Ген подчинения

Ищет неразумных, безответных любовниц, тогда как — это я знала совершенно точно — по нему сохнет масса кошек-генмодов! И каких! Мадам Отрепьева, несмотря на фамилию — самая изысканная кошачья леди Необходимска, хозяйка известнейшего поэтического салона! А Виктуар Хвостовская, ведущая журналистка «Вестей»! А…

Но тут я запнулась в собственной внутренней отповеди, потому что услышала знакомый насмешливый голос:

— Ах, Мурчалов, боже мой, до чего неловко встретить вас здесь! И Анюточка с вами, ну надо же.

Подняв начинающие щипать глаза, я с ужасом увидела знакомую черную бархатную шубку Виктуар Хвостовской.

Внешне она казалась совсем беспородной (породистых генкотов не бывает, но многие, как мой шеф, например, выглядят крайне солидно), однако умудрялась носить и эту беспородность, и глубокий шрам над правым глазом с королевским величием. По слухам, шрам она получила в стычке за эксклюзивный материал.

Шеф мурлыкнул из кошелки и, довольно больно цепляясь когтями, вскарабкался мне на плечо.

— Взаимно, Виктуар, — сказал он. — Впрочем, радость встречи перевешивает неловкость. Неужели вы решились?

— И снова, и в который раз, — вздохнула журналистка. — А вы, смотрю, променяли верного Прохора на не менее верную Анюту? Не слишком ли она молода для таких дел?

— В самый раз. Пора ей понемногу узнавать о том, как на самом деле живется в этом городе, — сообщил Василий Васильевич.

Собравшись с силами, я пробормотала слова приветствия. В присутствии Виктуар я всегда немного теряюсь. В детстве я зачитывала ее статьи до дыр и вклеивала их в альбом. Она в некотором роде моя героиня.

— Анюта, — Виктуар обратилась ко мне. — Вы, главное, не жалейте нас. Мы не прощаем жалости, так же, как и люди. Георгий, поехали.

С этими словами она тронула за ухо человека, на плече которого сидела — хмурого детину в одежде прислуги.

— До чего же печально, — сказал со вздохом шеф, щекоча усами мою шею. — Женщинам это тяжелее, чем нам. Но что поделать, если мы хотим, чтобы отпрыски были свободными?..

— О чем вы? — спросила я, продолжая медленно идти вдоль стола с орущими и спящими в клетках кошками.

— Ну как же, — шеф продолжил говорить мне на ухо, чтобы слышала только я. — Вы ведь знаете, что все генмоды наделены генами, которые позволяют людям со специальными устройствами нас контролировать. Мы ведь только в прошлом месяце расследовали кражу такого устройства.

Я кивнула: инцидент с госпожой Соляченковой и вороной был еще свеж у меня в памяти. А чего стоили глаза — то есть контактные линзы! Фу.

— Чтобы вывести эти гены из популяции, нам приходится скрещиваться с обычными животными. В этом случае, даже если в помете пять или шесть котят, шанс, что хотя бы один из помета получит весь комплекс нужных генов и станет разумным, невелик. Мой дед пробовал десять раз, прежде чем удалось зачать мою мать. Моя обожаемая матушка решилась на это дважды… — он вздохнул. — И, как она мне говорила, после первой неудачи второй раз потребовал от нее всей ее воли. К сожалению, вместе с правильными генами мне досталась и та часть, которая отвечает за уязвимость перед булавками, брошами и другими орудиями подчинения. Эти гены рецессивны, а потому безвредны для меня, но если я произведу потомство с другой такой же, как я, то имею шанс передать эту уязвимость потомкам.

— Но ведь в вашем поколении, наверное, есть и те, у кого нет этого генного комплекса, — тут же возразила я. — Наверняка среди них вы могли бы…

— И кто из этих счастливиц согласится с открытыми глазами отравить всю их очистившуюся трудами предков генетическую линию? — спросил шеф с горечью. — Или вы предлагаете опуститься до евгеники и убивать новорожденных котят с ненужными нам признаками?

Я поежилась от одной мысли. Если бы был способ манипулировать генами на стадии эмбриона! Но даже я, далекий от достижений генетики человек, знала, что это остается уделом фантастических романов.

Даже генмодов вывели благодаря счастливой случайности, толком не понимая, что на самом деле творят.

— Вот видите, — произнес шеф со вздохом. — Но к делу. Как я сказал, нам, мужчинам, это проще: мне достаточно выбрать подходящую кошку, договориться с хозяином и позволить инстинктам взять верх за закрытыми дверями… то есть, скорее всего, опущенными занавесками. Не мне потом вынашивать и вылизывать отпрысков. Проблема в том, что все равно производство потомства отдается на откуп шансам…

Тут только я заметила, что к каждой клетке был приклеен листочек с генетическим кодом. Я мало в этом разбиралась, но Василий Васильевич разглядывал их со всем тщанием.

