутых высказываний до нас не дошло). Конечно, о ней говорили вслух – но что именно, мы никогда не узнаем.

Да и она сама ничего никому не рассказывала: в 2009 году в интервью литературоведу Ивану Толстому внук Ольги, Владимир Петкевич, сказал прямым текстом: «Она почти ничего не рассказывала. Это жаль. Она жила в разных местах. Конечно, в Дейвицах, где я с ней встречался, и потом в Черношицах и во Вшенорах (речь идет о разных районах и пригородах Праги. – Г. А.), но она ничего об этих годах не рассказывала, даже о своем муже Борисе Петкевиче ничего мне не говорила. Так что я думаю, что она как-то не хотела говорить о прошлом»[40]. Об отношениях бабушки и ее брата Владимира он отзывается в том же ключе: «Я думаю, что отношения Ольги Владимировны в Владимира Набокова не были очень хорошие. Я не знаю почему. Что-то было не то».

(Это интервью вообще очень странное: ответы Петкевича, при предельно конкретных вопросах Толстого, выглядят неопределенно до бессмысленности. Вопрос: «Ольга любила вспоминать свою семью, свою мать, какие-то семейные традиции?» Ответ: «Да, она вспоминала о своей маме и, конечно, о Евгении Константиновне Гофельд». Вопрос: «Какие книжки читала вам бабушка, с какой Россией она вас старалась познакомить?» Ответ: «Она любила классику. Например, Пушкина, Лермонтова. Я думаю, что у нее не было никаких советских книг». Никаких подробностей.)

Однако так плохо к Ольге относились не всегда. Еще в апреле 1932 года Владимир в письме к своей жене Вере пишет: «Ольгин муж все так же мрачен, а Ольга очень похорошела» (краткие, но вполне благожелательные упоминания встречаются и раньше), а уже пять лет спустя, в июне 1937-го, награждает ее (также в письме к Вере) эпитетами «толстая, грубая, сумасшедшая». Вероятно, тогда и случился надлом.

Это же слово, «сумасшедшая», мы встречаем еще раз. Племянник Ольги, сын Елены Сикорской (его зовут – о нет! – Владимиром), уже в 2016 году в интервью[41] охарактеризовал свою тетку так: «Она была совершенно сумасшедшая».

Небольшое пояснение мы можем увидеть все в тех же письмах В. В. Набокова. Буквально в том же месяце, в апреле 1932 года, он пишет: «Ты не можешь себе представить, какие они оба нечистоплотные. Если не уследить, может, например, вымыть мальчику лицо в той же посуде, в которой варит суп, и наоборот. На днях я застал такую картину: Ольга на диване читает безобразно истрепанный том Герцена, а ребенок на полу мечтательно посасывает жестяную лоханку Бокса (таксы. – Г. А.)»[42]. И хотя нет прямого указания на то, кто эти «оба», нет сомнений, что речь об Ольге, ее втором муже Борисе Петкевиче, а ребенок – их сын Ростислав.

О сыне поговорим чуть ниже, а пока сделаем шаг назад и расскажем, что известно об Ольге.

После гибели отца она вместе с мамой и младшими братом-сестрой оказалась в Праге. Где она училась (в некоторых источниках указано крайне туманное «на курсах»), чем занималась – этого мы не знаем. Некоторую подсказку дает фраза ее старшего брата Владимира, который в августе 1924 года написал: «Оказывается, что Ольге нет смысла ехать в Лайпциг. Если она отсюда уедет, то теряется ее пенсия, да и с пением у нее здесь дело налажено: голос у нее необыкновенный, скоро она начнет выступать»[43]. Известен факт (его приводит историк эмиграции Анастасия Копршивова), что сестры Ольга и Елена хорошо пели, участвуя в занятиях студенческого хора под руководством знаменитого дирижера Александра Архангельского. Можно предположить, впрочем, с известной долей осторожности, что Ольга хотела продолжить музыкальное образование и (на это указывают слова В. В. Набокова) в дальнейшем начать сольную карьеру. Но что-то этому помешало.

Дальше мы можем с определенностью сказать о двух ее замужествах. В том же, что и младшая сестра, 1927 году Ольга вышла замуж за энтомолога Сергея Сергеевича Шаховского (1903–1974), представителя того самого княжеского рода, однако этот брак распался через три года и остался бездетным. Шаховской, как и Владимир Набоков, бывший недолгое время его шурином, собирал бабочек, и это их сближало – настолько, что они изредка, когда В. В. Набоков приезжал в Прагу, общались и после того, как Шаховской и Ольга развелись. Но эти встречи вызывали в Ольге серьезное недовольство, она хотела вычеркнуть Шаховского из своей жизни.

Почти сразу после развода с ним Ольга узаконила отношения с белоэмигрантом Борисом Владимировичем Петкевичем (год рождения неизвестен, скончался в 1963-м или 1965-м), а 2 февраля 1931 года на свет появился Ростислав, Ростик, их единственный ребенок, который прожил совсем недолго: всего 29 лет. Милого и симпатичного Ростика любили все, включая дядьев, тетку и более дальних родственников, о нем старались заботиться и помогать ему.

