Морской волк

1

Я и море — нас трое. Когда остаюсь наедине с морем, меня не покидает чувство, что рядом еще кто-то, какая-то сущность, одновременно и самостоятельная, и часть водной стихии, не божественная, но разумная. Она смотрит на меня снизу, из воды, и при этом свысока. В ее взгляде — нет, не взгляде, а в наблюдении — спокойная мудрость. Так старый дед смотрит на маленького, неразумного внука. Смотрит и молчит. Знает, что все равно не пойму. А я знаю, что простит, чтобы я не натворил. Мудрость — это умение прощать.

Меня всегда удивляло способность маленьких лодок, яхт выдерживать шторма. Большое судно может разломиться или перевернуться на высоких волнах, а тузик, в котором я не могу даже ноги вытянуть, настолько он мал, скользит по ним, поднимаясь-опускаясь. Только брызги, сорванные ветром с седых верхушек волн, залетают в него. Впрочем, не могу с уверенностью сказать, что я видел шторм наяву. В моем больном мозге выл ураганный ветер и вырастали громадные волны, но так ли было на самом деле — затрудняюсь сказать. Когда я очнулся, ветер уже убился, а на море была мертвая зыбь — высокие, но пологие волны, которые, как мне показалось, заботливо опускали и поднимали лодку.

Привела меня в чувство вода, плескавшаяся на дне тузика. Ее набралось порядочно. Вся моя одежда и обувь были мокры. Я принялся руками выплескивать воду за борт. Утешало то, что вода была теплой. Солнце пригревало совсем по-летнему. Странно, ведь я попал в эти места в конце октября. Потом вспомнил, что новая эпоха всегда начинается в конце апреля. И еще я выздоровел и помолодел. Послеоперационный шрам остался, значит, больше двадцати четырех лет, но не намного. Это один из моментов, который меня радует в моих странствиях по эпохам.

Первым делом обнаружил отсутствие доспехов, мешка с продуктами и мешочка с монетами. Скорее всего, мои верные подчиненные решили, что мертвому броня, еда и деньги ни к чему. Хорошо, что всё остальное не забрали. Надо будет учесть это во время следующего перемещения. В ремне в потайном кармане спрятано несколько золотых и серебряных монет, которых мне должно хватить на первое время. С постройкой судна придется повременить.

Вычерпав воду и определив по солнцу, где находится восток, я сел на весла и погреб в том направлении. Мне кажется, у всего мира установка «наш путь на восток». Важно оказаться с нужной стороны от заманчивой цели.

Земля показался часа через четыре. Судя по песчаным дюнам, это Серебряный берег. В будущем здесь будут знаменитые курорты, особо любимые сёрферами. Проходил мимо несколько раз по пути из Ла-Рошели в Сан-Себастьян и обратно. Тогда Серебряный берег был застроен виллами и гостиницами. Сейчас он пуст. Желтая полоса песка, а за ней стена зеленой растительности.

Я погреб вдоль берега на север, намереваясь добраться до Жиронды, а по эстуарию — до Бордо. К тому времени я порядком натер руки веслами, поэтому, увидев в песчаной косе фарватер, ведущий, как я предполагал, в Аркашонский залив, повернул туда. Благо начался прилив, который со всё увеличивающейся скоростью понес меня к берегу. Помогал и попутный бриз, правда, несильный, балла два-три. Я удачно проскочил мимо песчаной косы и оказался внутри залива. Волн здесь не было, но прилив был сильный, узла три-четыре. Подгоняемый им, погреб между южным берегом и небольшим островом, на котором пасся табун неказистых, рабочих лошадей голов на двадцать. Скорее всего, это племенные кобылы с жеребцом. Я прикинул, что в конце отлива можно будет легко переправить их на материк. Поймал себя на мысли, что думаю, как типичный уголовник, то есть, рыцарь. Вдоль берега, по мелководью, передвигался на ходулях и с короткой пикой в руке мужик в соломенной шляпе с низкой тульей и узкими, загнутыми вниз полями, и желтоватой длинной рубахе, которая скрывала порты, если они были. На спине у него висел кожаный мешок, заполненный наполовину. С помощью пики мужик собирал что-то со дна. Увидев меня, заторопился на сушу, где остановился, выжидая. Стоял неподвижно, благодаря чему походил на прикорнувшую цаплю. Значит, неподалеку должен быть населенный пункт. Я погреб дальше, не обращая внимания на ходульника. В городах, где улицы не мощеные, после дождя жители часто ходят на ходулях или подвязав к обуви деревянные платформы, чтобы не утонуть в грязи. Эти платформы иногда бывали такой высоты, что ходить на них не легче, чем на ходулях. Когда вернусь в будущее, буду смотреть на модниц в обуви на высокой платформе с легкой насмешкой: куда вам до предков!

