— Мне тоже показалось, — буркнул я.

— Вот видишь. Нормальный бы человек после такого...

— Нормальный боец, — уточнил я.

— Ага, верно, боец — не человек, — ухмыльнулся Тхиа. — Но даже нормальный боец после такого должен бы с недельку валяться в лихорадке, в бреду, с гнойными ранами... ну, ты понял...

Я понял. Меня аж замутило, до того точно и емко Тхиа определил все то, что со мной не случилось... а кстати, почему?

— Про зелье мое никто ведь не знает, — беззаботно продолжал Тхиа. — И что я тебя им лечил — тем более. Наутро все уверены, что ты лежишь и тихо помираешь, и без посторонней помощи даже дышать не способен... а ты — вот он. На своих ногах. И такой грозный, что сыпь в кусты и накрывайся ветошью. Стра-а-ашно. Видал, как те трое от тебя дернули?

— Слушай, ребенок, — возмутился я. — Ты с каких это пор начал уличным языком разговаривать?

— А что? — удивился Тхиа. — Ты ведь разговариваешь...

— Мне — можно. Хотя... — я вздохнул. — Ладно. Будем считать, что мне теперь тоже нельзя. Продолжай.

— Ну вот. А когда ты еще и перед строем появился... да не просто сам, а с учителем, и он на плечо твое опирается...

Я сглотнул. Мастер Дайр все предусмотрел. Даже больше, чем мне казалось.

— Все ведь думали, что с тобой покончено навсегда, а ты по-прежнему любимый ученик. Лучший. И — сильный. Не по людски сильный. Как будто ты — это и не ты даже, а кто-то другой. Незнакомый. Непонятный. Страшный. Они тебя все до самых печенок испугались, понимаешь? И от страха своего не скоро еще отойдут.

Милое дело. Намеренно пугать я никого не собирался, но... да. До поры до времени так лучше.

— Даже странно, — размышлял вслух Тхиа. — Парни вроде крепкие, не из боязливых... с чего они вдруг взялись труса праздновать?

Действительно, странно. Мастер Дайр полагает господ учеников последними трусами, а новичок Тхиа — вовсе даже наоборот. Хотел бы я знать, который из них прав. Или, вернее — который из них более прав?

— Не знаю, — ответил я скорее на собственные мысли, нежели на вопрос Тхиа. — Такое на свежую голову обдумывать надо. Хорошенько выспавшись. Очень уж сегодня день выдался тяжелый.

Тяжелый — это то самое слово. Сегодняшний. А про вчерашний лучше и не вспоминать. А завтрашний... тьфу, проваль — нашел о чем думать на сон грядущий!

— Так что иди-ка ты, ученик Тхиа, спать. Да и мне бы отдохнуть недурно.

Я тяжело поднялся, по-прежнему кутаясь в одеяло.

Тхиа хихикнул.

— Ты прямо как погорелец после ночного пожара, — сообщил он мне и припустил во все лопатки.

Ошибся мастер Дайр — другому я должен научить Тхиа. Не характер его окоротить, а язык. С таким умением видеть самую суть вещей да с таким неумением держать язык на привязи он будет постоянно попадать в беду. Даже и сейчас — его счастье, что у меня ни сил нет, ни желания после вчерашнего догнать и угостить его смачным подзатыльником.

Потому что прав ученик Майон Тхиа, кругом прав. Я и есть погорелец. И не дом — никогда у меня не было другого дома, кроме школы — но мир мой сгорел. Дотла. Простой и понятный мир. Может, и не самый лучший — но привычный. Мир, в котором я ненавидел богатенького подоночка Майона Тхиа — и по праву. Мир, в котором я как лучший ученик занимал не просто постель в общей спальне, а отдельную комнатушку — и по праву. Мир, в котором мастер Дайр был моим учителем... и мог вздуть меня за провинность — и по праву. Как там Тхиа говорил? Лихорадка, бред, гнойные раны? Я никогда не верил, что страдание облагораживает — слишком уж круто мне в свое время досталось, и я знаю цену боли... но лучше боль и кровь, и лихорадка, и бред! Да, и гнойные раны тоже — в том, в прежнем моем мире, где я знал, кто я и что я. Потому что мой мир сгорел до последнего уголька, до седой золы — а на пепелище прорастает совсем другой мир, и я его не хочу. Я хочу, я хотел ненавидеть Тхиа — а в нынешнем мире он мне родней родного брата, которого у меня никогда не было... и душа велит взять его, храброго и беззащитного, в ладони, словно воду — и словно воду, пронести по жизни осторожно, не расплескав. Я хотел, я все еще хочу занимать свое место в ряду старших учеников и постигать мастерство, следя за учителем восхищенными глазами — и я не желаю и не желал сам занять место перед строем. И я никогда, никогда не хотел, чтобы мастер Дайр...

