Долгое прощание

– Я оглянулся и удивился, что она заметила его. На табуретке возле двери сидел худой смуглый тип.

– Это Чик Агостино, – ответил я. – Он телохранитель одного азартного игрока по фамилии Менендец. Идемте пощекочем его!

– Вы в самом деле напились, – заметила Линда и пошла к двери.

Я следовал за ней. Парень на табурете отвернулся и не глядел на нас. Я подошел к нему сзади и быстро схватил его под мышки. Наверно, я действительно выпил лишнего. Чик обернулся и слез с табуретки.

– Прекрати, бэби! – зашипел он.

Уголком глаза я заметил, что Линда остановилась около двери.

– Без оружия, мистер Агостино? Какое легкомыслие! Ведь уже стемнело.

– Чтоб вам обмочиться!

– Ну, зачем так? Вы взяли это выражение из модного романа.

Лицо его искривилось. Я покинул его и последовал за Линдой. Седой негр-шофер стоял у входа и болтал с парнишкой, дежурившим на стоянке. Шофер приложил пальцы к фуражке, отошел и вернулся на шикарном «кадиллаке». Он открыл дверцу, и Линда села. Шофер закрыл дверцу, словно крышку шкатулки с драгоценностями, затем обошел машину и сел на водительское место.

Линда опустила окно и, посмеиваясь, смотрела на меня.

– Спокойной ночи, мистер Марлоу. Мы мило провели время, не правда ли?

– Мы здорово поцапались.

– Лучше скажите, что вы, и больше всего с самим собой.

– Да, это часто бывает. Спокойной ночи, миссис Лоринг! Вы далеко живете?

– Я живу в Айдл-Валлей, на другом конце озера. Мой муж врач.

– Вы случайно не знакомы с супругами Эд?

Линда нахмурилась.

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Они единственные, кого я знаю в Айдл-Валлей.

– Ах, вот что. Итак, еще раз спокойной ночи, мистер Марлоу!

Линда откинулась на сиденье, «кадиллак» заворчал и вскоре влился в поток уличного движения.

Повернувшись, я чуть было не столкнулся с Чиком.

– Кто эта кукла? – сыронизировал он.

– Она совсем не из вашего круга знакомых, – ответил я.

– Ну хорошо, хитрец. У меня записан номер ее машины. Менди всегда любит узнавать такие мелочи.

Распахнулась дверца подъехавшей машины, и мужчина ростом в два метра десять и шириной в метр двадцать выскочил из нее, взглянул на Чика, шагнул к нему и схватил его за горло.

– Сколько раз я должен повторять этой грязной кочерге, чтобы она не околачивалась там, где я ем! – возмутился он.

Он потряс Чика и притиснул его к стене дома. Тот сжался и закашлялся.

– В следующий раз, – пригрозил разозленный гигант, – я тебя так отделаю, что ты запомнишь на всю жизнь.

Чик потряс головой и не сказал ни слова. Гигант испытующе посмотрел на меня и усмехнулся.

– Прекрасный день, – заметил он и вошел в бар.

Я смотрел, как Чик выпрямился и отчасти вернул себе прежний вид.

– Кто этот ваш товарищ? – спросил я.

– Большой Вилли Магун, – ответил Чик глухим голосом. – Гений из криминальной полиции. Ведет себя, как бешеная собака.

– Думаете, он этого не сознает? – вежливо спросил я.

Чик посмотрел на меня пустыми глазами и отошел. Я взял со стоянки свою машину и поехал домой. В Голливуде все может случиться, абсолютно все.

Глава 22

Низкий «ягуар» обогнал меня и замедлил ход, чтобы я не ехал в облаке гравийной пыли по запущенному километровому участку дороги перед самым Айдл-Валлей. Видимо, этот участок решили оставить в таком виде для устрашения воскресных лихачей, привыкших носиться по автострадам. Я успел заметить платок на голове и солнечные очки. Она сделала мне рукой небрежный жест. Потом пыль улеглась и осела на дороге белым слоем, которым были покрыты и кусты, и высушенная солнцем трава. Здесь рос хлопчатник, но эвкалиптов не было. Затем появилась плотная группа Каролинских тополей, отгораживающая белый дом от дороги. Потом я увидел девушку, ведущую лошадь по обочине. На ней были брюки и яркая блузка. Лошадь была разгоряченная, но не в пене, и девушка что-то спокойно говорила ей. За оградой садовник бензокосилкой скашивал высокую, колышущуюся от ветра траву, росшую до веранды здания в колониальном стиле.