Мы сказали: «все, включая…» На самом деле, этих слов употреблять не следует: с тяжелым сердцем следует признать, что чувства родителей Ростислава, Бориса и Ольги, были очень странными. Они мало им занимались. О «нечистоплотности» уже упоминалось. Еще есть свидетельство В. В. Набокова, что Петкевич, «мрачный мещанин» с «грязными ногтями», однажды ударил Ростика, рассердившись на него за опрокинутую чашку (малышу не исполнилось и полутора лет). «Ольга рыдала и приговаривала: “Ты уж лучше меня колоти”. Евгения Константиновна говорит, что это уже не первый раз», – рассказывал Набоков в письме жене, приводя далее чьи-то слова – может, Петкевича, а может, просто цитируя ненавистный ему стереотип: «Дети должны бояться отца». Заработок тоже был отнюдь не гарантирован: Петкевич, по словам их внука, – «землемер и инженер», то находил работу, то терял, и в результате нередко Ростику одежду покупали на деньги Владимира (которых у него и так водилось в обрез). Единственное, что хоть как-то примиряло старшего сына Владимира Дмитриевича с мрачным Петкевичем, – его страсть к шахматам, они, встречаясь в Праге, иногда общались на шахматные темы и играли партии.

Кроме того, Петкевич в 1945 году покинул семью – до того, как в Прагу вошли советские войска. Мы точно не знаем, чего он опасался, но можно предположить, что он, как бывший участник Гражданской войны и Дарданелльской операции, не хотел сталкиваться с советскими функционерами. Каким-то чудом Петкевичу удалось уехать из коммунистической Праги в Англию. Не знаем мы и того, как в дальнейшем складывались его отношения с женой и сыном, никаких свидетельств не осталось. Можно лишь предположить, что они больше никогда не увиделись, поскольку Петкевич умер в центре Великобритании, в Галифаксе (не путать с канадским городом).

При этом Владимир Петкевич в интервью Ивану Толстому рассказывает и о кратковременном, на три дня, аресте Ольги, который якобы случился сразу после освобождения Праги. Но рассказывает об этом в странном ключе. Он говорит: «Думаю (курсив мой. – Г. А.), что арестовали», и при этом уточняет, что сама Ольга «никогда» не рассказывала об этих трех днях. Откуда у Петкевича эти сведения, если учесть, что с отцом и дедом он не общался? Разве что от кого-то из других старших Набоковых. Но никто из них об этом факте никогда не упоминал…

Ясно, однако, другое: и Ольга, и Борис пережили своего сына. Ростислав умер в 1960 году от банального (но от этого не менее прискорбного) алкоголизма. Как говорила в давнем интервью его тетка Елена Сикорская, Ростислав спился пивом из-за того, что «не мог принять жизнь». Но это, конечно, слишком общее объяснение. Ростислав пил из-за общей неустроенности. Из-за странных отношений с родителями. Из-за невозможности найти себя, быть тем, кем хочется, – он хотел заниматься литературой, языками, возможно, поступить на философский факультет или стать музыкантом, благо способности были, но у него не получилось (в итоге он какое-то время продавал книги на барахолках, зарабатывая буквально гроши). В конце концов, Ростислав пил из-за неприемлемого строя – коммунистическая Чехословакия в нем не вызывала добрых чувств. Владимир Петкевич выразился о нем точно: «Он принадлежал к такому виду людей, у которых не было никаких шансов в коммунистическом обществе в эту пору».

И страшно не только это, но еще и то, что его мать, Ольга Петкевич, не остановила его. Почему? Та же Сикорская выразилась вновь очень неопределенно: «У моей сестры не хватило сил и мужества, чтобы объяснить ему, внушить, что жить все равно нужно!» Думается, что Елена Владимировна, вопреки не самым хорошим отношениям с Ольгой, просто поделикатничала и не сказала правду: ей было все равно, она даже не думала о судьбе сына, хотя впрямую безумием, которое сопровождается отключенным сознанием, она не страдала.

В 1954 году у Ростислава и его жены Милены Свободовой родился сын, Владимир Петкевич. Ростислав и Милена прожили вместе едва ли год, и далее ребенка воспитывал Ярослав Мед, второй муж Свободовой, с которым у Владимира сложились очень хорошие отношения (именно он воспитал Владимира в католической вере, хотя ни Ольга, ни другие члены семьи с набоковской стороны не были религиозными). Ростислав Петкевич с сыном почти не виделся, Владимир, по собственным словам, запомнил только одну встречу.

Сейчас Владимир Петкевич – профессор в пражском Карловом университете, математик-лингвист, и, как сам рассказывает, о своем родстве с Набоковыми узнал уже во взрослом возрасте. Тогда же, вскоре после его рождения, Ольга восхищалась своим внуком (а Елена Сикорская признавалась в письмах к Владимиру, что завидует ей по этому поводу – свои внуки у нее тоже появились, но 15–20 лет спустя), но при этом вообще не думала о сыне-алкоголике, судьба которого тревожила всех остальных. Владимир, к тому моменту уже давно живший в США, ежемесячно переводил деньги как в поддержку Евгении Гофельд, так и Ростислава, а после его смерти немного помогал и Ольге, что, по его собственному признанию, не приносило ему никакого удовлетворения.