— Вам не туда, учитель, — выплыл из темноты голос учителя... нет, в том-то и дело, что уже не учителя Дайра.

Все правильно. Все безупречно правильно. Конечно, ноги по старой памяти понесли меня в сторону ученических спален, к моей комнатушке. Конечно.

И разумеется, мне туда нельзя.

Я не хочу жить в этом другом мире!

А кто меня спрашивать станет...

Тебе сладко спалось в том мире, которого нет? Вот и радуйся, что выскочить из него успел, погорелец. Кутайся в одеяло, таращь мутные спросонья глаза, смотри по сторонам — да хорошенько смотри: здесь ты теперь будешь жить.

Здесь. В домике мастера Дайра. Нет — в домике мастера Дайра Кинтара.

Это твой дом — входи же.

Одежда — боевая и повседневная — исчезла из виду, постель перестелена заново... а в остальном убранство домика не изменилось совершенно. Даже странно, как мало личность мастера Дайра отпечатлелась на том, что его окружало. Моя каморка, и та обжита куда основательней. А здесь одни только мечи, висящие на стене, подсказывали, что в этом доме человек живет, да впридачу еще воин.

Мечи... я сглотнул и пошатнулся. Рукояти их были пристегнуты к ножнам и примотаны кожаными ремнями. Мастер Дайр — я все равно не мог подумать о нем иначе, как о мастере, учителе — вошел в домик следом за мной, снял мечи со стены и взвалил на спину дорожную котомку, которую я не приметил спервоначалу.

— Куда... — только и сумел выговорить я. Горло у меня перехватило, и я больше не мог издать ни звука. Но мастер Дайр меня понял.

— Отшельничать стану, — ответил он, не подымая головы. — Или если телохранителем... в общем, куда-нибудь.

Он так и ушел с опущенной головой, и я не мог крикнуть ему вослед — и знал, знал с полной несомненностью, что я не вправе его останавливать. Наверное, я и не стал бы удерживать его... наверное, не стал бы, наверное... только мне было нестерпимо тяжело оттого, что он уходил — а я с ним даже не попрощался. И еще оттого, что я не увидел напоследок его глаза.

Не знаю, долго ли я простоял в дверном проеме, глядя в опустевшую темноту. Я едва мог шелохнуться. Двигаться было неимоверно трудно — как сквозь сон, как сквозь воду. Медленно, словно рассекая неподатливую волну, я протянул руку и закрыл дверь.

Я был уверен, что от потрясения просто не смогу уснуть. Но горе оказалось слишком большим, чтобы я смог вместить его в себя. Усталость взяла свое. Я уснул тут же, возле двери, даже не дойдя до постели. И проснулся, как и подобает учителю, главе школы — еще затемно. А попробуй не проснись, когда тебя поливают целебным бальзамом, а потом еще и начинают его втирать!

Кроме своего кошмарного снадобья, Тхиа притащил еще и мой завтрак. Так что когда я выругался, проснулся, поблагодарил Тхиа и выставил его, ничего мне не оставалось, как позавтракать. Довольно и того, что я вчера ни крошки во рту не держал. Если я и сегодня ничего не съем, я просто не смогу провести тренировку так, как должно. Хлопнусь в обморок посреди двора, и все тут.

