— Не очень, — признал Иллари. — Но видеть такое доводилось.

— Ну, вот, — обрадовался джет. — Обыкновенная зависть. Слишком умный, слишком много умеет, а я — нет.

— Да кто тебе мешает? — удивился Иллари.

— Ууй! — взвыл джет. — Это же я не о себе, господин. Это я для примера. Я этого и сам толком не понимаю, просто знаю, что так бывает. В общем, начали резать. Конечно, урожденного джета просто так за шкирку не возьмешь, но если кучей... В общем, вдали от Джетевена началось истребление. Это раньше наши мастера бывали по всей Иматраве. На памяти одного поколения джеты прекратили путешествия. Зависть от этого, правда, меньше не стала. Мало того, что слишком умные, так еще и сидят на своих познаниях, как собака на сене.

— Нелогично, — пожал плечами Иллари.

— А когда это зависть вообще бывала логичной? — парировал джет.

Иллари не нашел, что ответить, и промолчал.

— Зато так было безопасней. До всей этой истории...

Иллари ощутил болезненный толчок. Укор совести. Принадлежит он не ему, а джету, и направлен странным образом на события многовековой давности.

— Глупости, — резко оборвал он поток чувств джета. Что бы там ни было, ты не можешь отвечать за эту кучу праха. Все это было в совершенно лохматой древности.

— А тебе, господин, не доводилось чувствовать себя неловко, прочитав в семейной хронике, как кто-то из твоих дальних предков свалял дурака? — ехидно спросил джет.

— Бывало, — усмехнулся Иллари. — Давай, рассказывай дальше.

...А дальше вышла история совершенно уже непотребная. Окрестным владыкам требовались войны, и воинов они получили. Отменной джетской выучки. Вот только принимал тогда Джетевен в обучение, чтобы не навлечь на себя еще и гнев соседей, кого попало. Всех. Образовалась изрядных размеров банда, не желающая более получать перепадавшие им кусочки пирога. Им захотелось весь пирог целиком. Не такое уж безумное хотение: во внешнем мире некому было им противостоять. Чтобы обезопасить себя окончательно, орда вторглась в Джетевен, чтоб расправиться с бывшими учителями. Ценой немалых потерь уничтожить захватчиков удалось, но объяснить соседям, что Джетевен неповинен в их злодеяниях, не сумел даже тогдашний Мастер Слов — маг, чтоб было понятнее. Да и строго говоря, обучались они в Джетевене, и вина на нем лежала, притом немалая.

— Вот тогда-то Джетевен закрылся окончательно, — хмуро подытожил джет. — Ну, почти окончательно.

В мыслях Иллари промелькнуло нечто неприятное и противоестественное, вроде тюрьмы, выстроенной из драгоценных камней. Джет, оставив строительный материал в неприкосновенности, мысленно же подправил видение, изменив тюремную камеру на пыточную; по малахитовым разводам потекли красные струи. Иллари вздрогнул.

— А еще, господин, вот так, — горько улыбнувшись, джет поверх кровавых потеков швырнул ковры и скатерти, разложил ножи палача среди столовых приборов и пригласил пирующих. — Вот теперь похоже. Не сразу, конечно. Поначалу оно было вроде и неплохо.

Поначалу было вроде замечательно. Никто не резал мастеров; реальность не вынуждала их делать поправку на дурака. Они общались только с себе подобными. Они дышали своим воздухом и никаким другим. На памяти одного поколения небывалое мастерство стало сказочным.

— И никто так-таки и не попытался встать над другими? — усмехнулся Иллари. — Вот это, я понимаю, идиллия.

— А вот на этот счет есть закон, — живо возразил джет. — Тогда его и приняли.

— Какой закон может помешать человеку изучить все подряд, да так, чтоб ему никто из мастеров одного — двух ремесел не мог противостоять? Хватило бы ума, а прочее...

— А вот на прочее и есть закон. Никто не имеет права больше, чем на три ремесла. С таким набором власть не захватишь. Кому окоротить, всегда найдется.

— С этим можно поспорить, — медленно произнес Иллари. — Очень даже можно. Любопытно другое. Нет закона без его нарушителей. Что с ними делали — убивали, мозги вышибали? Как иначе угасить эту жажду?

— Изгоняли, — подчеркнуто спокойно произнес джет.

Иллари взглянул на него пристально и засмеялся. Джет покраснел. Иллари милосердно отвел взгляд.

— Забавно, — пробормотал он. — Насколько я понимаю, никто из изгнанных не вернулся?

Джет кивнул.

— Еще бы, — он поворошил золу, достал оттуда испеченные клубни, разломил их, дуя на пальцы, и протянул Иллари его долю.

Воцарилось молчание. Джет ел сосредоточенно и медленно, словно стараясь непрерывным жеванием избавить себя от необходимости продолжать разговор, благо рот занят. Вот только мозгами жевать невозможно. Иллари какое-то время тоже молча жевал, потом не выдержал.

— Перестань отравлять мне аппетит, — потребовал он.

Джет с трудом отвлекся от своих мыслей.

— А что, так сильно? — тихо спросил он.

— Еще как, — фыркнул Иллари. — Я голоден, как десять бродяг, и то кусок в горло не идет.

Джет виновато опустил голову.

— Извини, господин. Я сейчас, — он попробовал выдернуть мысль из головы Иллари, но тот уцепил ее за хвост и не выпустил.

— Нет уж, — решительно возразил Иллари. — Если ты попробуешь заставить меня забыть, я просто дам тебе в ухо, а иначе подуманного не воротишь. Ты лучше расскажи. Выговоришься, легче станет. И мне тоже.

— Ладно, — неожиданно согласился джет. — Сам хотел.

Он начал рассказывать, время от времени запинаясь в поисках слов, но не мыслей — уж скорее мысли ищут нас, а не наоборот — и Иллари, слушая его, снова видел не глазами, слышал не ушами и ощущал всем своим существом. Он сам испытывал мальчишеское желание джета уметь как можно лучше, а ведь для этого, кроме избранных ремесел — каких именно, Иллари в тот момент не очень понял и стал уточнять — кроме них надо знать еще кое-что из других, это помогает, и еще кое-что совсем уже из других, а потом становится просто интересно, ведь это же так естественно. Сильная рука, кидая камень, хочет кинуть его так далеко, насколько силы хватит. Вот и уму хочется знать столько, насколько хватает его силы, еще, и еще, и еще что-нибудь — все, что интересно. А в результате приходится читать ночью, в лунном свете, подсматривать за сверстниками и мастерами, тайком пробираться в архив... В архиве джета и застукали.

Потом — ослепительно залитая солнцем площадь и слепящее сознание собственной вины и правоты одновременно. Я виноват, но это несправедливо, это не может быть справедливо, я же ничего плохого не сделал, почему меня ведут, все на меня смотрят, так смотрят, я же ничего не сделал, даже не собирался, я хотел, как лучше, а у Мастера такое лицо, будто я все свои тетради в озеро выкинул, такое лицо... зачем, зачем?! Потом — тихая полутемная камера; кожа джета уже забыла сырую сумеречную прохладу, но Иллари ее ощущает. И снова непрошенные мысли — я ведь не хотел никому причинить боль, а Мастер здорово огорчился; он, наверное, здорово на меня надеялся, а я вот так сделал, только это все равно все несправедливо. Но не могут же все быть неправы, а прав только я один?.. И наконец, шаги. Ровные, размеренные. Услышав их, Иллари напрягся, словно хотел выскочить из кожи. Сердце джета колотилось отчаянно — тогда, он знал, кто идет — тоже тогда. Иллари тоже знал идущего — теперь — и ненавидел его.

Мастер Слов Керавар вошел в маленькую камеру. Джет встал. Иллари видел Мастера Слов ужасающе отчетливо. В его облике не было ничего непроявленного, туманного, расплывчатого, как обычно бывает в воспоминаниях, как было в предыдущей сумятице образов. Он был очень реальный и одновременно очень ненастоящий. Иллари даже чувствовал запах свежести, исходящий от его кожи — очевидно, Мастер Керавар изволил только что искупаться. Казалось, протяни Иллари руку, и он дотронется до его плеча. И все же Мастер Слов от этого только казался еще более ненастоящим.

Он стоял совсем рядом с перепуганным мальчиком, настолько маленькой была камера. От него исходила угроза, немая и непонятная, она невидимо струилась в сумерках, накатывая волнами. Именно острое чувство угрозы и успокоило джета. Он знал теперь: Мастер Слов пришел, как враг.

Мастер Керавар тихо и отчетливо произнес первое слово — Слово Боли. В единый миг в теле джета не осталось ни одной целой косточки, глаза обратились в раскаленные шары, в голове вскипел свинец, кожа трещала, отлетала черными лепестками. Если бы джет ненавидел своего мучителя чуть меньше... но удар был таким неожиданным и незаслуженным, что ненависть родилась одновременно с болью и заставила сопротивляться. Ерунда. Это мне все только кажется. Сам я целехонек. С диким трудом джет приподнял руку, пошевелил пальцами. Цела, конечно. Ему сразу стало легче. Что, съел? Боль — это терпимо. И не страшно. Боль ведь ужасна не сама по себе, а вместе с мыслью, что в нашем теле что-то отказывается работать — и, может быть, навсегда. Не боль, а мысли о большей боли, болезни, уродстве... Не боль, а страх.

Едва только джет овладел своей болью, Мастер произнес новое слово — Слово Страха. А если мне только кажется, что мне кажется? А если не выдержу... умру... вот сейчас... от страха боль ударила с новой силой... стыдно... а вот и нет, ничуть не стыдно, это выше сил...

Во мрак упало еще одно слово — Слово Стыда. Ко всему добавился тошнотворный стыд за переживаемый ужас и боль, за неспособность справиться с ними, почти до потери рассудка... но ведь кончится же это когда-нибудь...

Слово Отчаяния. Это никогда не кончится. Даже если я умру. Скотина Керавар. И носит же земля таких. Ходит, дышит. Если очень постараться, больше не будет. Конечно, даже думать больно, не то, что душить его, но что делать, больше нечего...

И последнее — Слово Одиночества. Больше не было никого. Была боль, страх, стыд, отчаянье, был сам джет, и больше ничего и никого, даже ненавистного врага. Он был один во всем мире — но и мира тоже не было.

Джет закричал. Внезапно боль и прочее отступили, исчезли. Как и полагается, совершенно бесследно. Джет чувствовал жгучий холод: еще бы, он весь мокрый насквозь. Он... джет снова коротко вскрикнул.

— Кто? — тихо произнес он, потом снова закричал. — Кто я такой? Как меня зовут? Как меня зовут?

Мастер Керавар бешено взглянул на него. Даже маги не могут убивать взглядом; во всяком случае, Керавар не умел, иначе убил бы. Он стоял, тяжело и быстро дыша от гнева, потом поднял руку, отвесил джету пощечину в полную силу и вышел так быстро, словно за ним гнались...

— Полегче, малыш, — пробормотал Иллари, утирая лоб, — полегче. Я пока еще тоже жить хочу.

— Прости, господин, — сдавленно произнес джет, тоже утирая холодный пот.

— Пустое, — раздраженно махнул рукой Иллари, — оставь. Да какой я тебе сейчас, к лешему, господин? Я государственный преступник, а за мою голову объявлена награда. Считай, что мы с тобой друзья, идет?

Повеселевший джет благодарно кивнул. Причина внезапного порыва Иллари была, однако, совсем иной. Он и сам не признался бы себе в том, что заставило его предложить дружбу вассалу. Просто высокомерие Иллари так и не переросло в спесь, столь свойственную столичным придворным, а врожденное чувство справедливости не позволило ему считать себя господином человека, который настолько превосходил во всем его самого.

— Что-то я опять проголодался, — почти пристыженно произнес Иллари, чтобы сгладить возникшую неловкость.

— Ой, я совсем забыл! — воскликнул джет и принялся разгребать угли.

Новая порция клубней успела не только испечься, но и остыть. Джет подбросил еще углей, закопал в них еще несколько клубней и принялся вместе с Иллари уплетать остывшее лакомство, которое отнюдь не стало менее вкусным.

— Крепкая у тебя выдержка, — невнятно произнес Иллари с набитым ртом, все еще не в силах оправиться после недавнего потрясения. — И как ты еще ухитрился сохранить рассудок?

Джет поднял на Иллари свои лиловые глазищи.

— Тогда или потом? — без улыбки спросил он.

— И то, и другое.

— Тогда — не знаю. Разве что чудом. А потом... — в глазах джета вновь замерцала тоска по дому. — Когда мне объявили приговор... ну, об изгнании... я пошел попрощаться с Деревьями. Этого мне запретить не могли.

Вновь ветер воспоминаний донес до Иллари восхитительный запах волшебной рощи.

— Они как раз цвели... и были такие красивые... я не мог уйти от них, не мог... и я сорвал себе веточку на память. Я ничего не знал тогда... что в изгнании сходят с ума, не знал... и почему, тоже не знал. Это уже потом, когда я побродил по городам и увидел...

Джет судорожно сглотнул, и Иллари мысленно содрогнулся вместе с ним. Какой же ужас должен был испытать мальчишка, увидев своих изгнанных соотечественников, превратившихся в грязных, нищих безумцев. И насколько больший ужас он пережил, сообразив, что и ему была уготована та же участь. Даже и без слов джета Иллари знал, как тоскливое непонимание терзает джета: он-то отчего не сходит с ума? Как долгими бессонными ночами он в мучительном ожидании прислушивается к собственному разуму: не началось ли? Как он, едва усталость берет верх и властно требует сна для измученного тела, с воплем вскакивает, еще не до конца проснувшись, ибо снилось ему, что безумие подкралось и овладевает его рассудком.

— Ну, потом-то я сообразил, что с ума я все никак не схожу и не схожу, и мне немного полегчало. Уже совсем потом я понял, что это из-за веточки. Может, я бы и не догадался, но я делал сам такие талисманы: кусочек дерева в серебре на цепочке.

— Так, значит, кое-кто у вас в Джетевене имеет возможность выйти наружу? — сразу понял Иллари.

Джет кивнул.

— Еще когда меня пытались зарезать на городском базаре, все стало ясно. Кирпичи в меня швыряли безумные джеты, но тот, кто им приказал, вполне разумен.

— Праведные солнца! Теперь я понимаю, почему ты стремился забиться куда-нибудь подальше от Джетевена. Другого в толк не возьму Кто и зачем тебя преследует?

— Мастер Керавар, наверное, — пожал плечами джет. — Больше некому. И за что он меня так ненавидит?

— Ненавидит? — скептически поднял брови Иллари. — Поверь моему опыту придворного интригана: если тебя преследует он, то это никак не ненависть. Это страх. Он тебя боится.

Джет откровенно засмеялся.

— Да за что ему меня бояться?

— Не знаю, — уступил Иллари, — но он тебя боится. Слушай, сопляк, я в таких вещах разбираюсь получше твоего, хоть ты у нас и всезнайка. То, как он тебя ломал... а теперь преследует чужими руками — это не ненависть. И пощечина, — Иллари непроизвольно коснулся щеки, вспыхнувшей от воспоминания. — Разве ты не понял, почему он тебя ударил? Он тебя мучил со вполне определенной целью, а разозлился оттого, что не был уверен, достиг ли ее.

