Исторические сочинения о России XVI в

Антонио Поссевино

Исторические сочинения о России XVI в

ПРЕДИСЛОВИЕ

Одной из основных внешнеполитических задач, отвечавшей интересам экономического развития Русского государства XVI в., была борьба за выход к Балтийскому морю. Россия встала перед необходимостью налаживания непосредственных контактов с европейскими странами, так как в конце XV — начале XVI в. значительно увеличился объем ее внешнеторговых связей, а торговля через посредников, сначала ганзейских, затем ливонских купцов, ущемляла экономические интересы страны. Кроме того, русское государство испытывало большую потребность в различных специалистах, но ливонский орден решительно отказывался пропускать их через свою территорию. Ощущались и большие затруднения в налаживании регулярных дипломатических сношении с западноевропейскими государствами[1]. Однако попытки Русского государства укрепить более тесные торгово-экономические связи с Западом постоянно наталкивались на энергичное противодействие Великого княжества Литовского, Речи Посполитой и ливонского ордена, ставивших своей целью экономическую и политическую изоляцию России.

Борьба России за выход к Балтийскому морю уже с конца XV в., несмотря на широкое использование средств дипломатии при разрешении конфликтов, нередко принимала характер военных столкновений[2].

Ливонская война Русского государства, начавшаяся в 1558 г., вначале шла успешно. Уже в 1558 г. к русским отошла значительная часть побережья Балтийского моря (современная Эстония, Нарва и Дерпт (Тарту), в 1563 г. был взят Полоцк. К 1577 г. почти вся Прибалтика, за исключением Риги и Ревеля (Таллина), была в руках русских. С 1578 г. намечается перелом. В войну вступило одно из самых сильных государств Восточной Европы того времени — Речь Посполитая[3]. В 1579 г. в Новгородскую область вторглись шведы, и Русскому государству, изнуренному долгой войной, пришлось обороняться одновременно от двух сильных противников при постоянной угрозе с юга со стороны татар.

В августе 1579 г. пал Полоцк, за ним Сокол. Узнав о потере Полоцка, Иван IV отступил с главными силами в глубь страны и сделал попытку к мирным переговорам. В июне 1580 г. к королю польскому и великому князю литовскому Стефану Баторию были направлены русские послы Сицкий и Пивов для переговоров о мире[4]. В сентябре поляки заняли Великие Луки, затем Невель, Заволочье и другие города, в результате чего большая часть территории бывшего ливонского ордена, с таким трудом завоеванная Россией в долгой и изнурительной войне, оказалась в руках Батория. В мае 1581 г. шведы взяли Нарву, и таким образом Русское государство потеряло выход к Балтийскому морю, дававший ему возможность осуществлять прямые торговые и дипломатические сношения со странами Западной Европы[5].

Сложная политическая обстановка вновь поставила Ивана IV перед необходимостью искать перемирия. Однако предложения русских послов были отвергнуты Баторием: ободренный последними военными успехами, он потребовал не только всю Ливонию, но и Великие Луки, Смоленск, Псков и Новгород.

Тогда на заседании Боярской думы 25 августа 1580 г. было решено послать «наскоро» гонца в Рим к папе и в Прагу к императору Рудольфу II[6].

На первый взгляд это решение кажется неожиданным. Н. П. Лихачев, анализировавший документы, связанные с приездом Поссевино, пишет, что оно поражает именно своей внезапностью[7]. На самом же деле русская история знает подобные прецеденты. В 1526 г. на переговоры между Василием III и польским королем Сигизмундом I вместе с представителем австрийского императора Герберштейном, автором известного сочинения о России, был приглашен и представитель папского престола Джан Франческо ди Потенца («Иван Френчюшко», как называют его русские источники). О том, что этот факт был известен Ивану IV, говорят выписки из посольских книг 1526 г., сделанные специально для него дьяком Андреем Щелкаловым по случаю приезда Поссевино[8]. Грозный надеялся, опираясь на посредничество папы и заручившись поддержкой императора Рудольфа II, добиться более выгодных условий перемирия. Русскому послу поручено было предложить папе Григорию XIII: «...вперед с тобою с папой с римским и с братом нашим с Руделфом цесарем быти в единачестве и в докончанье и против бесерменских всех государей стояти заодно хотим»[9]. Кроме того, русский царь обещал предоставить свободный проезд итальянским купцам через Россию в Персию и Индию[10].

В Риме с радостью ухватились за предлог, позволивший направить представителя папы в Россию. Папская курия внимательно следила за положением дел в Восточной Европе и прилагала определенные усилия, чтобы заручиться поддержкой России в борьбе с Османской империей и протестантскими силами Европы[11].

Еще в 1561 г. папой Пием IV был послан к Ивану IV Франческо Канобио с предложением направить русского представителя на Тридентский собор. Однако Канобио не был пропущен в Москву по приказу польского короля. В 1570 г. Виченцо дель Портико, папский нунций в Речи Посполитой, должен был ехать в Москву с целью вовлечь русского царя в антиосманскую лигу. В последний момент в Риме от, казались от этой мысли и отменили посольство под предлогом «жестокости московита». В 1576 г. папская курия намеревалась отправить в Москву богослова Рудольфа Кленхена (Кленке). Цель посольства: соединение церквей и антитурецкое объединение. Неожиданная смерть посла нарушила эти планы[12]. В 1579 г. папский нунций Калигари по поручению папы Григория XIII пытался завязать связи с Москвой через пленных русских в Польше, но король Стефан Баторий воспротивился этому. Калигари хотел отправить письма в Москву через Швецию[13], но в это время в Рим прибыл русский посланец Истома Шевригин, и папская курия стала деятельно готовить своего представителя для посредничества между Россией и Речью Посполитой. Для этой миссии был выбран иезуит Антонио Поссевино[14].

Антонио Поссевино родился в 1534 г. в Мантуе в семье золотых дел мастера, духовное образование получил в Риме. Кардинал Гонзага, заметив исключительные способности Поссевино, взял его к себе сначала секретарем, а позже поручил воспитание своих племянников. В 1559 г. Поссевино вступает в орден иезуитов, (причем, проходит новициат, двухлетний срок испытания, за 6 месяцев)[15]. Почти сразу же ему даются ответственные поручения. В 1560 г. генерал ордена Лайнес посылает его в Савойю, где в это время заметно усилилось реформационное движение. Объехав Пьемонт и Савойю, Поссевино доложил о положении дел герцогу Эммануилу Филиберту и настоял на применении самых жестоких мер к еретикам. Против протестантов было послано двухтысячное войско, которое сопровождал сам иезуит[16].

К 1565 г. относится процесс во французском парламенте о праве иезуитов преподавать в парижском университете. Поссевино добился того, что иезуиты «пока» были оставлены в качестве преподавателей университета[17]. По поручению папского двора он основывает ряд иезуитских коллегий, в частности коллегию в Авиньоне, и сам становится ее ректором.

В 1568 г., продолжая проповедовать во Франции, Поссевино издает небольшую книжку «Христианский воин» (Miles Christianus), где пишет, что каждый сражающийся с еретиками солдат — герой, погибший в этой борьбе — мученик, малейшая пощада — преступление. Жители Тулузы в большой степени под влиянием этой книги, а также проповедей Оже и Поссевино в течение нескольких месяцев перебили более 5 тыс. протестантов.

