Золото Плевны

Правду он говорил или опять дразнил, так и осталось для меня загадкой.

— Погоди, пластун, я понял, ты ночью туда, — я ткнул пальцем за спину, — возьмите меня с собой.

— На кой?! — опешил казак, представляя себе такую обузу.

— На пушки свои посмотреть хочу, ну и папаху вернуть, чего имущество иноверцам оставлять. — В этот момент я сам себе не смог ответить, зачем мне это нужно. Память — дело хорошее, но если бы мне предложили, лезть ночью к туркам, я, безусловно, отказался. Чего это чёрт, меня за язык дёрнул. Хотя теперь, когда слово вслух произнесено, меня не остановят, ни господь Бог, ни воинский начальник.

— Гриц, возьмём поручика? — заулыбался казак в усы, кивая напарнику. Одетый в коричневую черкеску, пыльный и с темный кожей, как земля вокруг, воин не сразу среагировал на слова друга.

— Гриц? Что там у тебя?

Долговязый жилистый мужик, от которого скрытая сила исходила мощным потоком, как раз в очередной раз отпихивал руку Прохора. Хмуро глянул в нашу сторону, сердито брови сводя на переносице:

— Микола, та кажи ты ему… Шо за скаженный дид! — кажется, казак начинал сердиться и заводиться. — Поручика? Та возьмем, не хай попробуе тещиных блинов!

Николай повернулся к Прохору. Потрепал старика по гимнастерке, пыль выбивая:

— Дядька, та чего вы человика истязаете, ему проще до Стамбула и обратно сбегать, чем объяснить, что барин ваш, удачно у меня шапку купил и того…ну…это… не возьмём мы у тебя ничего. В расчете мы. Полном. — Казак сделал паузу и уже добавил мне. — Всё пора, по первой темноте к большому камню, тому, ну знаешь, подходи, только тихо. И чтоб ничего белого. — Он тряхнул светло русым чубом. — Разумеешь?

— А красное можно? — на всякий случай спросил я.

— Червоне, ночью як чёрное. — Пластун присвистнул. — Можно, а что у тебя красное?

— Оторочка мундира. — Я не врал — была кайма.

— Шуткуешь, трошки? — Микола подмигнул. — Це, гарно. Мундирчик худой оденьте — на животе придётся поползать.

— Николай, ещё вопрос. На каком языке вы говорите?

— Язык обыкновенный, человечий. Все понимают и русские и хохлы и сербы и черкесы, ну до побачинья.

Казаки через десяток метров скрылись за кустарником. И так ловко, что ветки перестав дрожать, быстро застыли неподвижно, словно и не пропускали через себе никого.

— Теперь Прохор, доложи, сколько наших вышло и, где они.

Старик вытянулся, понимая торжественность момента.

— Тут недалеко, возле ручейка, в порядок себя приводят, шестьдесят четыре души.

Из сотни. Совсем неплохо. На душе стало радостнее.

— Старший фейерверкер сказал, если вы вырветесь, пойдём строем, под вашей командой. С песней. Мол, артиллеристы не дикобразы турецкие, и сейчас все чистят к вашему приходу, чтоб выглядеть, как новые пятиалтынные.

— Пошли, тогда, покажешь, а по пути про перстень расскажешь. Где добыл, каким способом.

— Господь с вами, батюшка Иван Матвеевич, маменька ваша в дорогу дала, с наказом, беречь пуще глаза. В самую тяжёлую минуту, пустить в дело… — он потрогал холщёвый мешочек, висевший на шее. Я‑то думал ладанка, или щепоть родной земли.

— Давай так, если целыми выберемся отсюда, оставишь его себе.

— Спасибо, Иван Матвеевич. — Прохор осенил себя крестом. — Только правильно будет вашей матушке вернуть. Вещица дорогая, фамильная, должна в семье остаться.

Тут я понял, почему матушка доверила ему, а не мне. Давно проспорил бы или в карты поставил. Всё теряет ценность, если завтра убьют молодым. Даже фамильные графские перстни. Заметив, что старый солдат стал задыхаться, предложил, как бы между прочим:

— Присядем, револьвер почистить нужно, вон и камни удобные.

На удивление, оружие турецкого офицера содержалось в полном порядке. Его Смит–Вессон украшен костяными щёчками с изображением полумесяца. У меня же были простые чёрные деревянные с насечкой. Это что ж, британцы специально для турок–мусульман оружие изготавливают?! Ну, эти за пару фунтов, мать родную продадут. Пока я драил револьверный ствол, Прохор полировал турецкую шашку.

— Богатая сабля, важного офицера вы, батюшка, зарубили. — Прохор даже заикал от восхищения и от охватившего волнения. — Всем на зависть!

— Не думаю. Чего важному в первых рядах делать, хотя, захватив русскую батарею, слава в армии обеспечена. Славу и уважение за деньги не купишь. Только это, старик, не сабля, а шашка, видишь — гарды нет.

— Так, пальцы без защиты. — Старик хмыкнул, вертя оружие.

— Зато, направление удара можно в любую сторону менять.

