Тризна безумия

Он крепко задумался, а потом поинтересовался:

— И во сколько же это мне станет?

Мы улыбнулись. Все, за исключением него, словно бы пытающегося сохранить неподвижность своего лица; он стоял, равнодушный и безучастный, и старался сдерживать то, что клокотало в его крови и что следовало непременно остановить, дабы оно не смогло вырваться наружу. Он страшился того, что мускулатура его лица как-то особенно сократится и сказанное им неверно истолкуют.

При желании во всем этом можно отыскать даже что-то смешное. Но, должен признаться, впервые мне нет до этого никакого дела, ибо я убежден, что существует по крайней мере один человек, который прочтет написанное мною, не выказав и тени улыбки.

ТОТ, У КОГО СВОЯ ЛАВКА

Несколько дней тому назад один из моих коллег по перу поведал мне, что в городе можно без труда отыскать целую массу материала, представляющего интерес для пишущей братии. Если его послушать, то куда только ни кинь взгляд — повсюду тебя ожидают готовые сюжеты, позволяющие написать пьесу. Так, он изложил мне историю некой женщины, ежедневно взгромождающей на плиту для кипячения с полдесятка среднего размера камней. Цель, которую она преследует, заключается в том, чтобы не дать своим соседям заподозрить, что случаются такие дни, когда ей и в кастрюлю-то положить нечего. По словам осведомленных людей, эта симулянтка до такой степени вжилась в роль, что буквально одержима ею, вследствие чего на протяжении нескольких последних лет употребляет в пищу только свое безудержное воображение. Есть свидетельства, что эта женщина отвергает все, что хоть как-то может сойти за питательные вещества. Более того, дважды в день она появляется во дворе своего дома, присаживается к столу и на глазах у соседей с аппетитом похлебывает здоровенной ложкой свой суп из камней, начисто лишенный всякого вкуса. Если только допустить, что в рассказах подобного рода присутствует хотя бы малая доля истины, то придется признать, что эта женщина обрела благословение свыше и сыта лишь Духом Святым, предоставляющим ей прекрасную возможность пропагандировать несказанную питательную ценность камней, прошедших кипячение.

Пришлось мне услышать и о презанятных субъектах, среди которых моим вниманием более всего завладел увиденный мною лично бесфамильный человечек, которого повсеместно прозывали доном Тересфоро и который уже шестнадцать лет кряду является хозяином одного магазинчика, в котором кроме покрытых пылью прилавков и пустых полок совсем ничего нет. Получается, что вышеозначенный дон Тересфоро добрую половину своей жизни заправляет магазином, где ровным счетом ничегошеньки не продается.

Я специально навестил сегодня дона Тересфоро и застал его восседающим на ветхом кожаном табурете, помещавшемся в дверном проеме и прислоненном прямо к косяку. С головой, клонящейся к груди, он через силу, еле-еле шевелил своей шляпой, отгоняя наседающих на него мух, вне всякого сомнения пытавшихся нарушить немощное и дремотное течение его времени и, несмотря на это, представлявших собою его единственную клиентуру.

Заведение дона Тересфоро располагается в прекрасном месте — оно стоит прямо на углу главной и наиболее людной площади города. За подобное помещение любой пронырливый иностранец не задумываясь выложил бы любые деньги. Ручаюсь, что дону Тересфоро неоднократно делали заманчивые предложения относительно принадлежащего ему заведения. Ни одно из этих предложений он даже вниманием не удостоил. Так и получилось, что дон Тересфоро неизменно пребывал на своем месте, на своем непоколебимом кожаном табурете, и заправлял делами в несуществующей лавке, покуда вокруг него стремительно разрастался и процветал город и один за другим возникали все новые и новые магазины.

Занятно, что у этого человека во всем городе не сыскать никого из родственников. Никто не в состоянии даже вспомнить хоть кого-нибудь из членов его семьи. Имеется целый ряд версий касательно появления дона Тересфоро и его происхождения. Наиболее достоверная из них — хотя, увы, и наименее занимательная — заключается в следующем: дон Тересфоро (впрочем, поручиться за подлинность этого имени тоже никак нельзя) прибыл в город около сорока лет тому назад, будучи еще подростком, и установил свой лоток прямо на углу центральной площади. С этого самого лотка он торговал разными безделушками. Пару лет спустя он уже сумел обзавестись помещением (выхлопотав для этого все до одной законные бумаги и разрешения), в котором и устроил свой магазинчик. В конечном счете заведение заключалось в виде пустого прилавка наряду с двумя столь же пустыми шкафами, поскольку последнюю из своих безделушек дон Тересфоро продал еще шестнадцать лет тому назад, причем дешевле, чем по закупочной цене.