В 1569 г., когда Поссевино отправился в Рим, чтобы принять последний, четвертый, обет ордена и вступить в высший класс Общества Иисуса, в Авиньоне распространился слух, что Поссевино имеет секретное поручение ходатайствовать о восстановлении здесь инквизиции. В городе началось волнение, папскому легату кардиналу д'Арманьяку с трудом удалось успокоить авиньонцев.

С 1572 по 1578 г. Поссевино — секретарь генерала ордена. С 1578 г. начинается его дипломатическая деятельность. В 1578 г. папа Григорий XIII, пристально следивший за событиями на севере, отправляет Поссевино в Швецию, где в это время усилилась партия реформаторов. Он официально назначается «апостольским легатом и викарием всех северных стран», включая Литву и Россию, при этом ему дается инструкция разузнать о положении дел в «Московии». Сначала миссия Поссевино была успешной: лестью, обещаниями, запугиваниями ему удалось склонить на свою сторону короля Юхана III и совершить над ним конфирмацию. При этом очень помогла королева Екатерина Ягеллон, на которую Поссевино имел чрезвычайно большое влияние[18]. Поссевино уехал в Рим, оставив при шведском дворе нескольких иезуитов. Вернувшись туда через год, он увидел, что труды его пропали даром: король убедился в лживости иезуитов и охладел к ним[19]. Однако им удалось целиком подчинить себе сына короля, будущего польского «короля-иезуита» Сигизмунда III.

По дороге в Швецию в 1579 г. Поссевино остановился в Вильно, где впервые встретился с польским королем Стефаном Баторием и где состоялся его диспут с кальвинистом Андреем Воланом[20]. Под влиянием аргументов Поссевино Баторий приказал Волану уничтожить свое сочинение. В том же году, будучи уже в Швеции, иезуит написал обширное полемическое сочинение против лютеранина Давида Хитрея[21]. С 1580 г. Поссевино находился в Риме, где его застало посольство Шевригина (24 февраля 1581 г.).

Папская курия дает подробные инструкции иезуиту. Основная цель миссии Поссевино — привлечь Ивана IV к антиосманской лиге и этим приблизить его к папскому двору, затем постепенно обратить русского царя в католичество и подготовить почву для полного окатоличивания России. Перед отъездом Поссевино знакомится с доступными ему материалами о России: книгами Герберштейна, Гваньини, Кобенцеля, Джовио, Кампензе, письмами и инструкциями пап Льва X, Климента VII, Пия V и Григория XIII, стремившихся завязать дипломатические связи с Россией[22].

27 марта 1581 г. русское посольство вместе с Поссевино выехало из Рима. Первая, довольно длительная остановка, была в Венеции. Здесь Поссевино вел переговоры о вовлечении Венецианской республики в антитурецкую лигу и о возможных торговых отношениях Венеции с Россией. В Австрии, Богемии, Речи Посполитой Поссевино знакомится с положением дел, регулярно отсылая донесения в Рим. В Граце (Штирия) Поссевино встречается с Кобенцелем, недавно побывавшим в России в качестве посла императора Максимилиана, и имеет с ним продолжительную беседу о положении дел в России[23].

13 июня Поссевино прибыл в Вильно к польскому королю. Баторий сначала с неудовольствием принйл посредничество иезуита, считая, что переговоры дадут передышку «московиту» и позволят ему стянуть новые силы в западные области[24]. Но Поссевино увлек Батория картиной той исторической роли, которую ему будет суждено сыграть; заключив мир с Иваном IV, Баторий подготовит почву для объединения восточной и западной церкви и будет содействовать распространению католичества в северных и восточных областях. Этим же он обеспечит себе поддержку папского престола[25]. 3 июля Поссевино вместе с канцлером Яном Замойским прибыл в Диену. Здесь, как и в Вильно, Поссевино всячески старался использовать свое влияние на короля, постоянно беседуя с ним и почти ежедневно произнося проповеди. Он добился у короля разрешения конфисковать в пользу иезуитской коллегии, основанной в Вильно в 1579 г., часть имений, принадлежавших ранее русской церкви[26].

18 августа Поссевино приехал в Старицу (через Оршу и Смоленск), где в это время находился Грозный. Здесь Поссевино вручил царю письма папы и императора Рудольфа, а также подарки и письма к царице (ошибочно названной в письме Анастасией) и царевичам. Здесь Поссевино узнал условия Ивана IV: царь отдает Полоцк с пригородами, Луки, Заволочье, себе же требует 36 замков в Ливонии, в их числе Нарву с пригородами. Иезуиту при этом были показаны некоторые документы из архивов, подтверждавшие права русских на Ливонию. Поссевино пробыл в Старице около месяца. Грозный несколько раз принимал его, и всякий раз Поссевино пытался начать разговор с ним о вере и объединении церквей, от чего царь упорно уклонялся.

14 сентября Поссевино отправился из Старицы в польский лагерь под Псковом[27]. У царя были оставлены иезуиты Дреноцкий и Мориено, которым была дана строгая инструкция следить за московскими делами, не раздражать царя и русских, стараться встречаться с приближенными московского князя, беседовать с ними о вере[28]. Эта инструкция оказалась лишней, так как иезуитов держали почти в полной изоляции, и даже письма Поссевино не всегда доходили до них[29].

К концу сентября относится окончание 1-й части (комментария) «Московии» в виде письма к Григорию XIII от 29 сентября 1581 г.[30] Письмо вместе с записью бесед с царем было отправлено в Рим со спутником Поссевино Паоло Кампани. Эти записи, а также копии архивных документов о Ливонии, по утверждению Пирлинга, позже были утеряны[31].

5 октября Поссевино приехал в польский лагерь под Псковом. Положение поляков к этому времени резко ухудшилось. Стойкая оборона защитников Пскова, отсутствие средств на продолжение длительной осады и внутренние раздоры в польском лагере вызывали недовольство у самих осаждающих. «Провиант добываем за 12 миль от лагеря, да и то с большой опасностью. Русские захватывают лошадей, провиант и все прочее... солдаты дезертируют от холода, босые, без шапок и платья, страшно дерутся с жолнерами из-за дров, которые привозят в лагерь, отнимают друг у друга платье и обувь, затем жалобы и ропот на все... воровство в лагере страшнейшее», — свидетельствует один из участников осады[32]. Тем не менее требования Грозного показались Баторию чрезмерными, и он не захотел вести переговоры на таких условиях. Поссевино тотчас отправил царю очень красноречивое письмо, где рисовал положение русских самыми мрачными красками: «... в городе (Пскове) очень многие погибают от обстрела королевских пушек, от болезней и душевной скорби, подобно тому, как и в деревнях многие испытали на себе меч врага... король Стефан решил зимовать и вести военные действия повсюду в Московии и остальных своих владениях. Кроме того, он приказал подвезти из Риги большое количество пороха и ядер и вот уже четвертый день ждет пополнения из иностранных солдат...»[33]. Поссевино писал также, что шведский король взял Ивангород и Нарву и, следовательно, может вторгнуться в пределы Московии. Уступка Ливонии, убеждал иезуит, не будет особенно тяжелой для русской стороны, так как он обещает испросить у польского короля право свободного проезда через ливонские земли для послов и купцов[34]. Вероятно, под влиянием этого письма в наказе своим послам Дмитрию Елецкому «со товарыщи» русский царь выдвинул более умеренные и невыгодные для русских требования: он соглашался передать польской стороне всю Ливонию, оставив за собой Великие Луки, Невель, Заволочье, Холм и псковские пригороды. Послам также было предписано не поднимать вопроса о Нарве и «свейского не замиривати»[35].