Провести тренировку, как должно... да, есть над чем поломать голову. В свое время я, как и все, наверное, старшие ученики, втихомолку кривлялся у себя в каморке, копируя манеру мастера Дайра и воображая себя великим учителем. Теперь же у меня хотя бы на одно ума доставало: понять, что все это — глупость несусветная. Я не могу вести себя, как мастер Дайр... а даже если бы и мог — худшей ошибки попросту не выдумаешь. Слишком уж мы разные. И не только потому, что мастер Дайр — закаленный в боях воин, а я — мальчишка, волей судьбы вздернутый на место учителя. Не только потому, что мне еле-еле девятнадцать сровнялось, а он уже перешагнул за сорок. Мы и вообще разные. Мастер Дайр — он навроде тигра: большой, тяжелый и сокрушительно быстрый. А я не большой, я всего лишь высокий и, как говаривал мастер, «протяжный». Да что там — я все еще расту, и по мне это видно. Не только возраст, не только жизненный и боевой опыт — костяк у нас разный, выражение лица, походка... и разность эта кладет предел попыткам подражания. Делай, как учитель? Немыслимо, просто невозможно подражать учителю, кем бы ни был он и кем бы ни был ты! Жест, трагически величественный у ехидного недомерка, окажется непоправимо смешным в исполнении добродушного великана. Спокойный кивок пожилого солдата, ветерана многих боев, обернется для новобранца нерешительной вялостью. Я ни в чем, ни в малейшей малости, не могу позаимствовать манеру мастера Дайра, его способ распоряжаться, разрешать, запрещать, советовать... а ведь мне и придется распоряжаться, разрешать, запрещать, советовать... прямо сегодня и придется, уже скоро, уже вот-вот, а я не могу, не умею, не знаю — как... Боги, да где же мне взять такого волшебника, чтоб единым махом добавил мне двадцать лет возраста и опыта? Эх, вот был бы я умнее, послал бы того же Тхиа в город за волшебником прямо вчера... авось поспел бы вовремя... а теперь уже поздно. Сам выкручивайся, мастер Дайр Кинтар.

Между прочим, если ученики вздумают взбунтоваться, я их не удержу.

Они не вздумали. Не минула еще вчерашняя растерянность, и никто не знал, что теперь делать. На тренировку они выбрели в полном составе и в строй встали хотя и без излишней спешки, но как полагается. На их лицах читалось отчетливо: «Пусть все пока идет, как идет, а там посмотрим...»

Как будто я им дам посмотреть! И там, и не там, и вообще. Нечего пялиться по сторонам, господа ученики, нечего. Мастеру Дайру Кинтару это не по нраву.

— На пальцы — начали!

Я гонял их, как вчера. Даже беспощаднее, чем вчера. С единственной только разницей: на сей раз мы пообедали. В полном молчании. Вправду, что ли, я их так напугал? Или у них просто от усталости языки не ворочаются? А может, ученики просто понятия не имеют, что сказать... как и я сам?

Как только последняя опустевшая миска тихонько звякнула о край стола, я встал. Ученики вскочили, вытянулись, как по команде.

Плохо. Очень плохо. Хуже просто не бывает. Потому что не мастер Дайр оказался прав, а вредный дотошный мальчишка Майон Тхиа. Это не трусость. Это другое. Я не знал пока еще, как мне это называть, но что оно собой представляет, я понимал. Со всей отчетливостью. Конечно, будь они всего лишь трусами, они бы со страху уже прикончили меня. А так мне гораздо легче будет с ними совладать — собственно, я с ними уже совладал — но зато мне будет труднее, несоизмеримо труднее их переломить. А переломить их необходимо. Иначе мастер Дайр напрасно оставил школу на меня.

И снова до самого вечера я гонял учеников безостановочно, без пощады, без малейшей надежды на отдых. И снова вечером они отдали мне зыбкий расползающийся поклон. И снова, как и вчера, я не пошел ужинать вместе с ними.

Мне надо было побыть одному.

Мне надо было подумать.

Я еще не знал, что мне делать, но знал — зачем. И знал, что медлить я не вправе.