Потом все это осталось позади и показалось сверкающее озеро, светлое и теплое. Я стал поглядывать на номера домов. Дом Эдов я видел только один раз, и то в темноте. Он был не так велик, как казался ночью. На подъездной дороге стояло много машин, я поставил свою в стороне на улице и пошел в дом.

Слуга-мексиканец в белом пиджаке открыл мне дверь. Это был стройный юноша приятной наружности. Пиджак сидел на нем превосходно, и, похоже, этот мексиканец получал полсотни в неделю, не утруждая себя тяжелой работой.

– Добрый день, сеньор, – сказал он по-испански и, усмехнувшись, добавил: – Ваше имя, будьте любезны?

– Марлоу, – ответил я. – Чего вы прикидываетесь, Канди? Мы же с вами разговаривали по телефону, разве не помните?

Он ухмыльнулся, и я вошел. Там была коктейль-парти, и, как всегда, гости громко разговаривали, не слушая друг друга. Все вцепились в горшок с пойлом, с блестящими глазами, раскрасневшиеся или бледные и более или менее потные, смотря по количеству выпитого и стойкости к спиртному.

Словно из-под земли возле меня появилась Эйлин Эд. На ней было нечто голубое, которое ей совсем не шло. Она держала в руке бокал, но он, видимо, был всего лишь реквизитом.

– Я рада, что вы смогли прийти, – сказала она приветливо и серьезно. – Роджер хотел поговорить с вами, он в своем кабинете. Работает. Роджер терпеть не может коктейль-парти.

– Работает во время такого спектакля?

Это ему ничуть не мешает, Канди принесет вам что-нибудь выпить. Или, может быть, вы предпочтете пойти к бару?..

– Так я и сделаю, – сказал я. – Я очень сожалею о том, что случилось тогда вечером.

Эйлин засмеялась.

– Вы уже прощены. Не стоит об этом говорить.

С улыбкой на лице она кивнула и исчезла. Я увидел бар в углу возле большой двери на веранду, открывающейся в обе стороны. Когда я подходил к бару, стараясь никого не задеть, кто-то назвал мое имя.

– А, мистер Марлоу!

Я повернулся и увидел Линду Лоринг. Она сидела на софе рядом с чопорным мужчиной в очках без оправы и с острой бородкой, которая казалась просто темным пятном на подбородке. Линда со скучающим видом держала в руке бокал. Мужчина сидел, скрестив руки, и молчал. Лицо у него было злое.

Я подошел к ним. Линда улыбнулась и подала мне руку.

– Мой муж доктор Эдвард Лоринг – мистер Филип Марлоу.

Мужчина с бородкой коротко взглянул на меня и еще короче кивнул. Похоже, он сохранял свою энергию для более важных дел.

– Эдвард очень устал, – заметила Линда. – Он всегда усталый.

– Врачи часто устают, – согласился я. – Разрешите принести вам что-нибудь выпить, миссис Лоринг. А вам, доктор?

– Ей уже достаточно, – сказал муж, не глядя ни на нее, ни на меня. – А я не пью. Чем больше я вижу пьющих людей, тем больше радуюсь тому, что не пью.

– Обреченный на вечные времена… – мечтательно сказала Линда.

Лоринг отвернулся. Я пошел к бару. В обществе мужа Линда казалась совсем другой. Ее голос был суше, в лице появилось что-то ироническое, чего я не видел, даже когда она сердилась.

За баром стоял Канди. Он спросил, что я хочу выпить.

– Сейчас ничего. Мистер Эд хотел со мной поговорить.

– Очень жаль, сеньор, но у него много работы, – ответил он по-испански.

У меня создалось впечатление, что с Канди трудно будет поладить. Я молча посмотрел на него, и он добавил:

– Но я пойду посмотрю, сеньор. Один момент, сеньор.

Он быстро прошмыгнул через толпу и в мгновение ока вернулся.

– Все в порядке, дружище, идем! – сказал он, довольный.

Он провел меня по дому к кабинету Роджера и открыл дверь. Когда я вошел туда, он закрыл дверь, и шум сразу стих. Я оказался в угловой комнате, большой, прохладной и тихой, с дверью на веранду и вентилятором в углу у окна. Я увидел из окна озеро, потом Роджера, лежащего на длинной кожаной кушетке цвета охры. На большом письменном столе из белого дерева стояла пишущая машинка, а возле нее стопа желтой бумаги.

– Как мило, что вы пришли, Марлоу, – вяло сказал Роджер, – Присаживайтесь. Что-нибудь выпили?