Поссевино вместе с польскими послами выехал из псковского лагеря в Ям Запольский, где была назначена встреча послов. Переговоры начались 13 декабря в деревне Киверова Горка в нескольких километрах от Яма Запольского (между Заволочьем и Порховом) и продолжались больше месяца (до 15 января 1582 г.). Поссевино проявлял при этом большую активность: вел все заседания, писал протоколы, обменивался письмами с русским царем, польским королем, канцлером Замойским, кардиналом ди Комо, шведским королем и другими, снимал копии со всех документов. Переговоры велись медленно. Несколько раз польские послы в раздражении на неуступчивость русских уходили с заседаний, заявляя, что больше не вернутся. Поссевино старался примирить враждующие стороны и ускорить ход переговоров. Полякам советовал прекратить осаду Пскова, так как это затрудняет перемирие. Говорил о стойкости русских при защите своих крепостей, приводя в пример безуспешную осаду Печерского монастыря войсками Батория[36].

В то же время в письмах к Грозному он писал о бедственном положении русских: «Храмы разрушены или обращены в конюшни... трупы взрослых и детей валяются повсюду, и на дорогах их топчут копыта коней. Происходит много убийств и грабежей мирных сельских жителей, на них охотятся с величайшим азартом в лесах, забыв об охоте на диких зверей. На обширных пространствах видны следы пожаров и невероятного опустошения твоих владений. Впрочем, это везде не имеет значения, так как там не осталось ни земледельцев, ни скота, однако это на многие годы затруднит торговлю иноземных людей с твоими»[37]. Такая политика Поссевино вызвала недовольство обеих сторон. Замойский в раздражении говорил о нем: «Такого сварливого человека я не видывал, он хотел бы знать все королевские планы относительно заключения мира с московским царем, он втирался в королевский совет, когда обсуждалась наша инструкция послам. Он готов присягнуть, что великий князь к нему расположен и в угоду ему примет латинскую веру, и я уверен, что эти переговоры кончатся тем, что князь ударит его костылем и прогонит»[38]. Русские же послы писали: «А нам, холопем твоим, видетца, что Онтоней во всех делах с литовские послы стоит за один и в приговорах во всяких говорит в королеву сторону и грамоты твои, государевы, послам кажет»[39]. В ходе переговоров обе стороны старались узнать, до каких пределов послам даны полномочия уступать. Поссевино предложил польским послам первым сделать уступки и этим вызвать на откровенность русских. Такой тактический ход продвинул немного вперед переговоры. Поссевино советовал польскому королю выдавать себя за союзника шведского короля Юхана III с тем, чтобы казаться московским послам более серьезным противником. Вопрос о том, включать ли шведского короля в перемирие, долго обсуждался на заседаниях. По совету иезуита, переговоры с Юханом III были на время отложены, при этом Поссевино надеялся, что и для заключения мира со шведами московский царь выберет его своим посредником.

Больше всего споров было о двух крепостях Себеже и Велиже. В конце концов Велиж уступили польской стороне, Себеж — русской. В разгар споров о титуле царя в перемирной грамоте[40] (поляки хотели писать Ивана IV не царем, но лишь великим князем) пришло письмо от Замойского из лагеря под Псковом, в котором он писал, что положение поляков очень тяжелое и он не продержится более 8 дней[41]. Именно это повлияло на ход переговоров, и, наконец, на 21-м заседании перемирие было заключено на 10 лет. К Речи Посполитой переходила вся Ливония, за исключением 5 городов, с ливонскими замками, кроме тех, которые были заняты шведами. Таким образом, почти двадцатилетняя война России за выход к Балтийскому морю закончилась тяжелым для русских Ям-Запольским перемирием, при заключении которого деятельность Поссевино нисколько не улучшила его условий. В конечном счете Поссевино интересовала лишь окончательная дель переговоров: заключение перемирия; он стремился казаться миротворцем с тем, чтобы облегчить достижение главной цели посольства: привлечь русского царя к антиосманской лиге и подчинить его апостольскому престолу.

14 февраля Поссевино приехал в Москву. Однако Иван IV, как и раньше, уклонялся от обсуждения вопросов, касающихся религии. Поссевино добился лишь разрешения на публичные диспуты о вере, состоявшиеся 21, 23 февраля и 4 марта. Результатом миссии Поссевино было лишь то, что русский царь снарядил посольство в Рим во главе с Яковом Молвяниновым, которое должно было передать папе грамоту с общими словами о любви и братстве[42].

15 марта Поссевино уехал из Москвы и 24 прибыл в Ригу, где в это время находился Баторий. Здесь Поссевино занялся обработкой донесения генералу ордена о выполнении своей миссии, которое было отослано 28 апреля 1582 г.[43] Из Риги вместе с посольством Якова Молвянинова иезуит отправился в Рим, куда посольство прибыло 13 сентября и где оставалось до 16 октября. Переговоры с папой по казали, что вопрос о крестовом походе против турок остался в том же положении, что и веред поездкой Поссевино. 4 декабря 1582 г. русское посольство вместе с Поссевино прибыло в Варшаву.

С 1582 г, до смерти Батория в 1586 г. Поссевино находится в основном в Польше, исполняя обязанности главного инспектора католических семинарий, возложенные на него папой, и получая ежемесячный пенсион в 100 экю.

Конец 1582 г. — начало 1583 г. Поссевино проводит в Венгрии, заканчивая и редактируя свои трактаты «Московия», «Ливония» и «Трансильвания»[44]. Возвратившись из Венгрии в Краков, Поссевино почти неотлучно находится при польском короле. Баторий, несмотря на Ям-Запольское перемирие, начал деятельную подготовку к возобновлению войны с Россией, надеясь успешным завершением войны на востоке укрепить свои позиции в Речи Посполитой. При существовании сильной оппозиции со стороны литовских магнатов и влиятельной группы Зборовских Баторий думал опереться на помощь папского престола. Поссевино оказался весьма деятельным и усердным помощником польского короля, осуществляя связь с Римом и добиваясь предоставления денежных субсидий Баторию для войны с Россией. Иезуит изобрел даже предлог для нарушения перемирия: истощенная длительной войной Россия постоянно находится под угрозой захвата турками и татарами. Поляки должны прийти на помощь своим славянским братьям для защиты от ислама. В письме к Замойскому Поссевино говорит о своей готовности принять участие в этой войне: «Старый солдат Пскова всегда готов встать под знамена прежнего капитана»[45]. Поссевино удалось войти в полное доверие к польскому королю, который не переставал его хвалить в письмах к папе, кардиналу Фарнезе, Клавдию Аквавиве и др.[46] При этом Поссевино не забывает своих планов идеологического воздействия на Россию и проекта объединения церквей в юго-западных областях России. Иезуит завязывает тесные связи с князем Константином Острожским, посвятив его в свой проект унии, и даже предлагает ему созвать в Остроге нечто вроде собора, который выработал бы план объединения церквей. Иезуит самым активным образом использует типографию в Остроге для издания книг на славянских языках. Однако столь активная деятельность Поссевино в Речи Посполитой вызвала недовольство как поляков, в частности Замойского, опасавшегося слишком сильного влияния Поссевино на короля, так и самой римской курии, рассчитывавшей опереться в походе против турок на объединенные силы польского и русского государств[47].

Положение Поссевино усложнилось также из-за неприязненного отношения к нему папского нунция в Речи Посполитой Болоньетти, который считал, что Поссевино превышает свои полномочия инспектора училищ и вмешивается в дела, входящие в обязанность нунция. Об этом Болоньетти постоянно писал в Рим в своих донесениях[48]. В результате из Рима последовало предписание Поссевино удалиться из Кракова в Браунсбергскую коллегию (Восточная Пруссия) и заниматься исключительно просветительской деятельностью.

После смерти в 1585 г. папы Григория XIII генерал иезуитского ордена назначил Поссевино помощником провинциала в Речи Посполитой. В начале 1586 г. Поссевино вместе с племянником польского короля Андреем Баторием отправляется в Рим, где ему удается выхлопотать у папы Сикста V субсидию в 25 тыс. скуди для завоевания Московии. Только неожиданная смерть Стефана Батория помешала началу военных действий. После смерти короля генерал ордена Аква-вива отзывает Поссевино в Рим, так как в сложной борьбе партий за избрание нового польского короля он слишком ревностно поддерживал в качестве претендента на польский престол воспитанника иезуитов сына шведского короля Юхана III Сигизмунда, что шло в разрез с политикой папской курии, отдававшей предпочтение кандидатуре одного из эрцгерцогов дома Габсбургов[49].

В 1587 г. Поссевино назначают ректором падуанской академии. С этого времени он занимается в основном литературной деятельностью: в 1593 и 1606 гг. выходят его большие библиографические работы по различным вопросам теологии. Однако даже в это время интерес Поссевино к России не ослабевает. Он пристально следит за событиями на востоке, поддерживает постоянную переписку с иезуитами из окружения Лжедмитрия I. В 1605 г. в Венеции появляется сочинение под названием «Повествование о чудесном завоевании отцовской власти яснейшим юношей Дмитрием», составленное неким Бареццо Барецци. Как доказано позднейшими исследователями[50], автором этого сочинения был Поссевино, с радостью приветствовавший открытую экспансию против России.

Умер Поссевино 26 февраля 1611 г. в Ферраре.

* * *

Деятельность Поссевино в России довольно полно отражена в русской и зарубежной исторической литературе. Еще представители дворянской историографии (М. М. Щербатов, Н. М. Карамзин), опираясь на тот источниковедческий материал, которым они могли пользоваться, дали свою оценку последних событий Ливонской войны, Ям-Запольских переговоров, и в частности посредничества в них Поссевино.

Если Щербатов только обращает внимавие на искажение действидельного положения дел в войске Батория под Псковом в письмах Поссевино к Ивану IV[51], то Карамзин высказывает уже определенную точку зрения на значение посредничества иезуита при заключении перемирия: «Не ходатайство иезуита, но доблесть воевод псковских склонили Батория к умеренности»[52]. Русская буржуазная историография продолжает эту традицию оценки Поссевино как арбитра переговоров. С. М. Соловьев в «Истории России», анализируя документы перемирия, делает вывод о пристрастии Поссевино к польской стороне[53]. Отдельные статьи о Поссевино (Г. Воробьева[54], С. Дахновича[55] и др.) носят в большой степени информационный характер и не вскрывают значения посредничества папского престола. Резкой и весьма эмоциональной критике подвергает иезуитов, и в частности Поссевино, Ю. Ф. Самарин, но делает это с позиции славянофильства и защиты православия[56].

Эти работы, анализируя деятельность Поссевино как посредника на Ям-Запольском перемирии, почти не касаются его сочинений.

Некоторый анализ исторических фактов, содержащихся в «Московии», дает В. О. Ключевский, отмечая оригинальность сведений Поссевино: «Достоверного они (иностранцы, писавшие о России. — Л. Г.) сообщают мало, за исключением Поссевина, который сам два раза был в Москве и посвятил свой первый комментарий описанию религиозного состояния московского государства и изложению планов и средств касательно распространения в нем католичества»[57]. Особое место в изучении личности Поссевино занимают сочинения иезуита П. Пирлинга, представителя официальной католической историографии[58]. Начиная с 1884 г. появляется серия его работ о взаимоотношениях Рима и Москвы[59], которые позже были оформлены в пятитомный труд «La Russie et le Saint-Siege», второй том которого посвящен миссии Поссевино в России.

Пирлинг имел возможность широко привлекать для своих работ материалы из ватиканского архива, архивов Венеции, Флоренции и др. Обилие изученных документов, ссылки на ранее неизвестные источники придают работам Пирлинга известную видимость объективности оценок. Этим и объясняется появившаяся под влиянием его работ точка зрения на миротворческий характер деятельности Ватикана, на беспристрастность Поссевино при заключении перемирия. В работах Ф. И. Успенского, Е. Ф. Шмурло, В. Новодворского[60] и даже в источниковедческих исследованиях «дела Поссевина» Н. П. Лихачева[61] ощущается влияние работ Пирлинга.

Многочисленные работы Пирлинга, показывая постоянный пристальный интерес Ватикана к восточноевропейским, и в особенности русским, проблемам, изображая деятельность папского престола на Востоке как некую гуманную, просветительскую миссию, в конечном итоге ставят целью апологию папства, доказывают правомерность его агрессивных действий по отношению к России.

Из других сочинений западной историографии можно отметить монографию Лизи Картуннен о Поссевино как о дипломате. Миссию Поссевино в России автор рассматривает с позиции интересов Швеции, считая, что и Иван IV, и Стефан Баторий желали мира лишь для того, чтобы переключиться на борьбу со шведами. Роль Поссевино, который, несомненно был при переговорах на стороне Батория, незначительна, так как, по мнению автора, заключение перемирия — дело рук не папского престола, а результат успехов шведов[62].

В советской исторической литературе можно отметить целый ряд работ; вскрывающих сущность политики Ватикана по отношению к странам Восточной Европы как политики идеологической и политической экспансии[63]. Д. Е. Михневич в исследовании, характеризующем деятельность иезуитского ордена, говорит о Поссевино как о «воплощении «идеала» неумолимого, воинствующего, немилосердного ко всем, кто не угодил церкви, вечно бдительного фанатичного иезуита»[64]. Неудача миссии Поссевино, по мнению автора, вызвана тем, что Поссевино недооценивал силы русской дипломатии, игнорировал интересы и психологию русского народа[65].