Ну а все прочее ни для кого в городе не является загадкой. Дон Тересфоро неизменно отворяет двери своего магазинчика в семь часов утра, чтобы затворить их в полдень. Однако в два часа дня он вновь их отворяет и держит их таковыми вплоть до шести часов вечера. В воскресные и праздничные дни его заведение не работает. Чем же именно занимается дон Тересфоро во все остальное время — никому не ведомо, как, впрочем, и то, где он изыскивает средства к существованию. Собственно, именно последняя загадка и заставляет весь городок терзать себя вопросом: «Ну и на что же он живет?!» Ответ на этот вопрос не в меньшей степени загадочен и даже заставляет бежать мурашки по коже: «На доходы от своей лавки».

САМАЯ КОРОТЕНЬКАЯ СКАЗКА В МИРЕ

Полагаю, что для сотрудников авиалинии все это давно в порядке вещей, но у меня подобная ситуация вызвала неподдельный интерес. В самолете вместе с нами путешествует ребенок. Безусловно, стюардесса бдительно его опекает, да и соседи по самолету тут как тут. На шее у ребенка висит здоровенная картонная табличка, на которой фигурирует пункт назначения — Медельин. И все-таки невзирая на то, что для ребенка приобретен полноценный билет, невзирая на то, что он летит, находясь с нами в одном салоне, я никак не могу отогнать от себя мысль, что на самом деле он путешествует в качестве багажа. Весьма ценного, хрупкого и смертного, но, тем не менее, — лишь багажа, едва ли чем отличающегося от, скажем, ящика с посудой. Ну а то, что его усадили среди других пассажиров, означает лишь то, что в контракте на перевозку содержится пункт, согласно которому авиакомпания возлагает на себя все бремя забот об этом грузе, как то: поить его кока-колой, одарять улыбками смешливой стюардессы, не отходящей от него ни на шаг и постоянно поправляющей висящую на его шее табличку, как будто бы это галстук-бабочка необычайных размеров.

Если судить по лицу ребенка и по его поведению, а также по тому, как он взирает через иллюминатор на облака и землю, становится очевидным, что данный перелет — наверняка первый в его жизни — отнюдь не рождает в нем неизбывных переживаний и эмоций. Его просто-напросто переправляют авиапочтой в виде багажа, предназначенного какому-то предприятию в Медельине, и нужно отдать должное — у него хватает достоинства и самообладания играть возложенную на него роль максимально серьезно. И даже в том случае, если бы это дитя было в несколько раз очаровательнее и если бы оно исправно посещало школу и получало высшие баллы за контрольные работы по арифметике — я не думаю, что был бы в состоянии когда-либо отнестись к нему иначе чем к чемодану. То обстоятельство, что данный чемодан обладает способностью смеяться, говорить и поглощать кока-колу, безусловно, возбуждает дополнительный интерес, однако не в силах нарушить уже вполне сложившийся образ.

Пассажирам предлагаются утренние газеты. В одной из них я встречаю заметку агентства «Юнайтед Пресс», заставляющую меня тотчас позабыть о мальчике-чемодане. Я дословно привожу здесь прочитанную мною заметку и убежден, что эта «самая коротенькая сказка в мире», — шедевр. Итак:

«Мэри-Джо, двух лет от роду, вынуждена учиться жить заново — в полной темноте. Ее родителям, мистеру и миссис Мэй, пришлось делать выбор между смертью девочки и ее пожизненной слепотой.

Крохотной Мэри-Джо хирурги клиники Майо удалили сразу оба глаза, после вынесенного консилиумом из шести наиболее значительных специалистов окончательного диагноза

- злокачественная опухоль сетчатки обоих глаз. Четыре дня спустя после операции девочка пожаловалась:

— Мама, мамочка, я не могу проснуться... Я не могу до конца проснуться».