Берег повернул вправо, на юг, и. обогнув мыс, я увидел населенный пункт, обнесенный пятиметровым валом. Из-за вала выглядывали каменная колокольня с часами и несколько крыш, крытых коричневой черепицей. У часов имелась только часовая стрелка. В предыдущую эпоху часы были не во всех больших городах, а в таких маленьких, как этот, о них и не мечтали. От берега в море уходил деревянный пирс длиной метров пятьдесят, к которому была ошвартовано одномачтовое судно длиной метров двенадцать, с прямой кормой, высоким ютом и низким баком с длинным и массивным бушпритом. Судно лежало на грунте. Прилив только начал поднимать его. С помощью сооруженной на причале, деревянной стрелы с противовесом на коротком конце, подобии колодезного «журавля», четверо мужчин в таких же соломенных шляпах и грязных и мятых рубахах длиной до коленей, как у ходульника, грузили в трюм рогожи с вяленой рыбой. Груз привезли на арбе, запряженной двумя волами светло-серой масти и с длинными, загнутыми рогами. Животные стояли неподвижно, тупо смотрели перед собой. Рядом с причалом колыхалось на волнах несколько лодок, привязанных к опорам или воткнутым в грунт шестам, а на берегу лежали еще две, перевернутые вверх дном.

На одной из лодок сидел старик в латанной рубахе, чинил старую рыбацкую сеть, сноровисто продевая в петли деревянный челнок с желтовато-белой нитью, который держал узловатыми темно-коричневыми пальцами. Из-под шляпы выглядывали седые волосы. Кустистые седые брови почти наполовину закрывали глубоко посаженные глаза. Длинный нос, узкое, загорелое, небритое лицо, впалые щеки, узкогубый рот, собранный гузкой, морщинистая шея, покрытая длинными седыми волосинами. Работал старик настолько сосредоточенно, что не сразу обратил на меня внимание. Его взгляд прошелся по мне снизу, с позолоченных шпор, прикрепленных к сапогам, вверх, до макушки моей головы, коротко стриженой. Старик сразу встал, поклонился, улыбаясь угодливо.

— Чего изволите, шевалье? — произнес он на гасконском диалекте, который, как мне кажется, ближе к испанскому языку, чем к французскому.

В предыдущую эпоху холуи начали обращаться к очень важным людям на «вы». Мода прижилась. В дальнейшем переберется и в другие страны, в частности в восемнадцатом веке докатится до России.

— Что это за селение? — спросил я.

— Ла-Тест, — ответил старый рыбак.

— Кому принадлежит? — продолжил я опрос.

— Капталю де Бушу, — ответил он.

— Потомку Жана де Грайи? — поинтересовался я.

— Шевалье слышал о Жане де Грайи?! — удивился старик и добавил сокрушенно: — Наша молодёжь уже не знает, кто этой такой!

— Мой дед мне рассказывал, знал его лично, — сказал я, не уточняя, что воевал с ним, потому что мне неизвестно, кто здесь сейчас хозяйничает. — В Бордо правят англичане?

— Какие англичане?! Давно их прогнали! Мы сейчас под Карлом, братом короля Людовика, — рассказал старый рыбак.

— А до Людовика кто был королем? — спросил я.

— Известное дело — его отец Карл, который и прогнал англичан! — произнес он с таким видом, будто я сморозил несусветную глупость.

Спрашивать у него, какой сейчас год, бестолку, поэтому задал другой вопрос:

— Где здесь можно безопасно переночевать?

— Трактир у нас всего один, Безухого Жака, с той стороны, возле дороги на Бордо, — ответил старик. — Только с оружием тебе придется в обход идти.

— Ничего, прогуляюсь, — произнес я. — Далеко отсюда до Бордо?

— На коне за день доберетесь, — ответил он.

— Постереги мою лодку. Утром получишь денье, — предложил я, забирая из тузика оружие и вещи.

— Хорошо, шевалье! — радостно согласился старый рыбак.

Уже отойдя от берега метров на пятьдесят, я обернулся и крикнул:

— Если в течение трех дней не появлюсь, лодка твоя!

— Как скажите, шевалье! — еще радостней произнес старик.

2

Когда я добрался до таверны, уже смеркалось. Мне кажется, что все таверны похожи и запахи в них одинаковые. Эта была со сложенным из желтоватого камня-песчаника первым этажом и деревянным вторым. Внутрь вела лестница в три ступеньки. Рядом были ворота, ведущие во двор, сейчас закрытые. Хозяйственные постройки одноэтажные. Во дворе задиристо заржал жеребец. Видимо, почуял кобылу. Внутри таверны стояли два длинных стола, один у дальней стены, а второй посреди помещения. За дальним столом, на краю возле угла, сидел мужчина лет тридцати пяти, с гладко выбритым лицом и затылком. Светло-русые волосы остались только сверху. Стрижка «под горшок». Так в шестом веке стриглись готы. Мясистый нос, розовые щеки, пухлые губы, маленький и, как мне показалось, безвольный подбородок. На правой руке на указательном пальце золотая печатка, а на безымянном — перстень с черным агатом овальной формы. Одет мужчина в темно-синюю верхнюю одежду с раздутыми у плеч рукавами, напоминающими буфы, под которой что-то типа жиппона темно-красного цвета с высоким стоячим воротником и прорезью и шнуровкой на груди. В прорезь проглядывала белая рубаха. Перед ним стояли глиняные тарелка с кусками мяса, кружка грамм на двести пятьдесят и кувшин емкостью литра на два. Мясо он накалывал ножом. Когда я вошел, он как раз собирался откусить мяса, но замер, настороженно уставившись на меня и что-то перемещая левой рукой под столом, наверное, меч. За вторым большим столом сидели двое то ли рыбаков, то ли крестьян, одетых так же, как и люди на причале. Оба брюнеты с длинными, почти до плеч волосами и короткими бородками. Эти пили вино из таких же глиняных кружек, как и мужчина в углу, наливая его из такого же глиняного кувшина. Они тоже уставились на меня, но без опаски, чисто из любопытства. Дальше была деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Перила захватаны до черноты, а ступеньки с как бы слизанными углами. По другую сторону от лестницы за столом поменьше, на котором стоял глиняный кувшин литров на пять и большая глиняная миска с большими ломтями хлеба, сидел тучный мужчина лет пятидесяти. Левое ухо отсутствовало, а большое правое лопухом торчало из черных курчавых волос, что улучшало имидж трактирщика, потому что оба уха отрезали ворам-рецидивистам. Орлиный нос нависал над густыми усами, но тяжелый подбородок был выбрит. Поверх холщовой рубахи на нем было что-то типа кожаного жилета со шнуровкой спереди, которая была не затянута и не завязана. Позади него располагался камин. Над малым огнем висел закопченный, медный котел литров на семь, накрытый крышкой. В трактире, как и во многих других, пахло печеным мясом и скисшим вином.

Догадавшись, что сидевший за малым столом — трактирщик Безухий Жак, я подошел к нему, поздоровался:

— Благослови тебя господь!

— Добро пожаловать, шевалье! — ответил трактирщик.

— Могу получить здесь постель? — спросил я.

— Конечно, хорошую и чистую, — ответил Безухий Жак.

— Поесть тоже найдется? — продолжил я.

— Да, в достатке, слава богу, хватит на дюжину! — пошутил он.

— Нет, я один, — сказал ему. — Какое мясо у тебя есть?

— Могу быстро приготовить кролика, — предложил трактирщик.

Есть кроликов в трактирах я не рисковал. Частенько они мяукнуть не успевали перед тем, как оказывались на вертеле.

— Лучше курицу, — произнес я.

— Только если всю закажите, — предупредил Безухий Жак.

— Конечно, всю, — заверил я. — Сейчас не справлюсь, доем утром. И сыра и красного вина, самого лучшего.

— Другого не держим! — заверил трактирщик, но плутоватые глаза говорили об обратном.

Я сел возле другого угла дальнего стола, чтобы не мешать ужинавшему за ним мужчине. Никак не мог определить, к какому сословию он принадлежит. Для рыцаря жидковат во всех отношениях. Для чиновника слишком угодливо улыбается. Для купца старается смотреть слишком высокомерно. Я сделал вывод, что этот человек волею судьбы перебрался из одного сословия в другое, а вот из какого в какое и вверх или вниз, понять не смог. Он перестал есть мясо, отодвинул от себя лишь наполовину осиленную порцию крольчатины. Теперь пил вино из кружки, поглядывая на меня уже без опаски и с легкой насмешкой, которую старательно прятал. Видимо, одет я слишком старомодно. Сделал вид, что не замечаю насмешку. Ссора мне сейчас ни к чему. Вот если завтра встретимся на лесной дорог. Судя по всему, это его жеребец подавал голос в конюшне. Грести на тузике до Бордо мне не вставляло. Пришлось бы делать порядочную петлю, двигаясь сперва на север, а потом на юго-восток. Трактирщик положил передо мной прямоугольную дощечку с кусок твердого ноздреватого сыра, источавшим ядреный аромат, поставил щербатый глиняный кувшин с красным вином и кружку и ушел во двор через вторую дверь, которая находилась рядом с камином. Вино оказалось не самым лучшим, но с сыром шло на ура. Тем более, что последний раз я ел… не знаю, сколько лет назад.

Во дворе послышалось кудахтанье, резко оборвавшееся. Безухий Жак вернулся с безголовой черной курицей. Из перерубленной шеи на глиняный пол, покрытый сухим камышом, капала кровь. Кинув тушку в медный таз, залил кипятком, который набирал деревянным ковшом из котла, висевшего над огнем. Затем унес таз на двор.

Я хотел расспросить соседа по столу о том, какой сейчас год, что происходит во Франции за время моего отсутствия и много о чем другом, но мужчина всячески давал понять, что общаться со мной не желает.

Когда Безухий Жак вернулся с уже насаженной на вертел курицей и стал прилаживать ее над огнем, мужчина сказал с фламандским акцентом:

— Отведи меня спать, я устал. Расплачусь утром.

— Как пожелаете, мессир! — произнес трактирщик и крикнул в сторону двери, ведущей во двор: — Жаннет, проводи мессира наверх, принеси горячей воды помыть ноги и укрой его одеялом!

Жаннет оказалась женщиной лет под пятьдесят, такой же тучной, как муж. Волосы спрятаны под коричневый платок, завязанный сзади. Поверх полотняной белой рубахи повязан кожаный фартук, вышитый по краю красными нитками в виде крестиков, к которому прилипли несколько мокрых черных перьев. Под носом черные густые усики. На левой щеке возле рта темно-коричневая бородавка с черными волосинами. Руки большие, с толстыми короткими пальцами. Босые ноги опухшие, в синих и красных жилках. Она набрала в таз, в котором раньше была курица, горячей воды. Звонко шлепая босыми ногами по ступенькам, Жаннет отвела мужчину на второй этаж, а когда спустилась вниз, убрала посуду, которой он пользовался, и опять ушла во двор.

Вскоре покинули трактир и оба рыбака. Безухий Жак закрыл за ними дверь на запор, убрал кувшин и кружки. Повернув вертел, чтобы курица запекалась равномерно, посмотрел на меня заинтересованно. Ему явно хотелось поболтать, узнать, кто я и как здесь оказался.

— Я плыл из Венеции в Ла-Рошель. Корабль затонул в шторм, я один выплыл на лодке. Оставил ее на берегу, — проинформировал его, чтобы завязать разговор.

Насколько я знаю, трактирщик — это одно из средств массовой информации. Занимает второе место после цирюльника и специализируется больше по междугородным и международным новостям.

— Да, шторм сильный был. Говорят, воды в залив столько нанесло, что остров почти весь затопило. Лошади на самой верхушке пережидали, — рассказал трактирщик. — А по какому делу направлялись в Ла-Рошель?

— Найти богатого сеньора и наняться к нему на службу. Много лет воевал с турками, но теперь там дела совсем плохи, решил вернуться на родину, — на ходу сочинил я.