П. В. Снесаревский в специальных работах, анализирующих миссию Поссевино, подвергает резкой критике стремление католических идеологов исказить историю русско-римских отношений и выдать миссию Поссевино за свидетельство «миротворческой» политики папской курии. Папское посредничество, по мнению автора, помогло закрепить победу Польши и отторгнуть от России побережье Балтийского моря[66]. Однако автор, исследуя «Московию» как исторический источник, рассматривает ее в отрыве от других сочинений Поссевино («Московское посольство», «Ливония»), что затрудняет вопрос датировки трактата и анализ фактического материала, содержащегося в нем. Недостаточно исследована автором и связь «Московии» с сочинениями других иностранных авторов о России XVI в. (Герберштейна, Кобенцеля, Джовио и др.). Характеристику Поссевино как представителя папского престола дает М. А. Алпатов. Автор указывает, что иезуита интересовало не столько заключение мира, сколько его результаты, а именно вовлечение России в антитурецкую коалицию. Поссевино не рассчитывал на добровольное подчинение России папству, но считал, что Россия, не являясь католической страной, находится вне цивилизации; только католицизм сделает русских способными к интеллектуальному развитию. Иезуит не исключал также прямого военного нападения на Россию, поддерживая агрессивные планы Батория[67].

Из работ ученых социалистических стран следует отметить книгу Э. Винтера[68]. Поссевино, по мнению автора, вовсе не был беспристрастным посредником, но действовал от начала до конца в интересах господствующих кругов Польши. Миссия Поссевино потерпела неудачу потому, что русская дипломатия смогла разгадать тайные замыслы Поссевино и католической контрреформации[69]. Недавний «миротворец», посланный в 1586 г. папой Сикстом V для сопровождения Стефана Батория в предполагавшемся военном походе против России, выставлял в качестве оправдания тезис, что военный поход должен быть для блага России, которая в противном случае станет жертвой ислама[70].

400 лет отделяют современного читателя от событий 1582 г., однако, сочинения А. Поссевино могут представлять для исследователя этого периода русской истории несомненный интерес. Ведь речь идет о свидетельстве современника важных событий конца Ливонской войны и последних лет правления Ивана IV, причем современника, который в этих событиях принимал непосредственное участие. Характер, направленность, даже композиция сочинений Поссевино предопределены в первую очередь его позицией представителя папского престола. Цель их — ознакомить католический мир с положением дел в России, выявить ее возможности как вероятного союзника в борьбе с реформацией и Османской империей. Поссевино в своих трактатах делает попытку передать накопленный им опыт будущим посланцам папского престола, для которых, по его мнению, он проторил дорогу. В книгах иезуита хорошо видна разработанная им и другими деятелями римской курии система пропаганды католической религии и внедрения ее в страны, или не принадлежащие католическому миру, или отпавшие от него вследствие успехов реформации.

Миссия Поссевино в России потерпела неудачу, и это во многом объясняется тем, что в Ватикане, несмотря на всевозраставший интерес к России, имели довольно смутное и неопределенное представление как о характере международных отношений в Северо-Восточной Европе, так и о положении дел в самой России. Об этом свидетельствует, например, настойчивое желание Поссевино привлечь к Ям-Запольским переговорам шведского короля, что совершенно не соответствовало интересам как русской, так и польской сторон. Об этом же говорят и постоянные попытки иезуита вовлечь Ивана IV в дискуссию о религиозных делах, с помощью которой Поссевино надеялся отвратить русского царя от «схизмы». Отсюда же и фактические ошибки (московская княгиня, к которой адресовано письмо папы, названа Анастасией, хотя та умерла еще в 1560 г., приведены неточные сведения о Максиме Греке, даются фантастические толкования некоторых русских выражений и пр.).

Однако, несмотря на тенденциозность, а иногда и ошибочность в изложении фактов и событий, сочинения Антонио Поссевино по разнообразию содержащейся в них информации представляют собой универсальный источник и могут быть использованы в различных аспектах: при изучении социально-политической истории России второй половины XVI в., истории дипломатии, военной истории и т. д. В них приводятся интересные, нередко уникальные, сведения о русских городах, численности населения в них, торговле, быте, религии русских и т. д. Большую ценность представляют документальные посольские материалы: протоколы заседаний на съезде послов, перемирные грамоты, дипломатическая переписка.

Исторические сочинения А. Поссевино на русский язык в полном объеме переведены впервые.

Эту работу с благодарностью посвящаю светлой памяти своего учителя В. С. Соколова.

МОСКОВИЯ

КНИГА I

О ДЕЛАХ МОСКОВСКИХ, ОТНОСЯЩИХСЯ К РЕЛИГИИ

Владения великого князя Московского значительно простираются в длину и ширину к северу и востоку. Однако он имеет только 11 епископатов, главный из которых находится в Москве и управляется митрополитом, занимающим главенствующее положение. В Ростове же и Великом Новгороде архиепископы. В остальных городах: Крутице[71], Рязани, Коломне, Суздале, Казани, Вологде, Твери и Смоленске дела вершат епископы.

Раньше митрополит московский утверждался константинопольским патриархом. При нынешнем государе он уже больше им не утверждается[72], и хотя многие исполняли эту обязанность, в конце концов были или убиты, или сосланы в монастыри. Считают, что перестали искать этого утверждения после того, как отец нынешнего государя, Василий, заключил в тюрьму греческого священника, вызванного от константинопольского патриарха[73]. Когда этот священник узнал, что московиты расходятся в догматах веры и в некоторых обрядах не только с латинянами, но и с греками, он откровенно высказал это Василию. После этого он так и не смог освободиться из заключения (кстати, турецкий султан в своих письмах возражал против этого не очень решительно) и там, говорят кончил свои дни.

Теперь митрополит избирается самим государем и посвящается в сан двумя или тремя епископами. Говорят, он получает годового дохода около 18 тысяч талеров (составляющих около 13 тысяч золотых). Но с него, как и с остальных епископов, даже и не столь богатых, князь иногда берет дань или (как они говорят) «помощь». Без уведомления и разрешения великого князя они не делают ничего, что могло бы иметь хоть какое-нибудь значение. Несмотря на то что за утверждением митрополита они не обращаются к константинопольскому патриарху, я слышал, ежегодно князь посылает ему 500 золотых на милостыню.

Между прочим, все епископы избираются из монахов, людей будто бы более совершенной жизни[74]. Поэтому они не имеют жен, никогда не едят мяса (как и сам митрополит), не носят перстеней на пальцах и, выставляя напоказ свою святость, пользуются у всех большим уважением.

У них нет обычая, как это принято у католиков, объезжать и посещать свои епархии[75] (в которых они размещают по монастырям архимандритов и игуменов), может быть, потому, что это вызвало бы подозрение у князя. Однако в некоторых городах они каждый год назначают каких-нибудь мирян как бы выездными викариями, которым поручается наблюдение за жизнью «попов» [т. е. священников] или других членов клира. С них взыскивается обычно денежный штраф, если священник окажется замешанным в каком-нибудь правонарушении.

Епископы называются «владыками» от русского слова «владарь», что означает эконома и домоправителя. Приходские и другие священники, по обычаю греческих священнослужителей, до принятия сана имеют право жениться на девице. В случае ее смерти, если захотят вести жизнь монашескую, они продолжают исполнять обязанность священника[76]. Если же женятся вторично, то уже не исполняют священнических обязанностей и даже не считаются священниками, хотя некоторые из них прислуживают в церкви как дьяконы[77]. Будто бы признак священнического сана зависит от жизни первой жены и с ее смертью уничтожается!

Все они, включая и монахов (а у всех здешних монастырей один устав и одна одежда), удивительно невежественны в науке, касающейся происхождения их вероучения. Некоторые даже не могли ответить, кто основатель их устава, когда мы у них об этом спрашивали. Предполагают, что это некое подобие устава Василия Великого[78].