Когда тощий встрепанный первогодок принес учителю Дайру Кинтару его ужин, я уже надумал в общих чертах, что мне следует предпринять.

— Скажи ученику Майону Тхиа, что я велю прийти сразу после ужина, — распорядился я.

Первогодок испуганно кивнул и исчез, а я, не обращая внимания на остывающий ужин, нагнулся и просунул нож в потайную щель — замок неприметного люка, устроенного в полу мастером Дайром.

Как лучший ученик школы, помощник учителя и его естественный преемник, я, конечно же, знал, где хранятся деньги на неотложные и непредвиденные расходы.

По всему выходило, что как я ни старайся — да хоть напополам разорвись! — а человеческих сил, чтобы выполнить мною задуманное, никак уж не достаточно. Придется прибегнуть к помощи не совсем человеческих. В смысле волшебных. И это я не далее как сегодня утром уверял себя, что могу и даже должен обойтись исключительно своим умом и умением — и никаких волшебников?

За волшебником в ближайший город я послал Тхиа — уж он-то, отпрыск высокородных Майонов, на своем недолгом веку перевидавший всевозможных магов всяческих расцветок, получше моего сообразит, какой чародей и впрямь стоит уплаченных за его работу денег, а какой только вид оказывает. Выбор мага я предоставил Тхиа всецело.

Вот он и привез мне волшебника. Самого что ни на есть могущественного. Потому что такие деньги в уплату за услуги из меня можно вытрясти не иначе как очень сильномогучим волшебством. Вот уж действительно непредвиденные расходы... а если, к примеру, дожди зарядят, да где-нибудь в ученических спальнях крыша протечет прежде, чем казна королевская новые деньги нам отмерит? Починим, конечно, сами — на то и младшие ученики, чтобы школу в порядке содержать — а вот за черепицу для починки чем платить станем? А вот тогда, мастер Дайр Кинтар, самодельной дранкой кровлю наводи, как встарь, да пожара опасайся — а не то так сам на крышу ложись дырки от дождя прикрывать. Тьфу, проваль — да пропади оно совсем, это учительство! Нет, чтобы о важном — все о мелочах каких-то посторонних думать приходится!

И все же кошелек я подрастряс недаром. Волшебник оказался старикашкой дельным. И отправляться к неведомому заказчику на ночь глядя по единому слову незнакомого мальчишки согласился. Между прочим, верхом, позади Тхиа, на той же самой брыкучей лошади, обхватив младшего ученика за пояс и на каждой колдобине стукаясь зубами о его тощие лопатки — а это само по себе дорогого стоит. Прыткий народ, как я погляжу, престарелые волшебники, все-то им нипочем. И ночь напролет до рассвета просидеть со мной и Тхиа, обсуждая до хрипоты мою задумку во всех самомалейших деталях — тоже пожалуйста, словно так оно и надо. И наутро после бессонной ночи старые кости свои трудить, обходя меленькими шажками проложенный мной путь, не минуя без погляду ни травинки, ни камушка — так и тут его магичество не сплошало. А уж ловушки ставить да амулеты заряжать под моим личным присмотром... я под вечер уже с ног валился, а старый гриб только шляпку набекрень — и пошел кудесить. Все сделал, как должно, и вопросов, что приятно, не задавал. И правильно, и незачем. Это лекарь должен все узнать-повыспросить о чужой боли, чтобы после резать, не ошибившись — а ножу лекаря незачем любопытничать. Его дело — надрез провести, где целитель его к телу приложил... а вот боль — не его забота. Пусть свое дело делает да помалкивает.

Волшебник приглашенный дело свое и сделал, и помалкивал притом. Потому, наверное, я и заплатил ему, не чинясь и не торгуясь. А еще потому, что недосуг мне было даже минутку лишнюю тратить на препирательства ради того, чтоб попридержать в мошне лишнюю монету. Не деньги — время мне было дорого. Еще день, еще час... а есть ли он у меня, этот час? Долго ли может попирать каменные плиты двора не менее каменное изваяние, именуемое мастер Дайр Кинтар? Ну, изронит истукан из почти недвижных уст еще одно повеление... и еще одно... и еще и не одно... пока послушные приказу тела и мозги учеников сами не окаменеют от усталости — и сколько можно длить подобное безумие?

Можно, пожалуй, что и долго — вот только не нужно.

Другого я хотел. Совсем другого. И каждый лишний день ожидания отдалял меня от моей цели не на день, а на добрую неделю, если не больше. И так я уже парней позагонял до полного отупения. В другое бы время приезд волшебника всю школу вверх тормашками перевернул. Ученические спальни гулом бы гудели от пересудов — мол, что, да как, да зачем? И взгляды, даже и у самых сдержанных, нет-нет, а высверкивали бы любопытством. Теперь же таинственные переговоры учителя с заезжим магом вызвали в лучшем случае вялый интерес. Вялый и праздный, почти на грани безразличия. А еще поговаривают, что любопытство — основное свойство всего живого... так то — живого, а я ведь учеников замаял мало не до полусмерти, и живыми их можно назвать разве что со множеством оговорок. Страшно подумать — но ведь еще неделя-другая... и ни один бы вообще не обернулся вслед невесть зачем и откуда взявшемуся волшебнику. Взялся — ну и взялся себе... и ни тени мысли, ни призрака любопытства... а нам и незачем.

Ладно же. Все равно вы очень скоро узнаете, зачем приезжал волшебник. Даже если вам и неинтересно.

Строй учеников воздвигся передо мной с такой безошибочной исполнительностью, что я аж похолодел. Строй всеми своими телами выражал незамедлительную готовность четко и слаженно рухнуть ниц по команде «на пальцы» и начать — как вчера, как третьего дня...

Тьфу, проваль. Ладно, я ж вам покажу готовность.

— Сегодня будем бежать полосу препятствий, — объявил я, не отрывая взгляда от замерших навытяжку учеников. Кое-то при первом же звуке моего голоса дернулся было вниз, не дослушав — но вовремя выровнялся, не допустив до конфуза. Тхиа у себя там, в дальних рядах, откровенно осклабился. Знает, паршивец, что кроме меня, никто его ухмылки не увидит — вот и пользуется случаем.

Готовность, говорите?

Все-таки не совсем еще господа ученики камнем взялись — оцепенели, и только. Известие о полосе препятствий мигом их проняло. Вот и глаза разблестелись, и плечи едва заметно подрасправились, скинув незримую тяжесть подневольной выправки. Вроде и не шелохнулся никто — а лица у всех радостные сделались, словно их уже быстрым ветром на бегу ласково погладило. Уж лучше ненавистная прежде полоса препятствий — полоса свободного выбора и неожиданных решений — чем отупляюще монотонное ежедневное: «На пальцы — начали!»

Какое уж там нытье, какие жалобы! Да парни от восторга готовы вместе с солнечными зайчиками по стенам прыгать! И не сказано еще, кто кого перескачет.

Я мысленно усмехнулся своему неожиданному наблюдению. Странное дело — с той минуты, как я ударил Майона Тхиа по лицу, я ничего вокруг себя, кроме лиц, и не видел, словно бы разом ослепнув, словно бы запрещая себе видеть. Сегодня зрение вернулось в полной мере. Я видел все — и солнечных зайчиков, и толстощекое облачко, неподвижно зависшее почти в зените, и ярко-синюю тень, наискось пересекающую двор между рядами старших учеников и куда менее ровными рядами первогодков. Это хорошо, это очень даже хорошо, что ряды эти нигде промеж собой не смешиваются, что стоят они всегда друг от друга чуть поодаль! А сегодня мы с Тхиа еще и особо приглядывали, чтобы младшие со старшими ни одним словечком не перемолвились. Первогодки мое распоряжение выполнили без расспросов — а старшим ученикам до поры до времени незачем знать, что я такого новичкам приказал.

Ничего, вскорости узнают. Но — не когда кто-то сболтнет случайно, а когда я предназначил. Я, мастер Дайр Кинтар.

Легкость я чувствовал в себе необычайную. Словно и не было бессонных ночей, одуряющей усталости, а уж тем более никакого страха. Никакого и никогда. Я не опасался неудачи. Не вера и не уверенность даже — твердое знание: все произойдет именно так, как я задумал. Просто оттого, что должно. Меня переполняло ощущение удачи — не предчувствуемой, а сбывшейся. Оно не покидало меня ни на минуту. Ни когда я выводил учеников за ворота, ни когда я взмахом руки велел им остановиться. Может, оттого меня и послушались, что я не сомневался?

А могли ведь и не послушаться. Или, по крайности, не понять моего повелительного жеста. Мы остановились почти сразу же, посреди площадки для приветствий. Полоса препятствий никогда не начиналась с этого места — она на нем заканчивалась.

Я снова поднял руку, и возникший было в рядах старших учеников неясный ропот стих.

— Полосу будете бежать поочередно, — возвестил я. — Парами. От серого дуба и через всю рощу, как обычно.

Старшие ученики приосанились, запоглядывали друг на дружку, выбирая себе подходящего напарника.

— Каждая пара бежит отдельно. Все остальные ожидают здесь.

А вот это уже необычно. Полосу всегда бегали либо и вовсе поодиночке, либо целой толпой, зорко приглядывая, не схитрит ли кто, огибая очередное препятствие вместо того, чтобы преодолеть его. Я-то по этой части мог быть совершенно спокоен: смошенничать не удастся никому. Зря я, что ли, волшебнику такие деньги заплатил? Так что не радуйтесь прежде времени, господа любители поотлынивать: разочарование вас поджидает немалое.

— После того, как оба напарника сделают все возможное для преодоления полосы, — говоря это, я вынул из привесной сумки яблоко и уместил его в самой середине площадки, точнехонько промеж четырех молодых флаговых сосенок, — и яблоко будет отдано мне в руки, я принимаю забег. Всем все ясно?

Ученики истово кивнули. Так согласно, что у меня едва настроение не испортилось. Нет, вам пока еще далеко не все ясно. И вам очень скоро придется в этом убедиться.

— Ну если ясно... старший ученик Тейн Рамиллу!

И снова, глядя на Тейна, небрежно откидывающего назад свою пресловутую челку, я почувствовал всю горечь своего замысла, как и мгновение назад — но теперь уже в полной мере. На одну-единственную мимолетную вечность мне захотелось пощадить Тейна Рамиллу... но здесь и сейчас никто не имел права на пощаду. Ни Тейн, ни остальные ученики. Ни я сам.

— Младший ученик Орна Илайх!

Рослый костлявый первогодок выступил на шаг вперед, недоуменно поводя глазами. Никогда еще на его памяти, даже если мастер Дайр и выбирал, кому с кем вместе тренироваться, новички даже приблизиться не смели к старшим ученикам, восхищаясь ими из недосягаемого далека. Это правило разумелось само собой. Как то, что воздухом дышат, а воду пьют.

— Готовы?.. К началу полосы препятствий вокруг рощи — бе-гом!

Растерянность там или не растерянность, но с места они сорвались одновременно, не медля нимало. Илайх бежал почти вровень с Тейном. Крепкий парнишка, однако. И выкладывается слишком щедро. Надо думать, отстанет еще до того, как оба добегут до условного места. Будем надеяться, что Рамиллу его дождется. Ну, а если нет... тем хуже для старшего ученика Тейна Рамиллу.

Я глядел им вслед, пока они оба не скрылись за поворотом. Пока кто-нибудь из них еще мог обернуться, а обернувшись — увидеть.

Как только опушка рощи скрыла меня от них так же надежно, как и их от меня, я подошел к флаговым соснам и достал из той же привесной сумки, что давеча — яблоко, еще один предмет. Тяжелый даже на вид, тускло-серый, похожий на неимоверно огромную и немыслимо растолстевшую монету, неизвестно для чего отлитую из свинца.

Ученики судорожно вздохнули все как один. Кое-кто даже сдавленно вскрикнул. Ну еще бы! Совсем неимущих в нашей школе не было — я не в счет, а всем прочим, будь то потомки воинов или сыновья купцов... да хоть бы и крестьянам... всем без изъятия известно, что содержится в освинцованном футляре. Ведь такой футляр со всем нутром можно купить у любого волшебника.