— Никто их, проклятых, остановить не может! Прогневили мы бога, отвернулся от нас за то, что не помогли защитить Константинополь с его христианскими святынями! — уверенно заявил Безухий Жак.

Я перевел разговор на Францию и узнал, что примерно в то время, когда турки захватили Константинополь, здесь закончили освобождать страну от англичан. Сделал это отец нынешнего короля Карл Седьмой, сын Карла Шестого, который в молодости, после моего исчезновения, сошел с ума, из-за чего и начались междоусобицы, в результате которых Францией какое-то время правил английский король. Потом, как предсказывали ясновидцы, появилась Орлеанская Дева и помогла Карлу Седьмому взойти на престол и освободить страну. Местных жителей это не сильно обрадовало, потому что стали платить больше налогов.

— Что ты слышал о нынешнем короле Людовике? — поинтересовался я.

— Говорят, очень религиозный человек. Много жертвует храмам и нищим, — ответил трактирщик.

Короли все хорошие. Плохи всегда королевские советники. Как говорили на советском флоте, хорошее судно — хороший капитан, плохое — плохой старший помощник капитана.

— В Бордо в ближайшее время кто-нибудь поедет? — спросил я.

— В пятницу рыбу повезут на ярмарку, — ответил он.

— А сегодня какой день? — поинтересовался я.

— Вторник, — сообщил Безухий Жак.

— А год от рождения Христа какой? — задал я более сложный вопрос.

— Вроде бы тысяча четыреста семьдесят первый или второй, — поморщив лоб, ответил трактирщик. — Нет, все-таки второй.

— Тоже все время путаюсь, — произнес я в свое оправдание. — Лошадь здесь можно купить?

— Хорошую — вряд ли. У нас тут знатных людей нет, на хороших ездить некому, — рассказал он, — но простенькую, за десять-двенадцать экю, купить можно.

Видимо, так уж повелось, что авантюристы из Гаскони приезжают на убогих лошадях.

— Расскажи мне последние новости, законы, цены, — попросил я.

Безухий Жак обрадовался свободным ушам и затарахтел без умолку. При этом не забывал поворачивать вертел. Когда курица была готова, подал ее в глубокой глиняной миске с синим орнаментом на боках в виде незамысловатых цветков. К тому времени потемнело, и он зажег лучину и воткнул ее в щель в стене у стола. Пришла и его жена. Она мыла посуду и участие в разговоре не принимала, только кивала головой, словно подтверждала слова мужа.

Я съел примерно половину курицы, после чего в сопровождении Жаннет отправился наверх. Она привела меня в узкую комнату, которую почти всю занимала кровать. Стояла там еще и табуретка с дыркой, под которой располагалась пузатая глиняная посудина с широким горлом. Я снял сапоги и выставил их за дверь, чтобы не задохнуться от вонищи. Жаннет, воткнув лучину в стену, помыла мне ноги теплой водой из медного таза. Руки у нее были нежные, заряженные сексуальной энергией, которая стремительно перетекала в мое тело. Я заметил, что женщины с заметным дефектом лица более женственные и сексуальные, чем остальные, не зависимо от того, красивые или нет. Бог метит шельму, а дьявол — шлюху.

3

Проснулся я, когда в трактире еще было тихо. Отлив в широкогорлый кувшин под табуретом, опять лег. Начал думать, чем заняться в эту эпоху? Капитаном меня никто не возьмет, пока не докажу, что достоин этой должности. Придется наниматься на корабль охранником и зарабатывать деньги на собственный. Я решил продать тузик и, добавив денег, купить лошадь, на которой добраться до Бордо. В большом городе ответ на многие вопросы выживания можно встретить прямо на улице. В одиночку, конечно, рискованно путешествовать по лесным дорогам, но сидеть здесь до пятницы не хотелось. Тогда уж лучше плыть в Бордо на тузике. Где-то в пятницу вечером и доберусь.

Внизу послышалось шлепанье босых ног, потом зазвенела крышка котла. Хлопнула дверь во двор. Я полежал еще немного, вдыхая запах сена, которым набит матрац. Запах этот возвращал в будущее, в деревню, в которой я проводил отпуска. Наверное, мой дом уже разграбили. У крестьян во все времена и во всех странах непрошибаемая уверенность, что обворовать горожанина — это правое дело.