– Нет еще.

Я сел и посмотрел на Роджера. Он все еще был бледный и вялый.

– Как двигается работа? – спросил я.

– Очень хорошо, только я быстро устаю. Плохо, что последствия четырехдневного пьянства так медленно проходят. Часто после этого работа у меня особенно спорится. Когда у писателя голова полна мыслей, ему нужно спешить. Конечно, если эти мысли куда-нибудь годятся. И тогда работа дается легко. Только так и работает писатель, и все, что говорят и пишут об этом, – просто глупая болтовня.

– Возможно, это зависит от писателя, – заметил я. – У Флобера дело нелегко шло на лад, но его вещи хороши.

– Прекрасно, – сказал Роджер, садясь на кушетку. – Итак, вы читали Флобера, стало быть, вы интеллектуал, критик и литературный эксперт. – Он почесал лоб. – У меня дело хорошо двигается, и я не хочу видеть людей с бокалами в руках. Я должен идти к этим обезьянам и делать приветливое лицо. Они отлично знают, что я алкоголик, и недоумевают, почему я сбежал из дома. Слабоумные весельчаки будут говорить избитые фразы, которые знают десятилетние дети. Если бы я имел десятилетнего сына, от чего бог меня избавил, мальчик спросил бы меня: «Отчего ты, папа, убегаешь из дома, когда напиваешься?»

– Насколько я слышал, это стало происходить только в последнее время, – сказал я.

– Да, теперь это протекает тяжелее, но меня все сильнее тянет к бутылке. Когда я был помоложе, за это не приходилось так тяжело расплачиваться.

Я откинулся назад и закурил сигарету.

– О чем вы хотели со мной поговорить?

– Как вы думаете, почему я сбегаю из дома, Марлоу?

– Не имею понятия. Для этого могут быть разные причины. Каждому человеку от чего-нибудь хочется убежать.

– Но не каждый напивается. Вот вам, например, от чего хотелось бы убежать? От нечистой совести или от сознания, что вы только маленький человек и занимаетесь пустяковыми делами?

– Понятно, – сказал я, – Вам просто нужен человек, которого вы могли бы обидеть. Я в этом отношении стойкий, дорогой мой. Валяйте, я скажу, когда будет обидно.

Роджер усмехнулся и почесал густые вьющиеся волосы, потом ткнул себя в грудь указательным пальцем.

– Вот перед вами маленький человек с пустяковыми делами, Марлоу. Все писатели сволочи, а я сверхсволочь. Я написал двенадцать бестселлеров и, если испишу вот эту груду бумаги, что лежит на столе, то, вероятно, закончу тринадцатый. И ни один из них ломаного гроша не стоит. Я имею прекрасный дом в районе, где живут миллионеры. У меня очаровательная жена, которая меня любит, и я сам люблю себя больше всего на свете. Я эгоист, литературная проститутка или сутенер – как вам больше нравится – и вместе с тем круглый нуль. Итак, можете для меня сделать что-нибудь?

– Что именно?

– Почему вы не разозлились?

– А почему я должен разозлиться? Я просто слушал, как вы сами на себя наговаривали. Это скучно, но меня не обижало.

Роджер рассмеялся.

– Вы мне нравитесь. Давайте выпьем!

– Не здесь, дорогой мой, и не с вами вдвоем. Мне совсем не хочется смотреть, как вы будете пить первую рюмку. Остановить вас никто не сможет, да, наверно, и не стоит пытаться, но я не желаю помогать вам в этом.

Роджер встал.

– Нам и не нужно здесь пить. Пойдем посмотрим на избранную публику, на людей того сорта, которые будут вашими знакомыми, если вы станете зарабатывать кучу грязных денег и жить там, где живут они.

– Послушайте, бросьте вы это! – сказал я. – Поймите, они ничем не отличаются от других людей.

– Да, – проговорил он сдавленным голосом. – Но они должны отличаться, иначе на что они годятся? Это ведь сливки общества, но они не лучше шоферов грузовиков, наполняющих желудки дешевым виски. Даже хуже их!

– Оставьте это, – повторил я, – Если вы хотите напиться, то напивайтесь. Но вы не принадлежите к людям, которые могут напиваться, не обращаясь к врачам вроде этого Веррингера, и сталкивают своих жен с лестниц!

– Верно, – тихо сказал он. – Давайте, дорогой мой, произведем опыт. Не согласитесь ли вы некоторое время пожить у нас? Ваше присутствие будет мне очень полезно.

– Не нахожу в этом смысла.