При этом их отношения нельзя назвать буквально отсутствующими. В частности, именно Ольга в 1968 году переслала брату примерно полторы сотни писем, которые он писал их матери и в которых было много его ранее неопубликованных стихов. Но ни о малейшей степени приязни речи быть не могло.

Ольга Петкевич так и не интегрировалась в чешскую среду: язык, в отличие от сестры Елены, знала скверно, знакомых почти не было, немногочисленные родственники навещали ее нечасто и без энтузиазма, хотя внук Владимир с мамой и отчимом жили на соседней улице. Анастасия Копршивова приводит слова Владимира, сказанные на одной из публичных встреч в Праге: «В быту бабушка была абсолютно неприспособленной, никогда сама не готовила. Однажды, когда осталась со мной, еще ребенком, одна, не могла даже подогреть приготовленную еду, чтобы накормить меня. Она была довольно странной, отличалась от других женщин»[44].

Еще в 1920-х годах Елене Ивановне Набоковой власти выделили небольшую квартиру (впрочем, «выделили» – лишь предположение, но иных версий, на каких условиях они получили жилье, нет) в доме номер восемь по улице Коулова, это район «Прага 6». Рядом – пражская «сталинская» башня, отель International. (Ранее гостиница называлась «Дружба»; ее строительство курировал зять Клемента Готвальда по фамилии Чепичка, никакого восторга у горожан здание никогда не вызывало, его называли то «мечтой безумного кондитера», то «бараком Чепички»). Поначалу они жили в квартирке втроем – с мамой Еленой Ивановной и Евгенией Гофельд, позже – с Гофельд и Ростиком, а потом, когда умерли двое последних (Евгения Константиновна – в 1957-м), Ольга осталась одна. В середине января 1977 года она перенесла инсульт, ее парализовало. Ольга Петкевич умерла 7 мая 1978 года.

«А я хочу стихов, звуков, прохлады и простора…». Судьба Елены

Елена Сикорская, дочь Владимира Дмитриевича и сестра Владимира Владимировича Набоковых, прожила долгую жизнь, 94 года, дата ее ухода – 9 мая 2000 года. Родившаяся при Николае Втором, Франце-Иосифе Первом и канцлере фон Бюлове, Сикорская дожила до времен Владимира Путина, Вацлава Гавела и Герхарда Шредера. Елена пережила всех своих дядьев и теток, братьев, сестер, мужа и даже некоторых племянников-племянниц, но, к счастью, не своего сына Владимира, который на момент сочинения этой книги еще здравствует (он родился в 1939 году).

Елена Владимировна Набокова родилась 18 (31) марта 1906 года. Эту дату мы приводим по ее собственному признанию, хотя у набоковеда Дитера Циммера значится 1 марта – не исключено, что это ошибка.

Главное, что поражает, когда начинаешь знакомиться с жизнью Елены Владимировны Сикорской, – ее преданность семье, которая, однако, не носила характер самоотречения и самопожертвования. Сикорская, оставаясь высокообразованным человеком (знала, кроме русского, еще четыре языка: английский, немецкий, французский и чешский, хотя последний, уехав из Праги, почти забыла), всю жизнь работала – вначале, в Чехословакии, библиотекарем в Славянской библиотеке, затем переводчицей, далее, уехав в Женеву и получив работу при ООН, снова в библиотеке. Но, вопреки всему, что ей довелось пережить, скитаниям и переездам, она ни на секунду не забывала о том, кто она и откуда. Даже с учетом того, что доступно некоторое количество интервью с Сикорской, главный документ о ней – книга Владимира Набокова «Переписка с сестрой», изданная знаменитым Ardis Publishers в США в 1985 году.

Ценно и интересно в переписке Набокова и Сикорской почти все, но автору этой книги субъективно кажется, что главное тут – осознание двух вещей, которое появляется по прочтении (а на самом деле – еще в процессе). Первая: брат и сестра не то чтобы считали друг друга главными людьми во всем мире, нет, у каждого были семьи, дети, друзья и в целом у каждого была своя жизнь. Но не остается сомнений, что они были друг для друга единственными. Грань «главности» и «единственности» очень тонкая, но она есть. Дети вырастают и отделяются навсегда, жены-мужья так или иначе уходят, друзья – вообще категория ненадежная. А вот когда у людей такая (подходящего прилагательного не подобрать для нее) связь, как у Набокова и Сикорской, это навсегда, и таких людей не может быть много – хорошо, если есть хотя бы один. Чаще всего нет ни одного.

Они сами, Набоков и Сикорская, это ровно так же и формулировали. «Мы с тобой последние хранители, последние два сосуда общего прошлого», – писал Набоков в «Переписке с сестрой» в 1945-м. «Я иногда думаю, что у нас с тобой общая на две половинки разрезанная душа», – писала Сикорская год спустя. «Мне не удалось встретить в жизни человека, который мог бы так перекликаться со мной, как ты», – она же в 1951-м. «Вы мне совершенно необходимы, я никогда не думала, что наша встреча так перевернет всю мою жизнь!» – снова Сикорская, кратко описывая свои впечатления от свидания с братом (и его семьей) после 23-летней разлуки.