Внизу послышались тяжелые мужские шаги. Наверное, это Безухий Жак. Пора и мне вставать. В моей комнатушке было маленькое прямоугольное окошко, закрытое деревянной заслонкой, за которой не было ни стекла, ни хотя бы промасленной ткани. Небо было чистое. День обещает быть солнечным и теплым.

Приоткрыв дверь, я крикнул:

— Жаннет, принеси воды для умывания!

— Сейчас принесет, шевалье! — послышался снизу голос Безухого Жака.

Жаннет принесла теплую воду в том же тазике и кусок холста, заменяющий полотенце. Поставив тазик на табуретку и положив полотенце на кровать, молча посмотрела на меня, ожидая дальнейших указаний.

Я не знал, какие дополнительные опции входят в плату за ночевку, поэтому сказал Жаннет:

— Можешь идти.

Я неторопливо побрился, затем умылся, используя свое мыло и радуясь, что впопыхах положил его и бритвенные принадлежности не в мешок с продуктами, а вместе с боеприпасами для винтовки. Когда плескался, услышал в коридоре шаги. Второй постоялец, которого я окрестил Фламандцем, ночевал в какой-то из соседних комнат, но это были первые шумы, которыми он обозначил себя. Странный тип. Мне пришло на ум, что он бегает от кредиторов.

Фламандец сидел за столом на прежнем месте, медленно, даже как-то лениво, доедал вчерашнее крольчатину, запивая вином из глиняной кружки. На нем была кираса, покрытая черным лаком. У каждого свой утренний халат. Слева от тарелки занимал место шлем с длинным назатыльником и полями сбоку, прорезями для глаз и опускающимся забралом, которое закрывало нижнюю часть лица и верхнюю часть шеи. Раньше я такие не видел. Рядом со шлемом — кожаные перчатки с металлическими защитными пластинами. Справа от тарелки лежал меч длиной с метр в черных ножнах с золотыми деталями и позолоченной рукояткой. В ромбовидное навершие вставлен черный агат, похожий на тот, что в перстне. Странно было видеть обладателя такого дорогого оружия в таком дешевом трактире.

Я прислонил к стене винтовку в чехле, сагайдак с луком и колчан со стрелами, положил рядом сумку с боеприпасами и бритвенными принадлежностями, а на стол под правую руку, подражая незнакомцу, — саблю в ножнах. Черт его знает, что у него на уме!

Безухий Жак поставил передо мной глиняную миску с разогретой, недоеденной вчера курицей, дощечку с новым куском ноздреватого и дурновато пахнущего сыра и двумябольшими ломтями пшеничного хлеба, кувшин с красным вином и глиняную кружку, которую сам и наполнил.

— Приятного аппетита, шевалье! — пожелал он.

— Спасибо! — ответил я и принялся за еду.

Я с превеликим удовольствием, точно наверстывая за пропущенные годы, налег на мясо и сыр. Обычно на завтрак ем мало, а в это утро быстро смолотил курицу и, добивая сыр, подумывал, не заказать ли еще кусок? От тяжелого выбора меня избавил шум на улице. К таверне подскакали всадники, не менее трех. Я слышал, как они спрыгнули с лошадей, привязали их к коновязи, которая слева от двери. Не придал бы этому значения, если бы не заметил, что сосед по столу, позабыв о еде, в которой ковырялся с неохотой, быстро надевает шлем и перчатки.

В трактир зашли трое. На них были округлые шлемы с низким гребнем посередине, наносником, круглыми большими отверстиями для глаз и выступающими вперед, защищающими щеки боковыми частями, а над ушами были нашлепки, напоминающие большие наушники, благодаря которым воины напоминали чебурашек. В предыдущую эпоху такие шлемы назывались барбютами и встречались редко, обычно у незнатных охранников богатых сеньоров. На всех трех поверх кольчуг с длинными рукавами надеты кирасы, обтянутые черной тканью и черные шерстяные дорожные плащи, длинные, почти до пола. Подолы кольчуг, разрезанные спереди и, наверное, сзади, свисали до коленей, прикрывая верхнюю часть тупоносых сапог из толстой кожи. У среднего шпоры были позолоченные, у остальных — железные. Вооружены мечами, висевшими на перевязи, вышитой золотыми нитками у рыцаря и красными и синими у его подчиненных, и кинжалами. Остановившись на мгновение в дверях, они осмотрели зал и, доставая на ходу мечи из ножен, молча направились к нашему столу. Двое — к незнакомцу, а крайний правый, подчиняясь жесту рыцаря, ко мне. В этот момент хлопнула вторая дверь, ведущая во двор, закрывшись за выскочившим от беды подальше Безухим Жаком. Поведение трактирщика заставило меня как можно быстрее вынуть саблю и кинжал из ножен.