— Узор, то какой, погляди, золотом отделана.

Действительно, внимательно рассмотрев, я, по–настоящему оценил свой трофей. Золото по серебру, серебром по золоту. Искусная мусульманская инкрустация. Такой и воевать жалко. Генеральская шашка!

Прохор словно услышал мои мысли. Заохал, засопел, заважничал:

— Теперь, Иван Матвеевич, придётся шибче в генеральское достоинство входить. На зависть всем! А какой жених будет! Первый в округе. Да о такой партии князья мечтают, желая своих дочек пристроить.

— Жених, — хмыкнул я, — «Князья»! Разве, что грузинские. Скажешь тоже Прохор! Да мне бы Анну на сабле получить! Пора уже кресты носить.

— «Клюкву»* то? Тоже мне крест, ее в армии почитай все офицеры носят. Вам, Иван Матвеевич, за подвиги ваши Георгия пожалуют, помяните мое слово. О то крест, так крест! — Старик вытаращил глаза и развел руки, показывая какой крест. Выходило больше, чем на грудь. Я вздохнул:

— Лишь бы не на могилу. Не посмертно.

— Типун тебе на язык, барин! — загорячился Прохор и сплюнул три раза через правое плечо. — Слышала бы матушка!

Дальше была встреча со своими канонирами, марш батареи к штабной палатке, доклад генералу. Командир улыбался и промаргивал стариковскую слезу. Троекратное «ура», объятья штабных и друзей. И наконец, беседа с генералом под коньяк, в приватной беседе, без посторонних глаз и ушей адъютантов. Красноречие куда–то подевалось, не мог двух слов грамотно связать, робел, но потом, видя одобрение в чужих глазах слова потекли сами собой. В неформальной обстановке, доложил генералу свою задумку: вместе с пластунами сделать ночную вылазку на позицию батареи. Лично оценить, так сказать.

— Не горячитесь ли вы, Иван Матвеевич, может, стоит отдохнуть? — Генерал медленно постучал тонким карандашом по трофейной карте.

— Нельзя терять времени Сименон Апполинарьевич! — бодро начал я, — орудия завтра утащат, если уже не озаботились. Придется тогда, сразу сюда возвращаться ни с чем. А хочется ответить! Аж зубы сводит! — Коньяк меня горячил.

— Характер, у Вас, как у покойного батюшки, храни Господь его душу, знавал, я, его, тоже огонь и пламень был! Дружили мы юнкерами!

— Дозволяете рискнуть?

— Не дозволяю, а приказываю! — Сверкнул глазами командир. — В нашем положении, славная сатисфакция отходу в горы, будет. Сорвёте подготовку турок к штурму, честь вам и хвала. Несколько дней нам продержаться нужно. Генерал Драгомилов на выручку идёт. Ступайте, голубчик. Готовьтесь. Военная история пишется генералами, а исполняется поручиками. Получится — вся слава мудрому генералу, нет — какой — то поручик оплошал.

Вернулся к своим, построил, рассказал задумку, кликнул охотников. Откликнулись все. Даже не ожидал такого. Почувствовал в этот момент единение. Растрогался, но недолго ходил вдоль шеренги.

Отобрал из охотников три десятка, объяснил задачу, договорились о сигналах. Взводный фейерверкер разбил команду на десятки. Десяток на орудие. Маловато, но нам только замки поставить и выстрелить один–два раза, а дальше как Бог даст.

Когда голубиным крылом сумерки стали размывать детали, скрытно тремя группами, стали спускаться к подножью горы. Пластуны уже лежали у знакомого валуна, негромко перешептываясь о своем.

Николай поведал, что казаки собирались делать. План прост оказался.

— Своих убитых турки забрали и похоронили, русских хоронить будут завтра, а ночью, как у них водиться, наведаются мародёры.

Вот на них и решили поохотиться казаки. У каждого свои трофеи. Казак снова посмеивался в усы. Только на сей раз недобро. Я рассказал им свой план.

— Что, если турок забрал ваш огневой припас? — Казак хитро прищурился.

— Солдат верну назад.

— Расскажи, где он должен быть.

— Я с вами пойду, сам всё осмотрю и решение приму.

— Гриц, мы мороковали*, чёго запалить, чтоб турок всю ночь побегал, а офицер им шершня в портки хочет запустить, нужно подмогнуть. Поручик, сзади будешь держаться, шагах в тридцати. Как дважды филином прокричу вот так, — он угукнул, — тихо не спеша двигай к пушкам. Своим — то, как сигнал дашь?

— А, ты три раза угукнешь. — Я пожал плечом, потому что больше ничего в голову не приходило.

— Смел, ты, поручик, а без пластунов обойтись не можешь? — Казак заулыбался.

— На вас только и надежда. Господину генерал — лейтенанту так и доложил.

Понравились слова мои казаку. Блеснули глаза в полумраке. За шутил сразу, разыгрывая действие:

— Грицко! Слышь, генерал хочет дочку за тебя отдать, без сватовства. С цыцками, як кавуны.

— Це, ему за место медали! — оценил шутку кто–то из пластунов.