— И что это за цель? — спросил джет уже менее недоверчиво.

— Тут я могу только догадываться, — признался Иллари. — Но сдается мне, он хотел, чтобы ты что-то забыл. Что-то бесконечно для него важное. Ты забыл многое. Даже собственное имя. Но он не уверен, забыл ли ты то, что должен забыть.

— Если я что-то такое и знал, — передернул плечами джет, — то сейчас и понятия не имею.

— Этим мы потом займемся, — пообещал Иллари. — Не бегать же тебе всю жизнь от кирпичей перелетных. Пока мы не разберемся во всем, ты в опасности. Почему, ну почему ты не рассказал мне обо всем еще дома? Мы бы что-нибудь придумали вместе. Ты так за меня боялся?

Джет тяжело вздохнул.

— За себя тоже. Чем меньше ты знал, тем больше у меня было надежды на спасение.

— Это еще почему? — обалдел Иллари.

— Видишь ли, Мастера Слов не всесильны. Есть и на них управа. Мастера Смысла.

— А эти чем занимаются? — полюбопытствовал Иллари.

— В обычной жизни — ничем особенным. Совершенствуют свое мастерство на радость всем прочим. Но в схватке с настоящим Мастером Смысла у Мастера Слов нет шансов.

— Но тайны-то тут при чем? — не уступал Иллари.

— Я с первого взгляда увидел, что из тебя может выйти Мастер Смысла.

Иллари открыл рот — да так ничего и не сказал.

— Обучение Мастера Смысла — вещь сложная. Понимаешь, если дело дойдет до единоборства, Мастер Смысла должен подчиняться только своему наитию, а не инструкциям, иначе он обречен. Если бы я тебе все рассказал, у меня не было бы и тени надежды. Ты стал бы мучительно искать в уме правила и предписания, как быть в таком хитром деле — и погиб бы. От моего молчания зависела наша жизнь, твоя и моя. Я обучал тебя — медленно, постепенно, исподволь. Но закончить не успел. Остается надеяться, что твоя природа возьмет свое и довершит начатое.

— Но кто такие Мастера Смысла?

В ответ джет лишь улыбнулся широко — и только. Очевидно, сведения эти принадлежали к тем, о которых будущему Мастеру Смысла знать до поры до времени не положено.

— А сам ты тоже Мастер Смысла? — едва задав вопрос, Иллари понял, что глупость сморозил: стал бы Мастер Смысла, способный справиться с преследующим его волшебником, бегать от него, как заяц?

— Увы, нет, — вздохнул юноша.

— Но как же ты меня обучал? — возопил окончательно сбитый с толку Иллари.

— А разве обязательно нести яйца, чтобы уметь поджарить яичницу? — ехидно парировал джет. — Что-то холодно становится.

— И то правда, — Иллари подкинул хвороста в костер. — Знаешь что, давай-ка спать. Завтра поговорим.

Назавтра, несмотря на их обоюдный интерес к разговору, возобновили они его не сразу. Слишком уж приятное утро приветствовало их пробуждение. Росистая трава сверкала тысячами крохотных солнышек, в воздухе дрожали и вспыхивали бесчисленные маленькие радуги. Умывание в ручье освежило обоих путников, а клубни, запеченные джетом с вечера, показались просто восхитительными. В такое утро хотелось быть беспечным и не думать ни о чем неприятном.

Так что разговор начался лишь тогда, когда Иллари и джет, уничтожив следы своего пребывания у ручья, тронулись в путь.

— И все-таки я хотел бы знать, зачем мы идем в Вейдо? — спросил джет, на ходу срывая с куста горсть ягод.

— Изволь, — немедленно откликнулся Иллари. — Но предупреждаю, что мой рассказ будет ненамного веселее твоего.

— Что поделать, — философски вздохнул джет.