Я встряхнул футляр, высвобождая внешний, свободный от заклятия край ленточки. Приложил его к стволу ближайшей сосны. Подождал немного. Подергал. Так, приклеилась. И высота выбрана правильно: примерно на уровне пояса. Рамиллу чуть повыше меня будет... да, правильная высота.

Я обошел все четыре сосны, обводя их блестящей ярко-голубой атласной линией. Когда линия замкнулась, я сдвинул режущую пластинку вдоль футляра, и ее лезвие перерезало ленточку. Отличная придумка — эти футляры. Не будь их устройство столь совершенным, я мог бы нечаянно коснуться ленточки рукой.

А притрагиваться к ленточке может разве только самоубийца.

Забавная все-таки штука — ленточка. Ни под ней не пролезешь, ни ее не перешагнешь. На полтора человеческих роста что вниз от нее, что вверх, сотканная с должными заклятиями полоска атласа убьет любого. Любого человека: кошка, к примеру, или крыса могут пересекать незримую стену силы невозбранно. Да что там пересекать! Приведенный Майоном волшебник жаловался, что вынужден околдовывать ленточки у заказчика на дому: его кошка повадилась выпутывать ленточки из футляров и играть с ними. Неровен час, посетитель случайный в дом зайдет — тут-то его ленточкой и шандарахнет. Не навешивать же на двери покрытый свинцом доспех с надписью: «входить, только надев вот это».

Потому что по странной прихоти не то судьбы, не то магии свинец позволял преодолевать ленточку запросто. Надень латную перчатку, крытую свинцом — и обрывай докучное препятствие. Напяль свинцовый нагрудник — и хоть вались поперек ленточки. Приладь листовой свинец к подошвам — и топчи ее, бесполезную.

Это поначалу, во время санхийского мятежа, когда маги санхийцев только-только придумали ленточку, она была таинственным и грозным оружием. Едва лишь удалось выяснить, что против свинца ленточки бессильны... конечно, армия пехотинцев в свинцовых доспехах далеко не уковыляет, но ведь всю армию обряжать в свинец и не нужно — только передние ряды. Те, что самоотверженно шагнут на прорыв грозных полосок ткани. И не погибнут.

Еще до окончания санхийского мятежа ленточки были сняты с вооружения. Зато их в охотку стали покупать богатые купцы и прочие всякие градоначальники. Лучше собак и наемных сторожей неподкупные и беспристрастные ленточки охраняли двери и окна складов и казнохранилищ: в свинцовой одежке воровать не полезешь — больно тяжело, да и шуму с бряком многовато. Воры, правда, все равно как-то ухитрялись.

А сейчас предстояло ухитриться не ворам, а старшему ученику Тейну Рамиллу и младшему ученику Орне Илайху. Яблоко по-прежнему лежало там, куда я его положил. Обведенное со всех четырех сторон узкой полоской блестящего атласа. Ожидающие окончания бега ученики не сводили с ленточки глаз. Она притягивала к себе их взгляды, завораживала, звала. Казалось, кроме обычного, на нее наложено еще одно заклятие, властно велящее: «смотри на меня и только на меня!» Никто уже не думал о полосе препятствий, не гадал, честно ли Рамиллу и Илайх преодолевают им причитающееся.

Я тоже не думал о полосе препятствий. Я просто знал, что Тейн Рамиллу бежит впереди. Что Илайха он обгоняет ненамного: для того я и волшебника вызвал, чтобы старший ученик вырвался вперед не больше, чем нужно. Препятствия вздымались перед Тейном — чтобы уменьшиться вдвое перед Илайхом. Тейна полоса задерживала — а Илайха едва ли не подгоняла. Нечестное преимущество? Как бы не так! Преимущество как раз у Тейна — только он об этом покуда не знает. Даже и сейчас, когда он собрал силы для последнего, победительного рывка, когда ему осталось так немного до заветной цели — все еще не знает.