Здесь много монашеских обителей, но они очень отличаются и по образу жизни, и по соблюдению устава от наших.

Какими вообще заблуждениями опутаны московиты, можно понять из того, что они приняли христианскую веру 500 лет тому назад при московитском князе Владимире от схизматиков-еретиков[79]: Восприняв эту веру и думая, что им они обязаны очень многим, московиты легко смогли поверить всему, что бы ни наговаривали греки, завистники к римской славе и благочестию. Утверждаясь с малых лет в этом убеждении, читая испорченные хроники, не имея среди себя тех, кто смог бы устранить из их сознания эту клевету, они прониклись отвращением к католикам. Поэтому, когда они хотят кому-нибудь большого зла, они говорят: «Увидеть бы мне тебя в латынской вере!» Заметив, что кто-нибудь по простоте своей молится тем иконам, которые в почете у католиков, они говорят: «Не молись, ведь они не нашей веры».

Обычно некоторые знатные люди, которых государь приставил к нам (из любезности или для наблюдения за нами) и которые должны были заботиться обо всем необходимом, обедая с нами, не вставали, когда мы благославляли трапезу и возносили благодарность богу. Они не хотели ни молиться нашим иконам, ни оказывать им какие бы то ни было знаки уважения (в то время как свои иконы они почитают очень ревностно), ни делать что-нибудь в этом роде.

Мало того, великий князь всякий раз, как говорит с иностранными послами, при их уходе (как это случилось и с нами) омывает руки в золотой чаше, стоящей на скамье у всех на виду, как бы совершая обряд очищения[80].

Поэтому приближенные и прочие знатные люди, которые обычно в большом количестве здесь присутствуют, как нельзя больше укрепляются в своей отчужденности и отвращении к нам, христианам.

Хотя я и понимал, что нужно выждать, пока их умы созреют для благочестия, однако мне было очень трудно все это выносить. Впрочем, я надеюсь, это не будет долго продолжаться, потому что другие христианские государи или станут упрекать московского князя в этом или совсем не будут присылать к нему послов, если он не откажется от этого позорного омовения.

Московиты с детства имеют обыкновение так говорить и думать о своем государе, получив это установление из рук предков, что чаще всего на ваш вопрос отвечают так: «Один бог и великий государь это ведают», «Наш великий государь сам все знает», «Он единым словом может распутать все узлы и затруднения», «Нет такой религии, обрядов и догматов которой он бы ни знал», «Что бы мы ни имели, когда преуспеваем и находимся в добром здравии, все это мы имеем по милости великого государя».

Такое мнение о себе он поддерживает среди своих с удивительной строгостью, так что решительно хочет казаться чуть ли не первосвященником и одновременно императором.

Самой своей одеждой, окружением и всем прочим он старается выказать величие даже не королевское, но почти папское. Можно сказать, что все это заимствовано от греческих патриархов и императоров, и то, что относилось к почитанию бога, он перенес на прославление себя самого.

Он носит тиару, пышно украшенную жемчугом и драгоценными камнями и не одну (их он постоянно меняет, чтобы показать свое богатство; говорят, что они привезены из Византии)[81]. Их он или имеет при себе, когда сидит на троне, или носит на голове. В левой руке у него жезл, или посох, украшенный довольно большими алмазными зернами, как бы узлами. Он носит спускающуюся до пят одежду, почти такую, какую обычно носят папы, когда исполняют торжественное богослужение, на руках его много перстней с огромными драгоценными камнями. Справа над его троном, на котором он восседает, лик спасителя и пречистой девы. По обеим сторонам стоят по два человека, вроде королевских телохранителей, одетые в белые кафтаны с обоюдоострыми секирами, приложенными к плечам. На скамьях же во внутренних и внешних покоях сидят люди в златотканной одежде до пят (если они сами, не имеют такой одежды, князь имеет обыкновение при приезде послов выдавать ее на время). Они похожи на дьяконов, когда те помогают священникам в церковной службе. В удивительном молчании следят они за выражением лица и движениями головы князя.

С левой стороны на более низком сидении, на скамье, сидит его старший сын, тоже с тиарой на голове, хотя и меньшего размера, в очень длинной и богатой одежде. Оба они, отец и сын, садясь за стол, часто осеняют себя крестным знамением, прежде чем отведают или попробуют какое-нибудь кушанье или напиток. На богослужение и в церковь они ходят ежедневно (и не по одному разу). Пока совершается богослужение, они никогда не сидят, разве только во время определенной части богослужения[82] или когда читается житие какого-нибудь почитаемого ими святого. Мало того, сами они из усердия кладут земные поклоны, касаясь лбом пола. Они строго соблюдают свои посты, внушают и поддерживают у подчиненных то мнение о их благочестии, о котором я говорил. У государя есть собственный священник — духовник, который следует за ним, куда бы тот ни отправился из Москвы. Хотя государь каждый год исповедуется ему в грехах, однако не принимает больше причастия, так как по их законам не позволено вкушать тела Христова тому, кто был женат более трех раз. А этот князь, после того как первая жена Анастасия (а сейчас ее уже нет в живых), родила ему двух сыновей[83], которые живы до сих пор, брал в жены (хотя это можно назвать и другим словом) девиц еще шесть раз. Кое-кого из них по разным причинам он заточил в монастыри, и, хотя, говорят, некоторые из них живы до сих пор, при нем находится та, которую зовут Марией, дочь Федора Нагого (с ней в прошлом году он соединился неким подобием брака)[84]. Старший его сын Иван, хотя ему не больше 20 лет[85], имеет третью жену; двух первых заточили в монастырь по приказу отца, хотя сын об этом сокрушался[86]. У второго сына Федора до сих пор та жена, которую он взял в первый раз. Этот юноша, говорят, довольно непорочен и не чуждается католиков. Хотя его телосложение не соответствует возрасту, он имеет бороду, чего нет у старшего сына, но ему не разрешается показываться перед посланцами иностранных государей к великому князю московскому. Жену (если так можно ее назвать) старшего сына Ивана зовут Еленой, она дочь знатного московита Ивана Шереметева; жену Федора зовут Ириной, отец ее — Федор Годунов.

Так как князь признает и называет себя наследником всех своих владений и того, что в них находится, земли и имущество он передает, кому захочет и у кого захочет, в любое время отнимает. По этой причине они не осмеливаются отойти от своей схизмы и каждый идет на войну, не получая жалованья. Они настолько зависят от воли князя, что сразу же отправляются, куда бы их ни послали, и желают этого не столько для себя, сколько ради детей. Ведь если те проявят какие-нибудь способности, а родители их провели жизнь честно, государь даст им или все имущество или часть его. Таким образом, он, хочет быть полным господином имущества, тела, души и даже как бы мыслей подданных. И так как он хочет знать, что они между собой говорят, получается, что никто не смеет рта раскрыть. Каждое высказанное слово может в такой же мере снискать милость государя, как и стать причиной наказания.