РОЯЛЬ

Не исключено, что Рамон уже молвил неко гда: рояль — это мебель, вырядившаяся во фрак. Даже если он и не говорил, то ему следовало бы так сказать, дабы воздать по заслугам этому изумительному инструменту, являющемуся в первую очередь образцом архитектурного со вершенства.

Инструменты, равно как и люди, занимают разные ступени социальной лестницы. Поэтому между примитивным тимпаном и шарманкой, под которую залихватски гуляет по улицам вся нищая братия и которая подвигает эволюцию братии обезьяньей, существует разумная социальная дистанция. Покуда первый (то есть тимпан) по-прежнему пребывает в глухом и сумрачном веке ритма, второй (или лучше, вторая), подобно скрипке в руках незрячего, ступает вспять от цивилизации. Таков итог всей суммы деградировавших экспериментов, устраиваемых человеком с целью исследования ослепительной мелодической галактики.

Одним из наиболее бесправных представителей инструментального социума безусловно является аккордеон, растративший себя в густом чаду своего векового богемного бытия наряду с беспробудным пьянством. Аккордеон прямо-таки создан для кабака, беснующихся предместий и людской толпы. Это — настоящий бродяга, гуляка, покидающий мерзкую и зловонную улочку и замирающий подле дверей знатных домов, лишь бы только поглазеть на танцы.

Аккордеон появился на свет среди туманных пристаней, где и прибудет вовеки, окруженный затасканными и недужащими скрипками, повествующими всем прочим инструментам о некоем аристократическом роде, к которому они, судя по их словам, некогда имели честь принадлежать, но — увы! — вряд ли кто способен воспринять всерьез их струны, сотворенные из кишок бездумно умерщвленных котов и кошек.

Рояль же, в отличие от них, неизменно будет относиться к самым сливкам инструментального социума. Он чувствует себя в родной стихии среди шампанского и орхидей, там, где воздух напоен двусмысленным ароматом духов и где слова недосказаны, ибо остро отточенные ногти удушили их буквально в миге от признания.

Полагаю, что Рамон все-таки возвестил, что рояль неизменно облачен в праздничный туалет. Ничто не в силах соперничать с ним в уравновешенности, идеальном силуэте словно парящего в пустоте крыла ночной птицы, в действительности зиждущегося на четырех точеных опорах, хрупкость которых заключена в зыбком пределе меж свистом и бряцанием по клавишам.

Но вчера я повстречал рояль в некоем заведении где-то на самой окраине. Своим видом он походил на монарха, пребывающего в опале, или же на азартного игрока, брошенного из кресла игорного дома прямо на убогую скамью, предназначенную для бродяг, не уберегшихся от лап полиции.

Но даже там, в предместьях, он не утрачивает присущего ему достоинства аристократического инструмента, для которого куда как привычны веющие прохладой рассветы высшего общества. Тем не менее, вполне может сложится впечатление, что под безукоризненным сюртуком наверняка отыщется заплатка, которая сокрушит все величие франтоватых брюк.

С учетом всего вышесказанного единственное, что нам остается, — это коснуться наиболее чувствительных струн величавого столетнего старца хвалебной одой в газете, что я сейчас и исполнил.

ПРИЗРАКИ РАСКАТЫВАЮТ НА ВЕЛОСИПЕДАХ

В три часа ночи по городским улицам проносится на велосипеде загадочный человечек. Мне удалось встретиться с ним уже в самую первую ночь, как только я оказался в этом городке. Он летел, окруженный непостижимым фосфоресцирующим облаком, каковое я в первый момент счел эффектом, производимым некой особенно затейливой системой электрического освещения. Однако, на следующий день при помощи одного из постояльцев отеля все объяснилось:

— Между прочим, давешний велосипедист, с которым вы повстречались, на самом деле — мертвец.

И мне тотчас же рассказали диковинную историю о человеке, всю свою жизнь ездившем на велосипеде и, вероятно, благодаря той силе инерции, накопленной им за четыре десятка лет непрерывной езды, продолжающем крутить педали даже после своей кончины. В настоящее время он практически обладает статусом муниципального призрака. Герой местной богемы и любимец гуляющих в ночи, он не только давно никому не внушает страха, но и внушает толику спокойствия и самообладания одиноким женщинам, спозаранку поспешающим на первую мессу. Им гордится буквально весь городок, и не зря — ведь это же единственный в мире метафизический велосипедист!