Это удивительно, симптоматично и одновременно грустно: при том, что и сестра Ольга, и брат Кирилл, в отличие от брата Сергея, войну «благополучно» пережили (ставим это слово в кавычки, так как никаким благополучием, разумеется, не пахло, но и очевидных последствий ни для кого из них не было), они возникают в эпистолярных разговорах Владимира и Елены крайне редко и удивительно мимоходом. В первом же письме Набокову, отправленном в 1945 году, после длиннейшего военного перерыва, Сикорская подробно пишет о себе, задает брату миллион вопросов и признается ему в любви, вспоминает родителей, а далее пишет: «Ольга все такая же». И еще через два предложения: «Кирилла мы видели в прошлом году. Он совершенно такой же, как был. И выглядит он как 18-летний мальчик» (тогда Кириллу было 33 года). Да, переписка опубликована с купюрами, и ровно после этой фразы стоит отточие, знаменующее пропуск текста, но даже если там подробно говорится о Кирилле, все равно дальше ни Ольга, ни Кирилл почти не возникают в письмах Сикорской и Набокова.

Особенно это бросается в глаза при постоянном упоминании, пусть и кратком, сына Ольги – Ростика, а также если помнить, что Владимир был крестным Кирилла… Но если с Кириллом отношения были очевидно нейтральные с переходом в хорошие (когда В. В. Набоков вернулся в Европу, он и Кирилл и переписывались, и встречались – до скоропостижной смерти последнего), то отношения с Ольгой долгие годы оставались, как мы помним, откровенно плохими. Как раз из этой переписки и можно узнать, что Набоков без малейшего желания помогал Ольге материально, а Сикорская охарактеризовала сестру так: «бедная, полубезумная», а ее жизнь – «грустной нищенской». Ну а о погибшем Сергее Набоков и Сикорская вспоминали с большой болью и сожалением, но и тут возникает вопрос: достаточно ли они выражали (и выражали ли вообще) свои чувства в его адрес, пока он был жив?

(Обозначим в скобках вторую важную вещь, которую понимаешь после прочтения переписки Набокова и Сикорской, – она относится скорее к личности писателя, поэтому очень коротко. В интервью, эссе и переписках с другими людьми (даже с женой!) В. В. Набоков часто предстает сварливым снобом, надменным брюзгой, который терпеть не может людей, большинство коллег по жанру не ставит ни в грош и вообще считает себя пупом земли. Такое ощущение, несомненно, обоснованно (Набоков, чего скрывать, таким и был), но послания к Сикорской писаны как будто совсем другим человеком: любящим, сердечным, скучающим, терпеливым и добрым. Только на 63-й странице книги и бог знает на каком году переписки «проявляется» фирменный Набоков, который указующе пишет сестре, напомним, очень образованной женщине: «Сартра не читай – модный вздор, уже забытый, а Miller (скорее всего, речь идет о Генри Миллере. – Г. А.) – бездарная похабщина».)

Но вернемся к Сикорской.

После убийства Владимира Дмитриевича она с мамой, старшей сестрой Ольгой и младшим братом Кириллом переехали в Прагу. Вместе с Евгенией Гофельд и Аделью Кракьяк, горничной петербургских времен (поначалу она осталась в Крыму, но потом через Эстонию добралась до Берлина), поселились в большой, по современным меркам, квартире: четыре комнаты, кухня, ванная, туалет. Потом, правда, две комнаты стали сдавать – денег не хватало. В числе прочих одну из комнат снимали Николай и Мария Ипатьевы, те самые, в чьем доме в Екатеринбурге была расстреляна царская семья.

Елена Ивановна и две дочери получали от чехословацких властей по 500 крон в месяц, кроме того, их обеспечивали бельем и одеждой, а детям предоставили возможность бесплатно учиться: Кириллу – в гимназии, Ольге – на неких «курсах», изредка упоминаемых в источниках, а Елене – в Карловом университете. Однако сумму не следует считать огромной: полутора тысяч крон на такое количество человек хватало в обрез. Елена окончила филологический (по собственным словам; из других данных следует, что философский) факультет, а в 1936-м – курсы библиотекарей при нем же. Кстати, в университете она пересекалась с Сергеем Эфроном, мужем Марины Цветаевой.

В Праге Елена Владимировна дважды вышла замуж – вначале за Петра Скуляри (брак просуществовал меньше пяти лет), а затем за бывшего офицера российской императорской армии Всеволода Вячеславовича Сикорского. Любопытно, что первый брак был расторгнут в самом начале 1932 года, а второй заключен уже в мае того же года – вряд ли будет ошибкой предположить, что причиной расставания Елены с Петром Скуляри стал именно Сикорский, старше ее на десять лет. От этого брака родился уже упомянутый нами сын Владимир (домашнее прозвище – Жикочка, сложное производное от Рыжий-Рыжик-Жика), названный, конечно, в честь Владимира Дмитриевича Набокова. Он родился 23 апреля, вскоре после входа немецких войск в Прагу (15 апреля) и буквально за десять дней до смерти Елены Ивановны Набоковой (2 мая). И хотя Елена-младшая, еще лежавшая в больнице с младенцем, не смогла присутствовать на похоронах матери, та все-таки успела порадоваться рождению еще одного внука. Елена Ивановна до смерти хранила обручальное кольцо мужа, которое было для нее слишком широким, носить она его не могла, поэтому просто держала его постоянно при себе.