Без его уведомления и разрешения не дозволяется уезжать к иноземцам. Хотя купцы других стран приплывают и приезжают в Московию, однако никто из московитов обычно не ездит в другие страны, если его не пошлют. Не разрешается даже иметь кораблей, чтобы [никто] не сбежал таким путем, и, наконец, считается, что слишком тесным общением с иностранцами можно принести какой-то вред князю. Но даже тем, кого он иногда отправляет в качестве послов к христианским государям, не разрешается разговаривать с посланцами, прибывшими к великому князю московскому в ответ на его посольство. Так не разрешалось Фоме Шевригину[87] разговаривать с нами, хотя мы по приказанию вашего святейшества провезли его через Италию со всем нашим дружелюбием и с большим почетом. И это совсем не удивительно, если принять во внимание, что, хотя послам, какого бы высокого ранга они ни были, в городе Москве предоставляется обширное помещение, оно огорожено со всех сторон таким высоким забором, что оттуда невозможно ни увидеть каких-нибудь домов, ни вообще с кем-нибудь разговаривать, ни даже вывести коней на водопой (как это случилось с нашими кучерами). И самим врачам, которых только двое во всех владениях князя (один итальянец, другой — фламандец)[88], не дозволяется навещать больного, если князь этого не разрешит.

Там нет ни одной коллегии или академии. Существуют только кое-какие школы, в которых мальчики обучаются читать и писать по Евангелию, деяниям апостолов, по имеющейся у них хронике, по некоторым другим авторам, в первую очередь по Иоанну Златоусту, по гомилиям и житиям святых или тех, кого они почитают за святых.

Если покажется, что кто-нибудь захочет продвинуться в учении дальше или узнать другие науки, он не избежит подозрения и не останется безнаказанным. Таким путем, по-видимому, великие князья московские следят не столько за тем, чтобы устранить повод к ересям, которые могли бы из этого возникнуть, сколько за тем, чтобы пресечь путь, благодаря которому кто-либо мог бы сделаться более ученым и мудрым, чем сам государь. Поэтому ни переписчики и писцы (так зовут тех, кто находится у секретных дел), ни сам канцлер[89], который стоит над ними, не могут ничего самостоятельно написать или ответить посланцам чужеземных государей. Сам великий князь диктует им всё, повторяя очень пространно без особой надобности титулы и пересказывая обсуждающиеся факты. Затем продиктованное думные бояре докладывают по написанному нунциям или послам, читая всё по порядку, разделив между собой чтение по частям, что иногда происходило при мне в течение полных четырех часов, хотя они могли бы ответить на всё менее чем за один час. Но прежде чем кто-нибудь начинал читать, все вставали и он говорил: «Великий государь всея Руси приказал тебе, такому-то послу или нунцию и т. д., доложить это». Эти слова он не договаривал до конца, их вскоре подхватывал другой, излагая продолжение по лежащему перед ним куску грамоты.

С таким же (я бы сказал) религиозным почтением все они поднимаются во время пира всякий раз, как государь пьет за чье-нибудь здоровье или посылает кушанье.

По-видимому, с давних пор они привыкли к такому почитанию, никогда, ни при каких обстоятельствах они не забывают о нем, платя дань почтения государю и чуть ли не посвящая ему свои души.

Какими бы влиятельными ни были какие-нибудь люди, если они окажутся замешанными в тяжком преступлении (или таком, которое кажется тяжким), по приказанию и соизволению государя они подвергаются высшей каре: по большей части их топят в воде или запарывают плетьми. Это до такой степени не считается позорным, что даже наказанные плетьми возносят хвалы государю.

К этим затруднениям присоединяются и другие, которые могут показаться немалыми при ведении дел и при распространении католической веры. Послы государя, часто ездившие в Вильну и другие области польского королевства договариваться о мире или перемирии, узнали, что в этом государстве в изобилии существуют различные еретические секты. Поэтому московиты говорят о них: «То, во что они верят утром, отрицают после полудня, таковы все католики», и при этом утверждают, что таков же сам польский король Стефан. Мы постоянно старались разубедить в этом как послов, так и думных бояр. Так как в Московию обычно приезжают для торговли лютеране из Германии, кальвинисты и прочие еретики из Англии, то они уже давно занимают два храма именем римской церкви[90], к которой они принадлежат, как они говорят этим людям, совсем неискушенным в подобных вещах.

По-видимому, по коварным проискам злостного сатаны, они пытались таким образом навязать им мнение, что они католики, или вину своих раздоров и нечестивости сложить на католиков с той целью, чтобы помешать нам открыть доступ истинной вере. Но великая прозорливость и многообразная бездна божьей премудрости не допускают, чтобы что-либо скрытое не было раскрыто, и в конце концов обращают стрелы зломыслия, которые еретики направляют на других, на их собственные головы. На самом деле, государь два года назад приказал сжечь предоставленные им два храма, это проклятое семя, потому ли, что до него дошли какие-то слухи или из опасения, как бы его собственные люди не заразились этим брожением и не ввели у себя различные секты. Поэтому теперь они вершат свои дела тайно в какой-то бане. Однако мнение о римских католиках, будто мы то же самое, что лютеране и другие еретики, необходимо было устранить из сознания государя и бояр[91]. Хотя в ответ на наши просьбы сначала он решительно отказывался предоставить какой-нибудь храм тем священникам, которые будут приезжать из Италии, тем не менее позже сказал, что разрешит совершать религиозные обряды в каком-нибудь доме и хоронить католиков по римскому обряду (ведь приезжие из Германии хоронят своих умерших на отведенном им кладбище)[92].

Мы довольно подробно рассказали ему обо всем этом и добились от него охранных грамот для католических священников, купцов, и в первую очередь для послов и нунциев апостольского престола, так что, вероятно, впоследствии тем, кто будет приезжать в Московию, не нужно будет просить новых грамот для въезда и выезда. Об этом в свое время папа Климент VII пытался договориться с отцом нынешнего государя Василием, но не довел этого дела до конца[93]. Нынешний государь обещал предоставить право проезда через свои владения и проводников тем, кого святейший отец распорядится послать в Азию, если когда-нибудь решит продвинуть туда через эти области дело религии.

Что же касается богослужения и исполнения церковных обрядов, то все это делается на славянском или, скорее, на русском языке, а он почти таков, как язык, принятый у русских подданных польского короля. Все книги они сами переписывают, но не печатают, исключая то, что печатается на станке для самого князя в городке, который называется Александровской слободой, где у государя есть типография. Этот городок находится от Москвы на расстоянии 90 итальянских миль, которые московиты называют «вёрстами». Впрочем, названия тех книг, которые они сами обыкновенно читают и которые более сведущие монахи даже переводят, насколько мы смогли узнать их за это время, будут даны в приложении к этому рассказу вместе с их календарем, из которого можно узнать, когда они почитают памятные дни святых, а также тех, святость которых еще не признана греками и латинянами.

А то, что написал в своих «Записках о Московии» Джовио[94], именно, что среди этого народа распространены сочинения четырех ученых латинской церкви и других отцов церкви, переведенные на русский язык (он думал, что последний сходен со славянским), этого еще не удалось пока узнать, хотя я тщательно об этом расспрашивал. Довольно вероятно, что даже их имена, кроме имени св. Амвросия, не дошли сюда, так как не записаны в их календарь, в котором есть упоминание о некоторых римских первосвященниках: Сильвестре, Григории Великом и других. О них, по-видимому, до сих пор не слыхали даже те из великокняжеского двора, которые обычно составляют окружение государя.

