Помоги проекту - поделись книгой:
«Скромный, смятый, серый пиджачок, усталое, серое лицо, на котором приковывают внимание громадные серые печальные глаза, иногда зажигающиеся огнем негодования, но больше излучающие как бы удивленную скорбь, глубокий ласковый голос, проникающий прямо в душу, простая убежденная красивая речь… Образ чисто русский, русского народника, русского интеллигента, прожившего трудовую жизнь в самой народной толще, знающего близко, как нечто действительно родное, заботы русского села и запах сельской избы»[47].
Столичный Петроград, однако, к осени 1917 стал для кадетов небезопасен. Не сумев во время Февральской революции организовать конституционную монархию во главе с великим князем Михаилом Александровичем, в пользу которого отрекся от престола Николай II, а затем демократическую и парламентарную республику, к моменту Октябрьской революции партия потеряла былую силу. Во время штурма Зимнего дворца большевиками в ночь с 25 на 26 октября 1917 года министры-кадеты, находившиеся там, были арестованы вместе с другими членами Временного правительства. Другие члены партии, в том числе Шингарев, имевший в Петрограде квартиру (пятеро его детей после недавней смерти от инфаркта жены, пережившей разграбление крестьянами их семейного хутора Грачевка, жили у сестры Андрея), подвергались обыскам. Через месяц, 28 ноября 1917 года, Совет Народных Комиссаров РСФСР издал декрет, объявлявший партию кадетов «партией врагов народа» и предусматривавший арест ее лидеров.
В этот же день и состоялось злополучное собрание в доме Софьи Паниной. Присутствовали в тот вечер немногие – не было лидера партии Павла Милюкова (он уже переехал в Крым), не было бывшего управляющего делами Временного правительства Владимира Набокова – отца знаменитого писателя (его арестовали и хотя к моменту обыска у Паниной уже освободили, он узнал об аресте коллег уже по факту, придя, как было запланировано, в Таврический дворец). Князь Владимир Оболенский на собрании был, но к моменту облавы, происходившей рано утром, уже уехал. В доме остались лишь сама графиня, Андрей Шингарев и депутат Учредительного собрания от города Москвы Федор Кокошкин с женой. Их четверых и забрали на допрос в Смольный по ордеру Военно-революционного комитета, оставив в доме «засаду» для поимки каких-либо других посетителей неблагонадежной графини (двух политиков, зашедших тем утром к Паниной по пути на манифестацию в Таврическом действительно арестовали).
Кстати, несмотря на принадлежность к вражеской для большевиков партии, Шингарев и другие просто попались «под горячую руку» – в дом Софьи Паниной красногвардейцы изначально шли только за хозяйкой.
46-летняя аристократка, владевшая несколькими домами, поместьями и особняками (ее крымский дворец какое-то время арендовал сам Лев Толстой), с юности была известна в Петербурге как либералка и «красная графиня», открыто не одобрявшая самодержавный строй. К 1910 годам к благотворительной деятельности Софьи (строительство народного дома, бесплатно предоставлявшего образование и культурный досуг населению, открытие столовых для детей, материальная поддержка союза помощи больным и раненым, работа в обществе защиты женщин и ряде других организаций) прибавилась деятельность политическая. Ко времени ареста в этом доме она была депутатом Петроградской городской думы, товарищем министра народного просвещения Временного правительства и одним из виднейших членов ЦК кадетской партии, заседания которой нередко проходили именно в этих стенах.
Через три недели после ареста графиню Панину, согласившуюся передать большевикам хранившиеся у нее денежные средства Министерства народного просвещения, выпустят из тюрьмы. Андрея Шингарева же, на беду согласившегося переночевать в этом доме на улице Сергиевской (сейчас – Чайковского), ждет другая участь.
Просидев больше месяца в холодной камере № 70 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, Шингарев переписывался с детьми и Софьей Паниной, вел дневник, читал газеты, общался с приходившими на свидания соратниками и обсуждал слухи о возможном скором освобождении. 6 января его по состоянию здоровья перевели в Мариинскую тюремную больницу. Ничего не подозревающий политик, встретившись вечером с сестрой и доктором, почитав «Трех мушкетеров» и отправившись спать в наконец-то теплую и удобную по сравнению с тюремными железными койками постель, был той же ночью убит караульными матросами, учинившими в больнице самосуд.
Как это было. Дневник А.И. Шингарева. М., 1918.
Милюков Павел Николаевич // БСЭ. Т. 16.
Мыслящие миры российского либерализма: графиня Софья Владимировна Панина (1871–1956) / сост. М.Ю. Сорокина. М., 2012.
Программы главнейших русских партий: 1. Народных социалистов. 2. Социал-демократической рабочей партии. 3. Социалистов-революционеров. 4. Партии народной свободы. 5. Партии октябристов (Союз 17 октября 1905 г.). 6. Крестьянский союз. 7. Национальной демократическо-республиканской партии. 8. Политические партии различных национальностей России («Украинцев», «Бунда» и др.) с приложением статей: a) О русских партиях, б) Большевики и меньшевики. [М.]: [б. и.], [1917]. (Б-ка свободного народа / под ред. А. Стеблева и Ив. Сахарова).