Сикорская в Праге проработала в библиотеке при университете суммарно 15 лет, причем нацисты сотрудников университета не трогали, лишь заставили всех сдать экзамен на знание немецкого языка. Всеволод Сикорский, юрист по образованию – что оказалось в другой стране совершенно бесполезной профессией, – какое-то время «ездил на такси» (то есть был таксистом), затем был вынужден пойти на фабрику, а в 1943 году, в разгар войны, из-за язвы желудка был освобожден от трудовой повинности и сидел дома с сыном, давая частные уроки. В предвоенные годы жизнь была нелегкой, продукты выдавались по карточкам, но до голода не доходило. Военное время семья пережила с большими трудностями, питались уже впроголодь, зимой жили-спали в кухне, где можно было топить плиту, но никто не погиб и даже ранен не был. При этом особую опасность представляли авианалет 14 февраля 1945 года и антигитлеровское Пражское восстание 5–9 мая, в результате которых погибли тысячи человек; «прожили мы жуткие дни», – писала Елена Владимировна. А главная опасность, по словам ее сына Владимира, нависла над ними после входа в Прагу советских войск. Всеволод Сикорский, будучи офицером той самой Добровольческой армии Врангеля, представлял особый интерес для СССР. Но произошло удивительное событие: в послевоенной неразберихе вместо Сикорского был взят какой-то его однофамилец, который… тут же умер, и мужа Елены Владимировны из черных списков просто вычеркнули. Сикорская еще рассказывала, что перед приходом советских войск им предложили выехать в Швейцарию, но на немецком поезде. Узнав, что составы могут попасть под английскую бомбежку, Всеволод Вячеславович отказался уезжать.

После войны Сикорскую почти принудительно перевели в чехословацкое Министерство иностранных дел, где она занималась переводами с различных языков на русский, хотя ей там приходилось не то чтобы несладко – скорее очень скучно. «Я ужасно тоскую в министерстве без библиотеки…», «Передо мной снова лежит скучный перевод из области финансов. А я хочу стихов, звуков, прохлады и простора», – говорила она.

Долгие годы она надеялась куда-нибудь переехать, выехать, вырваться из Праги, которая, как и Берлин у ее брата, ни с чем хорошим не ассоциировалась, да еще и жили они в неблагополучном районе – около тюрьмы Панкрац. В самом первом послевоенном письме она писала Владимиру: «Когда ты будешь очень богатый, ты мне пришлешь деньги на дорогу, я возьму отпуск и приеду к тебе с Жикочкой» (так в результате и не съездила). Наконец, в июле 1948 года Сикорской повезло: она улетела из Праги в Женеву, устроившись в ООН библиотекарем, где и проработала всю оставшуюся до пенсии (с 1966 года) жизнь – сначала каталогизатором, затем начальником отдела комплектования.

Но наладилось все отнюдь не сразу: Всеволоду Сикорскому не продлили действие чешского паспорта и поначалу не выпускали из Праги, сама Елена Владимировна оказалась в списке лиц, у которых, по мнению властей Чехословакии, гражданство следует отобрать, так как она «не вернулась» из Швейцарии. Эта неразбериха была связана с тем, что Сикорская официально выехала из страны еще при президенте Эдварде Бенеше, а вскоре произошел коммунистический переворот, и новая власть все решила по-своему. Вызволить мужа Елена смогла только благодаря помощи представителей Красного Креста.

С гражданством все получилось еще интереснее (для нас) и сложнее (для Сикорских). Чешского гражданства в результате их лишили, они стали апатридами – лицами без гражданства – и получили нансеновские паспорта, каким в свое время обладал и В. В. Набоков. В принципе, глобально это ни на что не влияло: у Сикорских было право на проживание в Швейцарии, они лишь не могли голосовать и избираться в органы власти, что им, конечно, и не требовалось – в отличие от путешествий, включая поездки в СССР, ну а это обладание нансеновским паспортом вполне допускало. Возможно, проживи Всеволод Сикорский подольше (он умер в 1958 году), они бы все обзавелись швейцарским гражданством, – но главы семейства не стало, со слов Елены Владимировны, с нее требовали за оформление местного паспорта огромные деньги, поэтому дело ограничилось документами для их сына.

Жизнь в Швейцарии была тоже не безоблачной, да и в роскоши Сикорские не купались. К примеру, Елена Владимировна рассказывала об отдыхе на Лазурном берегу – вроде бы хорошо, но при этом они жили в самых дешевых гостиницах в «подозрительных переулочках», да и готовили сами. Но по крайней мере они могли поехать туда, куда хотели, чего явно были бы лишены, живя в коммунистической Чехословакии. Всеволод Сикорский не сумел найти работу, в первую очередь это было связано с недостаточным знанием французского языка. Он занимался домашними делами, обучая тому же и сына.

«…Мы уже старики. В будущем году мне будет 40 лет, а тебе в этом году было 46», – писала грустная Сикорская брату еще в 1945 году (не подозревая, конечно, что на тот момент не прожила и половину жизни), делая при этом оговорку, что все равно счастлива – благодаря своему сыну и вопреки крайне медленно налаживающейся жизни (еды не хватало, табака не было вообще, с отоплением продолжались сложности). Сикорскую радовали и хорошие книги, и музыка, «и просто прелестный изгиб ветки или арки», а еще ее, по собственным словам, после войны не интересовали мировые события, ей было даже «стыдно и страшно» за это.