Они не знают славянского[95] языка, хотя он настолько близок к польскому и русскому, что тот священник[96], славянин по национальности, которого я послал в Москву, уже очень скоро стал многое понимать из московитского языка, хотя, напротив, московиты, с большим трудом, по-видимому, понимали по-славянски. Таким образом, раз они знают только русский язык, а греческий язык им недоступен, то нет никакой пользы от свода Флорентинского собора[97], изданного на греческом языке, который я передал в крепости Старице на реке Волге от имени вашего святейшества этому государю в присутствии многочисленного собрания приближенных. Там нет никого, кто понимал бы этот язык, если не считать того, о чем нам сообщили: в прошлом году из Византии прибыли некие греки, которые, по поручению государя, учат какого-то московита, чтобы тот взял на себя труд переводчика на этот язык. Но я думаю, что это скорее тот испорченный язык, на котором говорят нынешние греки, а не древний или тот, на котором отцы церкви писали книги и своды. Поэтому даже сама булла, или так называемый диплом, о единении, составленная Евгением IV[98] и переданная нам в оригинале светлейшим кардиналом Сан-Северино, не могла быть полезна, хотя она была написана по-латыни, по-гречески и по-русски.

Ведь переводчик этого «Диплома» на славянский язык не знал особенностей русского языка, но составил какую-то смесь из боснийского и хорватского языков. Это заметили те, кого я привез с собой из русских земель, находящихся под властью польского короля, и из Австрии. Они же позаботились, чтобы и самый «Диплом», и символ веры, изданный Пием IV, были переведены на современный русский язык. Я намереваюсь показать всё это в королевском лагере, куда тороплюсь, более сведущим людям и как можно скорее издать в Вильне.

Таким путем это с божьей помощью сможет дойти до той части России, которая принадлежит польскому королю, и до той, что принадлежит великому князю московскому.

Если среди них и есть немного людей, знающих латинский язык, число их, не считая тех врачей, о которых я упоминал выше, не превышает трех, и все они поляки: Яков Заборовский, Ян Буховецкий и Христофор Кайевский[99]. Первые два приехали много лет тому назад из польского города Вредока, а последний был задержан государем три года назад, когда приехал к своему господину, валахскому воеводе Богдану Александровичу, думая, что тот жив до сих пор. Может быть, он знает латинский язык лучше других, как они говорят, но с нами ему до сих пор не разрешено разговаривать. Поэтому пришлось приложить очень много усилий, прежде чем московиты могли вполне понять то, что мы передавали в письменном виде (как просил государь), или то, о чем мы много раз говорили с боярами.

Часто многое из сказанного нами они переводили ему без всякого смысла и не по существу. Они опускали значительную часть, преимущественно из того, что, по их мнению, будет неприятно государю и для них самих будет представлять какую-нибудь опасность. Это относилось в первую очередь к религиозным делам. Мне кажется весьма вероятным, что то же самое они делали и с грамотами других государей, хотя их писали по-русски из Литвы в тех случаях, когда их наречие не сходилось с русским. Но с божьей помощью также и это неудобство было преодолено тем, что в дело вступили наши переводчики, которых раньше они не хотели допускать. Они заново перевели все наши письменные документы.

Когда эти документы были переданы государю и думным боярам, те стали давать более пространные ответы не только устно, но и в письменном виде. Экземпляр русского перевода их ответов, сделанного нашими переводчиками, с приложением латинского экземпляра я отошлю [в Рим]. Если кто-нибудь продолжит когда-нибудь это дело, его можно будет вернуть нынешнему государю или его сыну и потомкам, чтобы напомнить об этом.

Простой народ почти никогда не отдыхает от работ, если не считать дня Благовещения[100]. Таким образом они заняты работой в воскресенье и во все другие праздничные дни, не исключая пасхальных. Они убеждены, что только знатные люди должны часто посещать храмы и богослужения. Впрочем, низшее сословие довольствуется этой простотой. Простые люди ограничиваются тем, что часто крестятся и с величайшим благоговением молятся иконам. Их они пишут, соблюдая полную благопристойность, и изображают святых как живых, не допуская изображения обнаженных частей тела. Они очень строго придерживаются постов, воздерживаются от молока и мяса, но церковь посещают редко. Знатные женщины и девицы почти никогда не посещают храмов, если не считать пасхальной недели, когда они принимают причастие[101].

Проповедников у них нет[102], они слушают (как уже было сказано) от своих попов только жития святых или тех, кого они почитают за святых, а также части из гомилий (в особенности из Иоанна Златоуста).

Молятся они стоя и иногда касаются лбом земли, так же принято у них приветствовать знатных людей и выпрашивать милостыню.

Они прикрепляют четыре зажженные свечи к четырем сторонам купели, которые потом гасят, и крестят детей, три раза погружая в воду все их тело.

Больные почти не принимают никаких лекарств, если не считать водки, а также воды, в которую погружают мощи святых. Кроме того, применяют окропление водой, освященной молитвами священников. Иногда они дают обет, большей частью пресвятой деве или тем, кого они почитают за святых. По выздоровлении делают к иконам дорогие серебряные оклады, соблюдая обычаи древнейшей церкви. К сожалению, они часто ошибаются, когда речь идет о почитании у них некоторых святых.

Умирающим они дают причастие, не зажигая светильников, и последнее помазание елеем после того, как те исповедуются в своих грехах священнику. Это же они делают раз в год, а иногда и чаще, если и здоровы. Когда выносят гроб с умершим, за ним следуют попы и миряне с маленькими зажженными свечами в руках, креста же впереди не несут. Только на грудь умершему кладут икону, а покойника так закрывают тканью, что едва можно рассмотреть одно лицо. Они не поют над ним ничего другого, кроме трехкратного: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный». Когда предают тело земле, говорят: «Помяни, господи, его душу» и произносят некоторые слова в этом же смысле из греческой литургии и Дионисия Ареопаги-та. Мертвым дают целование. Если умирает какой-нибудь знатный человек, его сопровождают митрополит и кто-нибудь из присутствующих в городе епископов, пока тело не будет предано земле.

Между прочим, более всего они чтут святого Николая, епископа Мирликийского. Мы видели его изображение не только на иконах, но почти полное изваяние недалеко от Новгорода Великого (в этом месте для религиозного почитания было выставлено его изображение, т. е. статуя)[103]. Тогда монахи встретили нас и поднесли на одном блюде святую воду и крест, на другом хлеб и соль, по их обычаю.

Они называют святого Николая чудотворцом (Czudotvoretz, ϑαυματορουργον), т. е. творцом чудес. Однако они почитают его не до такой степени, чтобы сравнивать с Христом или считать самым значительным из святых — разве только кто-нибудь, не осведомленный в истинном положении дел, ошибется в этом.

У них существует несколько неправильно и превратно понимаемых седмиц (как они говорят). Их они называют «всеядная неделя». Это значит, что вся неделя состоит как бы из воскресений. От Рождества до Крещения, восемь дней после Пасхи и в некоторые другие дни, предшествующие так называемому петровскому посту, а также в дни, предшествующие великому посту, они едят мясо и живут более свободно.

Они не признают канунов праздников, в отличие от католиков. Если какой-нибудь предпраздничный или ежегодный день другого праздника приходится на пасхальный, на другой день его не переносят.