Даже те, кому свойственно подвергать сомнению все происходящее, идут вразрез со своими правилами и единодушно признают, что загадочный человечек, встреченный мною прошлой ночью, является всамделишным призраком. Кое-кому из этих людей случалось знавать его еще при жизни. Это был крохотный, субтильный человечек, вдобавок обремененный семьей, состоящей из супруги и шестерых ребятишек. У него была маленькая механическая мастерская на городском рынке. Он трудился не покладая рук все дни напролет, а к семи часам вечера скрывался в своей каморке. Через год после того, как он стал сожительствовать с некой — ему под стать — боязливой и скрытной женщиной, у них появился первый ребенок, сын. А шесть лет спустя детей стало уже шестеро. Вот тогда-то и принялся наш человечек роптать на свою судьбу.

Говорят, что при появлении на свет Божий шестого по счету дитяти, человечек заявил: «Единственное, что может помочь в данной ситуации, — это велосипед». И прямо на следующий день он тщательно перебрал и восстановил в собственной мастерской свое транспортное средство о двух колесах и начал с загадочным видом рулить ночами по городу, своим упрямством и фанатичностью уподобляясь средневековому монаху, роющему себе могилу. Новое занятие оказалось скучноватым и неблагодарным; человечек уделял ему время на протяжении целых двадцати лет, до той самой студеной ночи, когда он забарабанил в дверь принадлежащего ему дома, а его супруга, выйдя на порог, обнаружила своего благоверного скончавшимся, однако так и не выпустившим из своих рук велосипедного руля. На тот момент младший из детей достиг уже двадцатилетнего возраста.

На следующую же ночь человечек стал призраком. Из надежных источников мне удалось узнать, что пару лет назад муниципалитет отверг предложение одного из своих членов, заключавшееся в том, чтобы присвоить призраку звание почетного ночного сторожа, — это могло бы принести городку хоть какую-то пользу от разъездов ночного велосипедиста. Предложение было отвергнуто сразу после выступления некого представителя местной оппозиции, категорически высказавшегося за то, что профанировать самое существование привидения назначением на должность государственного служащего явится по отношению к нему полным неуважением, а, возможно, и унизит его.

Поразмыслив обо всем как следует, я однажды высказал в отеле следующее:

— Вот если бы кто-то сумел убедить призрака принять участие в какой-либо велогонке, тот вне всяких сомнений удостоился бы первого места.

Должен признаться, что даже мне подобная идея представлялась весьма сомнительной. Следовало учесть хотя бы то обстоятельство, что из ряда вон выходящие, сверхъестественные способности призрака заведомо обеспечивают его несравненным преимуществом по отношению к любому, даже самому опытному и увенчанному титулами сопернику. Мое предложение немедля сочли неудачным, даже не вынося его на всеобщее обсуждение, — как и то, давнишнее, что было высказано в стенах муниципалитета. Один из присутствующих сказал мне напрямик:

— Да ни за что! Никогда! Ведь это был бы полный обман!

При этом проявляемый мною интерес к призраку пробудил у жителей городка неясные подозрения. Теперь меня зачастую вопрошают со зловещей и не сулящей ничего доброго интонацией:

— Ну, что еще новенького вы поведаете нам о нашем призраке?

У меня постепенно возникает ощущение, что в городке даже предпринимаются специальные меры, призванные воспрепятствовать моему личному общению с ночным велосипедистом и пресечь все мои попытки убедить того попробовать свои силы на велотреке или принять участие в шоссейных гонках.

Увы, я уже давно утратил всякий интерес к прежней своей идее. Метафизическому велосипедисту следует пребывать всю свою бессмертную жизнь именно там, где он сейчас и имеет место быть. Лучшее для него — это по-прежнему крутить педали и разъезжать по городу, питающему к нему лишь любовь и уважение, и более того: нуждающемуся в нем, хотя бы для того, чтобы призрак, творя задорную и скрипучую музыку колес и педалей, придал бы малую толику смысла удручающе бесполезным ночам этого наводящего скуку городка.