Но тоска по отцу не оставляла ни ее, ни Владимира, как бы удачно ни складывались в дальнейшем их жизни. Осенью 1945-го Елена пишет: «Я получила от Е. К. (Евгения Константиновна Гофельд. – Г. А.) папины дневники и письма из тюрьмы. Боже мой, как мне было грустно. ‹…› Все это навсегда кончилось, и я почему-то именно в последнее время постоянно думаю о нем, и что он бы мне говорил и как бы поступил на моем месте». Через полгода Набоков мельком признается: «Окошко в ванной, чтобы не дуло, прикрыто куском папиного белого в голубую полоску халата, который он носил в 1921–22 гг.», – то есть халат Владимира Дмитриевича вначале, 15 лет, лежал нетронутый в Берлине, потом вместе с Владимиром Владимировичем переехал из Берлина в Париж, а потом из Парижа в США.

В конце марта 1947 года Сикорская напоминает брату о 25-й годовщине убийства отца, цитируя стихотворение Афанасия Фета «Измучен жизнью, коварством надежды»: «…И в звездном хоре знакомые очи горят в степи над забытой могилой. Трава поблекла, пустыня угрюма, и сон сиротлив одинокой гробницы. Так говорил он за несколько дней до смерти. Это были его любимые стихи. И теперь мы с тобой, единственные во всем мире люди (курсив мой. – Г. А.), видим “блеск приветливый и милый” его глаз». Владимир откликается коротко, но очень эмоционально: «Твое письмецо, как всегда, и обрадовало меня, и разбередило. И фетовское всхлипывание, и рокотанье. Да – четверть века».

Дальше – только фрагменты. «В старой “Ниве” фотография: депутаты в Финляндии. Дорогое лицо сразу нашла среди бородачей. Канотье и сияющие глаза» (Сикорская). «Хочешь, я пошлю тебе прелестную вырскую фотографию папы и мамы в первый год их брака?» (Она же.) «Странно, грустно думать, что вот первый правнук…» – так, не упоминая отца, но говоря именно о нем, выразилась Сикорская о будущем сыне Ростислава, внуке Ольги. «Спасибо за душераздирательный снимок» – Набоков о фотографии их дома на Большой Морской улице, которую ему переслала Сикорская.

Ту фотографию сделала не она сама, хотя в дальнейшем Сикорская 11 лет подряд – с 1969-го по 1980-й – каждую весну ездила в Ленинград (называя его исключительно Петербургом) к своим друзьям Тер-Аванесянам, с которыми познакомилась в Женеве. Глава семейства, ученый Давид Вартанович, по поручению советского правительства работал в Швейцарии, руководил сельскохозяйственным департаментом Международной организации труда при ООН. Давид и его жена Ида стали ближайшими друзьями Сикорской.

Интересно, что в 1969-м, направляясь в СССР в первый раз (ровно полвека спустя после того, как Набоковы покинули Крым), Сикорская, по собственным словам, была готова к тому, что ее арестуют. Рационально этот страх объяснить нельзя: можно только представить, как и что думали бывшие граждане Российской империи о том государстве, которое возникло на территории их родины. Владимир Набоков – младший всячески отговаривал сестру от первого путешествия, но Сикорская все равно решилась на него («Мой сын уже был женат, он уже не нуждался во мне. Иначе бы я не поехала», – говорила она в интервью много лет спустя). Все, как мы понимаем, закончилось хорошо, Елена Владимировна продолжила ездить в «свой-чужой» Петербург-Ленинград и подробно рассказывала брату о своих впечатлениях от Советского Союза. Да, и в дом на Большой Морской она тоже заходила…

При всей образованности Елены Владимировны, речи о том, чтобы относиться к своему знаменитому брату хоть сколько-нибудь критически, быть не могло: она его боготворила и совершенно всерьез считала, что он не просто самый талантливый, не просто единственный гениальный, но и не может ни в чем ошибаться (однажды кто-то из ее знакомых усомнился в какой-то незначительной детали в набоковском тексте, и Сикорская возмутилась тем, что человек этот предполагал описку или ошибку. Она сказала, что с Набоковым этого случиться не может). Ее сын Владимир Сикорский однажды в ответ на прямо поставленный вопрос ответил не менее прямо: «Ни на какую объективность в отношении Набокова она способна не была». Не менее предвзято она относилась и к советской литературе: для Сикорской она была на сто порядков ниже дореволюционной и мировой, но при этом невозможно представить, что она хорошо знала книги, написанные в СССР (например, она не просто не читала Платонова, но и почувствовала себя глубоко задетой, когда музыкант Людмила Бобровская, внучка бывшего министра Крымского краевого правительства, соратника Владимира Дмитриевича Набокова, высказала мнение, что Набоков и Платонов чем-то схожи – это для нас такое сравнение как минимум имеет право на существование и обдумывание, а для Сикорской это было оскорбление).

Елена Владимировна ждала новой встречи с братом 23 года, с 1936-го по 1959-й. Набоков вернулся в Европу, поселившись в Швейцарии, в Монтрё. Переписка с сестрой почти зачахла, но для них это не стало трагедией, ведь теперь они могли видеть друг друга. Встречались они по нескольку раз в год, иногда к ним присоединялся и Кирилл Владимирович.

Сикорская ушла на пенсию в марте 1966 года, но, по свидетельствам окружающих, до последнего сохраняла ясность ума (она обожала играть в скрэббл и очень часто выигрывала у значительно более молодых соперников) и чувство юмора. Елена Владимировна жила в небольшой квартире, очень скромно обставленной. Кроме самых обычных предметов мебели, далеко не первой молодости, в комнате стоял книжный шкаф – естественно, почти все полки в нем занимали книги Владимира Набокова на разных языках. Сикорская, проведя последние два месяца в доме престарелых, умерла 9 мая 2000 года. Этот день в истории более ничем особенным не отметился.

«Темно и трудно зрел напев». Судьба Кирилла

Кирилл был пятым, последним ребенком в семье Владимира Дмитриевича и Елены Ивановны Набоковых. Если мы поставим рядом годы рождения всех их детей – 1899 (Владимир), 1900 (Сергей), 1903 (Ольга), 1906 (Елена), Кирилл (1911) – разница в возрасте между младшей дочерью и младшим сыном будет очевидно большой. С учетом возраста ВДН и Елены Ивановны (ему вскоре исполнился 41 год, ей – 35), нельзя исключать незапланированного появления на свет Кирилла. Автор склоняется к этой версии, хотя возможно, что Набоковы очень хотели еще одного ребенка.

Как бы то ни было, Кирилл родился 4 июня в Санкт-Петербурге. Как мы уже упоминали, вопреки обычаям, младший ребенок в семье Набоковых всеобщим любимцем не стал. Кирилл, как и его братья и сестры, тяготел в том числе к литературе, но уже не как критик или исследователь, а как автор: начал писать стихи еще в подростковом возрасте. Увы, как поэт Кирилл пал жертвой того же явления, из-за которого его старший брат 20 лет писал под псевдонимом, – магии знаменитой фамилии. Только в случае Кирилла над ним еще висела не только фамилия, но и авторитет, а главное – возраст брата. Когда Кириллу исполнилось 20, Владимир уже был в расцвете сил и славы, и угнаться за ним возможности не было никакой. К тому же младший Набоков уже давно жил в Праге, где возможности саморазвития хоть и не отсутствовали совсем (в частности, Кирилл входил в довольно известное, хотя и не воспитавшее ни одного серьезного поэта молодежное литобъединение «Скит», которым руководил критик Альфред Бем; Владимир Набоков – младший тоже туда захаживал во время наездов в Прагу), но их было в любом случае меньше, чем в населенном русскими эмигрантами Берлине.

Привычная судьба сотен и тысяч детей эмигрантов: Кирилл начал ходить в школу (гимназию) в одной стране, продолжил в другой, в третьей, окончил ее в четвертой… Поразительно, что, вопреки всему этому, Кирилл вырос едва ли не самым образованным человеком среди всех братьев-сестер, хотя особых усилий к учебе не прикладывал. После окончания гимназии в Праге он учился в Карловом университете, но не окончил его, позже, во второй половине 30-х, поступил в университет бельгийского Лёвена, недоучившись и там. Впрочем, насчет учебы именно в Лёвене на сто процентов утверждать не возьмемся, потому что в те годы Кирилл жил в Брюсселе, в доме Щербатовых, где его очень любили. (Глава семейства Павел Борисович Щербатов был адъютантом великого князя Николая Николаевича Младшего, внука Николая Первого, верховного главнокомандующего сухопутными и морскими силами России в начале Первой мировой войны, а одна из его дочерей, Анна, была замужем за Сергеем, двоюродным братом писателя Владимира Набокова, и скончалась в 2010 (!) году, успев отметить свое стооднолетие.) Возможно, что Кирилл жил в Брюсселе, а учился в Лёвене. Но не исключено, что учился он тоже в бельгийской столице.

Какой-либо постоянной работой Кирилл Набоков не располагал довольно долго (некоторое время он работал военным переводчиком в Германии), пока не женился на бельгийке Жильберт Барбансон, с которой в Брюсселе открыл туристическую фирму. В 1964 году Кирилл получил предложение от радио «Свобода» и переехал в Мюнхен. По плану Жильберт должна была к нему присоединиться позднее, но в том же году 16 апреля, за несколько дней до дня рождения своего брата, Кирилл умер от инфаркта, не дожив даже до собственного 53-летия. Его жена, младше на десять лет, прожила еще меньше, погибнув при крупном пожаре в торговом центре три года спустя.

Казалось бы, можно ставить точку. Но нет.

О Кирилле известно мало. Мы не знаем, как он пережил войну (известно, что он незадолго до ее окончания жил в Баварии, совсем недалеко от чешской границы, – его сестре Елене Сикорской кто-то рассказал, что видел там Кирилла и что он себя неплохо чувствует; в Прагу меж тем он не приезжал). Мы не знаем его отношения к родителям, разделял ли он нелюбовь к старшей сестре и обожание младшей (хотя знаем, что он иногда навещал Сикорскую, а после возвращения Владимира в Европу они иногда встречались втроем). Мы мало знаем о привычках и интеллектуальных предпочтениях Кирилла, только какие-то обрывки, наподобие того, что он обожал фольклорные ресторанчики, ценил хорошие автомобили, к точным наукам не тяготел, в какой-то момент хотел заниматься естествознанием, в частности бороться с малярией в Африке (об этом желании Кирилла писал В. В. Набоков в письмах).

Зато у нас сохранились некоторые его стихи.

Профессор, доктор наук Марина Ледковская (1924–2014; мы упоминали ее в главе о Сергее Набокове), двоюродная племянница В. В. Набокова, в статье «Забытый поэт», опубликованной в 1996 году в американском «Новом журнале», ссылаясь на слова писателя Н. А. Раевского, утверждает, что Кирилл Набоков все свои стихи посвящал одной-единственной даме, но не жене Жильберт, а однокласснице по пражской школе Ирине Вергун, и в 1964 году готовился к ее очередному приезду из США, где она жила с довоенных времен, и все это, вкупе с занятостью по работе, трагическим образом сказалось на его самочувствии. Верить ли романтическому нюансу – каждый решает сам (то, что Вергун была возлюбленной Кирилла в юношеские годы – факт, но правда ли то, что это чувство не прошло, можно подвергать сомнению, хотя и категорически отрицать тоже не стоит).

Кроме того, в статье Ледковской приводятся два мнения: того же Раевского и Вадима Морковина (поэта и критика, участника того же «Скита»). Раевский полагал, что авторитет В. В. Набокова не позволил развиться таланту Кирилла («сверкающая звезда затмила скромную пока звездочку»), а Морковин и вовсе утверждал, что, «несомненно, Кирилл – как поэт – был гораздо значительнее Сирина». Даже при том, что стихи – далеко не главное, чем сейчас славен В. Набоков, согласиться с мнением хотя бы Раевского, и тем более Морковина, очень сложно. Кирилл Набоков, конечно, обладал поэтическими способностями, но особой оригинальности и независимости в его стихах нет.

Мнения Раевского и Морковина спорные, однако в той же публикации Марины Ледковской приводятся стихи Кирилла, которые мы можем если не оценить, то хотя бы почувствовать и составить свое впечатление.

ТВОРЧЕСТВО

Темно и трудно зрел напев. Я ждал, когда наступит время и синяя волна, вскипев, все нарастающее бремя еще не созданных стихов с моей души легко поднимет, и в мир живых и ясных слов, как на зеркальный берег, кинет.

(Впервые опубликовано в берлинской газете «Руль», июнь 1930 года.)

А вот стихи, навеянные текстами и посвященные памяти знаменитого Фридриха Гельдерлина (немецкий лирик, зарабатывавший частными уроками, был страстно влюблен в мать одного из учеников, метафорически нарек ее Диотимой и обращался к ней в своих стихах):

IN MEMORIAM HOELDERLIN

Диотима, вернись… я сгораю, падая во тьму, ты сквозь жизнь прорастала огромной тенью, ты зимою цвела, ты, сияя мне одному, а зима отвечала горячею розой и пеньем. Ты помнишь ту жизнь, Диотима? Тогда все ночи и звезды сквозь нас восходили – и бились в дремоте, в зеркальных тенетах пруда, а в небе шумели орлиные крылья, и черные клювы мерцали в ночи, любовь поднималась, как клекот на скалы… Но крылья затихли… и солнца лучи текут и пронзают, холодные тонкие жала. Все в ночь обращается… слышишь, все в ночь… И в солнце бессолнечном, в темные годы я вижу тебя, отступающей в ночь, в пустые пространства жестокой и спящей природы.

(Впервые опубликовано в третьем сборнике объединения «Скит», 1935 год.)

И еще одно стихотворение, написанное в 1963 году, которое Марина Ледковская называет последним в жизни Кирилла Набокова – «Последняя ночь в Мариенбаде»:

LA NUIT DERNIÈRE À MARIENBAD

Мариенбады будут сниться, как снились мне вчера пролеты, статуи гостиниц и представленья до утра, ступени лестницы, ведущей и уводящей в никуда, – в стрелковый зал, туда, где лучше забыть надежду навсегда, – в ту комнату, в тот свет слепящий, где на мгновение она была живою, настоящей, как фотография из сна.

Ледковская пишет, что это стихотворение посвящено той самой «любви и музе» (так это или нет, мы вряд ли узнаем), Ирине Вергун, а также что в этих строчках «подводится итог жизни поэта» и что они «пронизаны мистическим предвестием скорого ухода в мир иной». Отодвигая в сторону красоту последнего предположения, согласиться с ним нелегко: Кирилл Набоков на момент внезапной смерти был совсем не старым, от неизлечимых болезней не страдал, наоборот – у него начинался новый этап в жизни, любимая им Бавария, Мюнхен, интересная работа на радио. Тем более стихи были написаны не накануне смерти, когда еще можно предположить какие-то трансцендентные озарения, а как минимум за полгода (датировки стихотворения нет). Вероятнее, в тот момент Кирилл Набоков просто находился в элегическом настроении.

На его столе были найдены материалы к радиопередаче, посвященной ни много ни мало брату – Владимиру Набокову. Скажем несколько слов об их связи.