Стол был шириной сантиметров семьдесят, массивный, тяжелый. Нападавшему приходилось тянуться через стол, чтобы достать меня. Фехтовальщик он был посредственный. Я мог бы убить его быстро, но решил не слишком испачкать кровью одежду и доспехи. Поэтому, обойдя край стола вдоль стены, сам приблизился к нему. Отбив сильным ударом меч, прижался к врагу почти вплотную и левой рукой воткнул кинжал под подбородок и дальше. У нападавшего были темно-карие глаза. Они стали почти черными из-за расширившихся от боли зрачков. Глухо захрипев, он приоткрыл побледневшие губы, показав кончики пожелтевших зубов, сильно стертых, и из обоих уголков рта потекла алая кровь. Я повертел кинжал в ране, пока хрипение не затихло, выдернул его, почувствовав, как руку залила теплая кровь, и толкнул умирающего на стол, чтобы не валялся под ногами, не мешал биться.

Фламандец пока держался. Его спасал стол, обойти который вдоль стены мог только один человек. Рыцарь пытался дотянуться до него через стол, но попадал в кирасу, не причиняя вреда.

— Шевалье! — окликнул я его, хотя мог бы ударить исподтишка.

Рыцарь мигом повернулся ко мне и нанес размашистый удар мечом. Я отпрянул и зашел за его правую руку. Следующий удар рыцаря был слева направо и снизу вверх. Я подправил его меч саблей, чтобы летел чуть выше и дальше, и шагнул право и вперед ровно настолько, чтобы загнать острие сабли ему в шею над металлическим ожерельем, прикрывающим ее, чуть выше кадыка. Он еще был жив, поэтому я отбил левой рукой его правую с мечом, а потом воткнул кинжал в желтоватый глаз. Лезвие кинжала царапнуло шлем, издав неприятный, скрежещущий звук. Рыцарь зарычал по-медвежьи, обдав меня вонью перегара. Я отпрянул, словно вонь могла ранить и физически. Рыцарь все еще был жив. Он собирался отомстить мне. Умереть, но отомстить. Удар нанес размашистый и сильный. Я опять отпрянул, а потом зашел за правую руку. Впрочем, это уже было ни к чему. Меч будто бы утянул рыцаря за собой, заставив повернуться ко мне правым боком, и упасть, ударившись головой в шлеме о лавку, которая стояла по эту сторону стола.

Фламандец был таким же никчемным фехтовальщиком, как и его противник. Они бы, наверное, еще долго выясняли, кто бьется хуже, если бы я не ударил саблей плашмя по столу рядом с нападавшим. Он сразу повернулся ко мне и приготовился к защите. В этот момент и получил от Фламандца колющий удар в лицо, в рот. От боли он закрыл рот рукой в обычной кожаной перчатке. Второй удар, на этот раз рубящий, пришелся по перчатке. Меч разрубил ее и кисть до рукоятки другого меча. Раненый уронил оружие и опустил искалеченную руку, после чего получил несколько быстрых колющих ударов в лицо. Каждый следующий раз меч Фламандца втыкался все глубже. Его жертва не защищалась. Видимо, сознание уже отключилось, но тело не сразу поняло, что пора падать. Некоторые люди на удивление живучи. Особенно дураки. Подозреваю, что у них тело не сильно зависят от мозга, поэтому какое-то время могут обходиться без головы. В будущем будут утверждать, что блондинка, лишившись головы, еще неделю бегает по магазинам и примеряет шляпки. После очередного тычка Фламандца тело наконец-то поняло, что пора заканчивать, и завалилось назад, на стену, по которой и сползло на пол, устланный грязным, затоптанным до трухи камышом.