Дом Безобразовых
«На прощанье Яков Петрович радушно пригласил меня к себе и сказал адрес:
– Тут же, на Фонтанке, только подальше, туда, к Цепному мосту, дом Безобразова. А по пятницам у меня собираются. Вероятно, встретите и знакомых, а одного наверное. Это Федор Михайлович Достоевский. Впрочем, он бывает редко…
Прошло несколько дней, и я отправился к Якову Петровичу. Квартира его помещалась во дворе довольно большого каменного дома Безобразова на Фонтанке, не вспомню теперь, в котором этаже: во втором или третьем, но это, право, не важно. Меня провели в кабинет поэта, небольшую комнату с дешевыми обоями на стенах и обставленную довольно скудно старой мебелью. У небольшого письменного стола в креслах сидел Яков Петрович. На столе, заваленном книгами и бумагами, не было порядка, все как-то громоздилось одно на другое. Простой письменный прибор, стаканчик с перьями и карандашами, и другой, с торчащими в нем любимыми сигарами Я.П., – вот и все, что здесь было. Яков Петрович приподнялся мне навстречу и радушно меня приветствовал. В незатворенную дверь кабинета долетали откуда-то детские голоса»[48].
Набережная реки Фонтанки, 24
Здесь, в доме у Цепного моста (ныне – Пантелеймоновский мост), в конце XIX века в течение четырех лет жил поэт Яков Полонский, при первом же знакомстве пригласивший к себе 22-летнего журналиста и начинающего писателя Евгения Опочинина. Открытый новым знакомствам и доброжелательный 60-летний литератор разговорился с молодым человеком, работавшим в то время в Шереметевском дворце на разборе старого архива, когда тот отвлек его от занятия живописью в дворцовом саду, приняв за художника. Сконфуженный юноша тут же узнал известного поэта, но никак не мог ожидать, что признанный литературный гигант проявит интерес к нарушившему его уединение хранителю библиотеки и тут же пригласит Евгения в свой знаменитый дом, где каждую пятницу собирались выдающиеся люди своего времени, кумиры молодого человека – Достоевский, Тургенев, Лесков, Рубинштейн, Гончаров, Айвазовский и другие.
Яков Петрович жил в этом доме со своей красавицей-женой Жозефиной, на 25 лет младше его, и тремя детьми, младшему из которых было в это время всего 5 лет.
Опочинин посещал здесь Полонского несколько раз, так и не побывав на знаменитых пятницах (эти собрания ждут молодого литератора позже – когда Полонский переедет в другую квартиру). В этих же стенах Евгений увидит повседневный быт добросердечного и гостеприимного поэта, к которому и помимо «пятниц» можно было зайти по пути на скучную работу, чтобы обсудить только что вышедших «Братьев Карамазовых» Достоевского, случайно встретить расположившегося в огромном кресле в кабинете своего друга надменного Тургенева, вяло протягивающего пухлую ручку для приветствия, подивиться новым рисункам и акварелям пожилого хозяина дома, находившего вдохновение в местах своего жительства – здесь, на Фонтанке.
Яков Полонский съехал с полюбившейся квартиры в этом доме в 1883 году, но творческая атмосфера в этих стенах не исчезла. Литературный дух сменился музыкальным – в конце 1880-х здесь в течение пяти лет подолгу жил и работал останавливавшийся на квартире брата Модеста Петр Ильич Чайковский.
Одним из самых значительных событий, к которым готовился здесь уже великий к тому времени 48-летний композитор, был концерт, посвященный 50-летию деятельности его учителя – Антона Рубинштейна. Несколько месяцев Чайковский возвращался в этот дом, вымотанный бесконечными репетициями сложнейшего материала, заседаниями комитета, организующего юбилей мэтра, дирижированием громадным хором из 700 человек. Каждый вечер Модест Ильич встречал брата, который «возвращался домой совершенно больной и мог прийти в себя, только пролежав несколько часов в полной тьме и тишине без сна»[49]. Когда же юбилейный концерт наконец завершился грандиозными овациями, юбиляр Рубинштейн, казалось, не оценил по достоинству старания своего ученика, пережившего перед выходом на сцену нервный припадок: «Скажу только, что с 1 ноября по 19-е был я настоящим мучеником и теперь удивляюсь, что мог все это перенести»[50].