Он даже иногда спрыгивал с моего плеча на стол, чтобы прочитать мелкий шрифт, потом больно забирался обратно. Моя брезгливость сменилась сильнейшей жалостью, от которой предостерегала Виктуар, — но вместе с тем и восхищением.

Согласилась бы я родить ребенка от гориллы, если бы иначе мой малыш рисковал стать рабом? Ни за что! Зная все риски беременности, я не была уверена даже в том, что когда-нибудь захочу родить от человека. Лучше умереть бездетной — или взять кого-нибудь на воспитание, как шеф взял меня.

Впрочем, думать об этом мне не хотелось, и я вновь принялась рассматривать окружение. Больше всего меня удивляло, что хозяева кошек никак не пытались привлечь шефа или других генмодов, не рекламировали свой живой товар. Просто стояли себе и болтали. Возможно, так проявлялась деликатность в этом странном месте.

Но обход тянулся и тянулся, кошки орали все сильнее, а ноги мои начали гудеть. Я умею ходить подолгу, благо, поручения шефа воспитывают выносливость. Но одно дело идти или даже бежать, и совсем другое — семенить черепашьим шагом.

Шеф, очевидно, почувствовал мою усталость, и сказал:

— Ладно, Анна. Положусь на вашу везучесть. Вот эти трое вроде бы хорошо совместимы. Выберите из них одну.

Выбор шефа пал на трех кошечек: одну рыжую полосатую, другую дымчатую серую и третью черную, словно Виктуар. Я подумала, что у шефа с дымчатой будут, наверное, милые котята. Потом в последний момент почему-то ткнула в рыжую.

— Вот она симпатичная.

Этот эпитет вовсе не подходил к рыжей и гладкошерстной желтоглазой кошке — по виду обычной дворовой, ни намека на породу или даже природное изящество. Но она сидела и спокойно вылизывалась, тогда как остальные метались по клеткам и жалобно блеяли. Может быть, если шефу повезет и он получит долгожданного разумного сына или дочку, котенок тоже будет спокойным?.. Для меня это стало бы большим облегчением!

— Отличный выбор! — басом сообщил двухметровый усач в дорогом костюме, хозяин кошки. — Звездочка очень покладистая. И как раз сейчас в охоте. Пройдемте в номер? — он показал на дальний угол зала, отгороженный занавеской.

Пушистый хвост шефа, задранный было вверх, дернулся и опустился.

— Ну что ж, — вздохнул он. — Пойдемте. Анна, заплатите этому господину и идите… попейте кофе, пожалуй. Напротив гимназии есть замечательная кофейня.

* * *

Кофейня мне понравилась с порога: очаровательными разноцветными печеньями-макаронами, уложенными в многоярусную вазочку в витрине. Печенья-макароны — мои самые любимые, так и тают во рту!

Но стоят они совсем несообразно своему размеру и весу. Я вздохнула, зная, что возьму в лучшем случае песочное кольцо или, может быть, пирожок с повидлом.

Решительно миновав витрину, я толкнула тяжелую дверь с витражной вставкой, и мне сразу ударил в нос запах кофе. Пряный, с шоколадными нотками, он не просто стоял в воздухе — сам воздух в кофейне как будто был пропитан им!

Столы из темного дерева, многочисленные турки и изящные посудины с тортами в витринах — все это тоже сплеталось из восхитительного кофейного запаха. А легкие белые шторы на окнах — словно привкус молока…

Разумеется, получив такой удар по обонянию, я просто не могла больше бороться с собой, и, подойдя к прилавку, немедленно заказала самую большую чашку самого сложного напитка, со взбитыми сливками и шоколадной крошкой. Слегка опомнилась я только тогда, когда вежливый, словно вышколенный дворецкий, бариста спросил у меня:

— Чего желаете к кофе, сударыня?

Мрачно подумав, что к такому кофе я могу позволить себе только горбушку черного хлеба, я сказала:

— Нет, спасибо, это все. Сколько я вам должна?

К счастью, я вспомнила, что в таких заведениях, где сам подходишь и забираешь заказ, принято расплачиваться сразу: это все-таки не ресторация.

Бармен назвал цену. Мне показалось, что я ослышалась.

— Простите, вы не ошиблись? — спросила я, очевидно, выставив себя полной невеждой (да и невежей заодно… ух как я путала в пансионе эти два слова!). — Всего девять копеек?

На самом деле, девять копеек — это недешево. На девять копеек можно хорошо пообедать в неплохом заведении. Но кофе в наш город привозят издалека. Он стал очень моден в последние пару лет, и цену на него заламывают, как я слышала, в сотню раз против закупочной. А уж что творится в кофейнях — битвы, описанные античными писателями, меркнут перед этой кутерьмой. Несмотря на галопирующие цены, не пустует ни одна!

— Не ослышались, сударыня, — любезно склонил голову бариста. — Мы в нашем заведении любим кофе и хотим, чтобы оно было доступно каждому. Прошу садиться, официант принесет вам ваш заказ.

— Тогда… я, пожалуй, возьму еще печенье-макарон, — выпалила я едва ли без сознательного разрешения. — Нет, два… нет, три!

В конце концов, успокаивала я свою совесть, они всего-то по две копейки каждая. В сумме выйдет меньше кофе. Да и шеф, скорее всего, оплатит мне хотя бы половину, раз уж не дал пообедать дома.

Слегка смущенная, я уселась за столик возле окна — ждать своего заказа.

Тут же оказалось, что я попала в это заведение в нехарактерный для него момент тишины: буквально через несколько секунд в дверь впорхнула стайка студенток — видимо, прибежали на обед из корпуса Медицинской академии, тут недалеко. Смеясь и перешептываясь, они заказали себе кофе и шласбургский пирог на четверых; только одна подчеркнуто громко выбрала травяной чай и начала стыдить остальных за то, что они пьют «заморский продукт, да еще и повышающий кровяное давление»!

Остальные трое не обратили на нее внимание — судя по всему, привычно.

Я невольно засмотрелась на этих девушек: какие они были легкие, смешливые, свободные и аккуратные в своих белых форменных шапочках и с одинаковыми полотняными сумками через плечо. Если бы и я могла так же легко шутить и разговаривать на самые разные темы с кем-нибудь помимо шефа! Если бы и у меня была подруга — а еще лучше две или три!

Но за все годы в пансионе у мадам Штерн мне так и не удалось преодолеть застенчивость и с кем-нибудь подружиться. Одна девочка относилась ко мне по-доброму, делилась присланными из дома сладостями и защищала от остальных. Но она была старше, выпустилась двумя годами раньше меня (то есть пять лет назад) и с тех пор ни разу не написала. Наверное, она себя все-таки моей подругой не считала.

Вскоре после медичек в кофейню ввалилась пара кадетов военно-морского училища им. адмирала Грошина — того самого, мальчиков откуда мадам Штерн когда-то приглашала в пансион, чтобы мы, воспитанницы, могли получить представление о противоположном поле.

Мальчики были совсем молоденькие, хорошо если лет по четырнадцать. Увидев студенток, моих ровесниц, они тут же покраснели до корней волос. Один из них, подойдя к прилавку, срывающимся и несчастным тоном заказал черный кофе — громко, чтобы слышно было на всю кофейню. Другой последовал его примеру. Бедняги, а наверняка ведь хотели взять что-нибудь сладкое! Вроде моего заказа.

Который, кстати говоря, как раз принесли и поставили передо мной. Высокая вазочка с фигурной шапкой сливок, пахнущая горько и обольстительно — и три деликатных разноцветных пироженки на блюдце, одно розовое, другое миндально-зеленое и третье нежно-голубое.

Сглотнув слюну, я отхлебнула сначала кофе, чтобы не опозориться и не закапать слюной белоснежную салфетку на столешнице. И замерла.

Кофе оказался… неправильным.

Не могу сказать, в чем было дело, просто… неправильным. Не то чтобы я хорошо разбиралась в кофе — я отличаю на вкус одну обжарку от другой, но сказать, какая из них полная городская, а какая эспрессо, уж точно не могу. Однако тут вкус был совсем не кофейный! Очень похожий, но другой. Различие слабее, чем, скажем, между персиком и абрикосом, но в то же время очень, очень четкое.

Между тем, кофейня все наполнялась и наполнялась посетителями. Видимо, мне удалось попасть на период затишья. Не успела я сделать второй глоток, уговаривая себя, что мне почудилось, как уже входным колокольчиком прозвенел один из усатых импозантных кошачьих заводчиков — тот или другой, кто его знает!

Увы, второй глоток не развеял иллюзию, и я поняла, что пить это не могу. Не то чтобы напиток был так уж невыносим — просто шеф долго втолковывал мне не пить и ни есть ничего такого, чей вкус вызывает у меня хотя бы малейшие подозрения. «У вас чудесные инстинкты, Анна, и прекрасная интуиция, — говорил он мне. — Позвольте им играть роль вашего интеллекта, пока последний еще недостаточно развит».

Едва я смирилась с мыслью, что девять копеек оказались выброшены на ветер, как вошли двое слуг с генмодами на плечах. «Неужели и они пьют кофе?» — подумала я, но тут бариста выставил на стойку бутыли разных оттенок белого, и все стало понятно. Почти сразу я учуяла знакомый кисловатый запах. Вопреки распространенному мнению, коты не слишком уважают молоко. У многих даже развивается от него несварение. Но всякого рода кисломолочные продукты — совсем другое дело, не говоря уже о взбитых сливках.

А потом в кофейню, постукивая копытами, вошел козел.

Нет, конечно же, это был генмод — никто бы не допустил через порог обычного козла. И уж тем более обычный козел не пристроил бы между рогов шляпу-котелок, и не стал бы носить черную шелковую попону, не сжевав ее. Пансион мадам Штерн находился за городом, при нем держали животных, и на повадки козлов я насмотрелась.

Этот козел вел себя степенно, даже слегка надменно.

По тому, как тут же затихли и подскочили с мест медички, я решила, что, должно быть, он один из преподавателей Медицинской академии. И верно: они тут же чуть не хором произнесли: «Здравствуйте, профессор!»

Козел размеренно кивнул им — а может быть, просто так мотнул головой.

Бариста, вежливо поклонившись козлу, осведомился:

— Что сегодня изволите отведать, Матвей Вениаминович?

— Смотрю, у вас довольно оживленно, — брюзгливо проговорил козел. — Ну что ж, мне, как всегда. Ваших лучших обжаренных зерен.

— Сию секунду, — снова поклонился бариста. — Не желаете ли пройти на ваше обычное место? Вас немедленно обслужат.

«Обычное место» профессора оказалось прямо напротив моего, и я могла совершенно беспрепятственно наблюдать, как профессору Матвею Вениаминовичу принесли блюдце с поджаренными зернами, которыми он тут же аппетитно захрустел.

Я вздохнула и откусила от последней печеньки-макароны — как, неужели последней?! Когда я успела приговорить две предыдущие?

Тщательно разжевав первую порцию, профессор замер. Затем повернул голову и внимательно посмотрел на меня желто-черным глазом. Я тоже торопливо оглядела себя, опасаясь, что нечаянно пролила кофе на лиф платья или посадила где-то пятно сливок. Чтобы скрыть неловкость, я сделала еще глоток кофе — и снова поразилась его странному вкусу, даже закашлялась.

— Сударыня, — сказал профессор тем же надменным тоном, — рискуя прослыть грубияном, все же спрошу — почему только у вас одной кофе кофе практически не тронут?

— Н-ну… — пробормотала я. Почему-то мне не пришло в голову, что можно ограничиться вежливой полуправдой. — Очень странный вкус, знаете ли.

— Да, — сказал профессор. — Странный вкус… Скажите, где я мог вас видеть, юная особа? Не связаны ли вы как-то с сыщиком Мурчаловым?

Я слегка покраснела: привыкнуть к тому, что все в городе, особенно генмоды, знают шефа, я уже успела, а вот к тому, что так же начинают узнавать и меня саму, еще нет.

— Я его помощница.

— Ну конечно, — кивнул профессор. — Анна Владимировна Ходокова, не так ли?

Удивленная тем, что он даже мое полное имя запомнил, я кивнула.

— Хм. По всей видимости, ваш наниматель сейчас в соседней гимназии по деликатному делу, так? Мое дело также деликатно и не терпит отлагательств, поэтому я хочу, чтобы вы немедленно извлекли его из пучин сладострастия и принесли сюда.

— Что?! — мне оставалось только хлопать глазами на такое нахальство.

— Что слышали! — козел (а сейчас у меня не поднимался язык назвать его как-то иначе) требовательно стукнул копытом по полу. — Речь идет о возможном преступлении века! По всему городу, — он сделал драматическую паузу, — продают поддельный кофе!

Глава 4. Контрафактный кофе — 2

Василий Васильевич, конечно, не обрадовался, когда его отвлекли от такого важного дела.

К счастью, он уже заканчивал. Когда я, слегка переживая, вернулась в спортзал и приблизилась к знакомой красной занавеске, он выходил оттуда, высоко подняв хвост. Сперва шеф был раздражен, но услышав, что в деле с кофе замешан козел Матвей Вениаминович, шеф тут же оживился.

— Он — важная шишка? — спросила я шефа, когда мы с ним вместе выходили из гимназии.

Точнее, я выходила, а шеф сидел у меня на руках.

— Как сказать… Он — преподаватель Медицинской академии, но еще и работает в Центральной больнице. Диагност милостью божьей. Если когда-нибудь серьезно заболеете, молитесь, чтобы он согласился взяться за ваш случай.