— Да шо медали? Креста! — отозвался другой.

— Та, не хай, — согласился, подумав, серьезный Грицко. Застыл, как та каменюка, не шелохнется. — Дюже люблю кавуны*.

Казаки тихо прыснули, давя смешки.

Лежали тихо. Земля медленно остывала. Большой шар луны светил ясно, как люстра. Воздух свежел, гонимый легким ветерком, принося из лагерей запах пищи, немытых тел и свежих ран. Как только звонкие трели сверчков стали оркестром раздаваться со всех сторон, тронулись. Пластуны бесшумно снялись. За ними я, напоследок сжимая локоть вахмистра — не подведи служивый — тебе вести отряды, у меня другая цель — найти огненный запас. Верный Прохор рядом, старается, как может и не пыхтит, словно в молодость свою вернулся. Под ногами земля волнуется, как у пьяного — зашкаливает азарт в алой бурлящей крови. Залегли и поползли, прислушиваясь к каждому звуку. Непривычно. Прохор сразу сдал сопел как паровоз на Царско–сельской железной дороге. Как там пластуны? Работают с мародерами? А может в засаду попали? Не слышно и не видно. Я не мог найти себе места. Слушал землю, припав к ней ухом. Слушал звуки вокруг. Смотрел, как на луну летают стрелами летучие мыши. И все–таки пропустил филина, а Прохор — нет. Старик первым услышав, дернулся всем телом, повернулся ко мне, делая страшные глаза, закивал в сторону позиции. Пора.

Тела моих павших солдат, лежали тёмными горками, там, где застал их смертельный час. Показал Прохору, чтоб оставался на месте, пополз к орудиям. Заметив неясное шевеление, пополз туда, достал Смит–Вессон. Сердце бешено заколотилось от предчувствия. Мародеры! Сорвут задумку. Не уж то просочились мимо пластунов. Однако обошлось: один из пластунов, снимал с убитого турка мундир. Не отвлекаясь, показал мне рукой, верное направление. Я и сам, различал тёмную махину пушки. Пополз туда, где должны лежать снаряды. При неудачном штурме Плевны, я не сталкивался с турецкими пушками, заряжаемые с казённой части. На это и был мой расчёт. И он оправдался. Посчитав наши снаряды бесполезными для себя, их не тронули. Латунные поросята лежали там, где мы их положили.

Теперь нужно посмотреть, где неприятель. Возле бруствера, возились расплывчатые тени. Это, что–то мастерили пластуны, хитрые на выдумки всякие.

Турецкие шатры, находились там, откуда они утром начинали атаку. Костры, прекрасно давали возможность определить дальность.

Но, она нам и не нужна особенная точность. Пальнём шрапнелью пару раз и назад.

Поймав за рукав одного из ночных охотников, зашептал в ухо:

— Господин пластун, дай сигнал.

Тот сложил хитро ладони:

— Угуу — Угу.

Теперь пластун шептал мне,

— Как готовы будете, за три хвилины* гукни мне.

— Ничего не понял.

— Мыкола з Варавой там, — махнул в сторону турок. — Подарунки готовят.

— Сюрпризы, понятно, — а…, дошло до меня. Перед залпом сигнал своим подать нужно. Они где — то между лагерем и нами.

— Добре.

Пластун на мгновенье блеснул полоской зубов, мол оценил моё знание их тарабарского языка.

Три тёмных облака приближались к огневой. Не бесшумно, но по мне, чрезвычайно осторожно.

Глаза у всех привыкли к темноте, да и на своих позициях канониры и с закрытыми глазами ориентировались отлично. Сердце застучало возле горла, как сумасшедшее. Замки установлены. Углы возвышения выставлены.

— Давай сигнал, — уже вполголоса, скомандовал пластуну.

Заклекотал казак ночной птицей. Несколько томительных минут — две тени проскользнули над бруствером.

— Ну, поручик, опять расходятся наши дорожки, сейчас чучела выставим, чтоб турки остереглись сразу сюда лезть. Нехай постреляють трошки.

— Что вы за подарунки делали? — Решил я сделать приятное казаку, вворачивая для того родное словечко.

— Гати ставили. Колышек заострённый вкопаешь, через три шага ещё один, или штык. Побежит турок, споткнётся на первом, упадёт на второй, если не насмерть, всё равно не воин.

— Хитро. — Оценил я. Николай хмыкнул — чего тут хитрого.

— Мы в плавнях* на кабанов гатями охотимся, — сказал он. — Кабан чует опасность, но гати не дают ему сойти с тропы.

Старший фейерверкер доложил о готовности орудий.

— Шрапнелью*, трубка два. Веер вправо, три.

Таиться больше не имело смысла.

— Батарея по басурманам, пли!

Три трёхметровых факела, рванулись к турецким шатрам.

— Шрапнельным, трубка один. Веер вправо два.

Веер — это значит, крайнее орудие ставит два деления, среднее два с половиной, следующие три. Шрапнельная граната взрывается в воздухе, осыпая противника сотнями винтовочных пуль.

— Батарея, пли!