Через несколько месяцев Петр Ильич снова вернется в этот дом на Фонтанке. На этот раз – писать музыку к опере «Пиковая дама», либретто к которой сочинил Модест. Братья часами будут обсуждать детали и спорить, каким сделать финал – Петр настаивал на смерти Германа (с одной «н», в отличие от пушкинского текста) и Лизы, Модест – на благополучном исходе. История, к которой композитор долго не хотел подступаться, так захватила его, что он решил покинуть Петербург, отвлекающий его от работы и писать музыку в Италии. От этого парадного подъезда взволнованного и вдохновленного Чайковского провожали в путешествие друзья и брат, который останется в доме на Фонтанке дописывать либретто, регулярно вызывая сюда посыльного для отправки текстов Петру. Старший брат выиграл спор о настроении финала – в конце оперы Герман умирает, глубоко растрогав и самого композитора, привязавшегося к герою: «Пиковую даму я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!»[51].
(Показывается призрак графини. Все отступают от Германа.)
Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.
Пиковая дама: опера в 3 д. и 7 карт. (на сюжет А.С. Пушкина) / Муз. П. Чайковского; текст М. Чайковского. М., 1890.
Яков Петрович Полонский (некролог) // Исторический вестник. Т. LXXIV. СПб., 1898. С. 722–733.
Дома князя Горчакова
«Прошу Вас принять меры для улучшения освещения на Большой Монетной улице. Я имею там дом, в котором имею счастье принимать высочайших особ, что при таком скудном освещении крайне неудобно»[53].
С таким прошением в 1911 году обратился в Городскую думу светлейший князь Константин Горчаков, живший в собственном изысканном особняке во французском стиле – в «глуши», которой горожане в то время считали район Большой Монетной улицы.
Князю было уже за семьдесят, он имел чин шталмейстера Двора и большое влияние. К тому же он – сын последнего канцлера Российской империи князя Александра Горчакова, знаменитого главным образом тем, что подсказал Александру II продать Аляску, помог вернуть российский флот на Черное море, а также тем, что был лицейским другом Пушкина, посвятившего ему несколько стихотворений. Несмотря на преклонный возраст, неизменно восхищавший окружающих своей статной и привлекательной наружностью Константин Александрович был полон энергии для того, чтобы изысканно и со вкусом обустроить собственный дом, давая лишь указания архитектору Адольфу Гавеману, а также, несмотря на удаленность местности от центра города, не отстать от светской жизни, принимая в этих стенах своих высокопоставленных друзей.
Большая Монетная улица, 17–19
Еще 13 лет назад князь приобрел огромный участок с каменным домом (№ 17), хозяйственными постройками, конюшней на 6 стойл, 40 оранжереями и прекрасным садом. На участке построили новый дом (№ 19), а существующий расширили и реконструировали для старшей дочери князя Марии и ее семьи. Сам участок также переоборудовали под нужды и вкусы нового владельца – устроили гаражи для автомобилей, провели электричество, а сад, объединявший два домохозяйства – Марии и ее отца, стал жемчужиной проекта. Более чем за сотней деревьев и кустарников ежедневно ухаживали садовники, – ароматы жасмина, черемухи, сирени, цветущих яблонь, тень от кленов, дубов, каштанов и лип услаждали прогулки Горчаковых и их гостей по благоустроенным дорожкам угодий.
Прошение князя об установке фонарей, конечно же возымело силу. Дума выделила средства на установку 12 фонарей от Каменноостровского проспекта до особняка, причем два из них водрузили прямо при подъезде к зданию. Для удобства передвижения дорогу по Большой Монетной улице вымостили булыжным камнем.
В том же году, когда по просьбе аристократа устанавливали фонари, превращая «глушь» Большой Монетной в привлекательное для жизни место, в доме напротив жил 31-летний поэт Александр Блок, который с балкона наблюдал за породистыми горчаковскими псами, игравшими в саду пышного особняка (вот уж не думал князь, что его зеленый оазис открыт еще для чьих-то глаз, а также что наслаждаться им благородной семье осталось всего шесть лет), и писал поэму «Возмездие».
Весь Петроград. 1917 г.
Памятники архитектуры и истории Санкт-Петербурга. Петроградский район. СПб., 2007.
Памятники архитектуры Ленинграда. Л., 1975.
Доходный дом Бака
«Шла финская война. По улицам Ленинграда люди ходили ссутулившись, как во время сильного дождя. С вечера город погружался в раздражающий мрак.
– К тебе можно, папа?
– Конечно.
Кирка входит, целует меня в затылок, берет газету, берет со стола папиросу, закуривает и садится на низкую скамейку возле потрескивающего камина. Это теперь его любимое место.
– Что скажешь, Кирка?
– Да все то же, папа.
– А именно?
– Война.
– Ну?
– Она, папа, действует мне на нервы. Словно кто-то омерзительно скребет ногтем по стеклу. Так бы и дал в морду: не воюй!..
Кирка глубоко затягивается:
– Валя мне не звонила по телефону?
Кирочная улица, 24
– Нет.
Он бросает окурок в камин:
– Может быть, Шура подходила к телефону?
И кричит:
– Шура-а-а!.. Валечка мне не звонила?
– Не-е-ет!
Поделиться книгой: