Подземная война

– Зачем его создавать? – перебил Осадчий. – Дураков в абвере нет, немцы понимали, что Одессу придется сдать. Ну, уничтожат несколько групп, и что? Да пусть всех бы партизан извели заодно с подпольем – неужели Красная Армия не взяла бы Одессу?

– Они все прекрасно понимали. Их операция – задел на будущее. Люди, внедренные в партизанское движение, легализуются, станут героями, получат почет и уважение, многие займут партийные и хозяйственные должности, войдут в элиту городского общества. Кто-то из них погибнет, кто-то сгинет, другие сбегут, четвертых провалят… Но их очень много – кто-нибудь останется, закрепится, пустит корни. А если учесть, что эти люди патологически ненавидят советскую власть – то это сила. Немцы вернутся, не вернутся – не суть. Умные головы понимают, что не вернутся, война будет проиграна. Но удастся договориться с союзниками: вот вам, мистеры, – безупречная агентурная сеть, готовая ко всему, лишь бы навредить коммунистам. Эта сеть может действовать долгие годы. А Одесса, между прочим, важный промышленный город-порт – нет нужды говорить про его значение?

– Мы все понимаем, товарищ майор, – сказал Казанцев. – А если Осадчий не понимает, это его проблемы. 9 апреля текущего года, когда наши войска вступали в Одессу, партизаны вышли из катакомб и ударили в спину фашистам. Румыны понесли серьезные потери. Но многие партизаны действовали, не имея плана, на чистом энтузиазме, за что и поплатились. Практически полностью погибли группы товарищей Кучеренко и Хрипуна. Кучеренко решил перекрыть дорогу автомобильной колонне, увлекся боем и не заметил, как противник оказался у него в тылу. Люди Хрипуна пошли обезвреживать батарею орудий, сдерживающих наше продвижение по Малой Арнаутской, и попали в западню, погиб весь отряд. На момент, когда фашистов вышибли из Одессы, в ней осталось двенадцать партизанских групп общим числом около трех сотен штыков. Это не регулярное войско. В группах сильно идейное понимание, но плохо с дисциплиной. Таковы уж особенности этих штатских. Мы составили полный список. – Казанцев развернул несколько мелко исписанных листов. – Две группы мы исключили – в них погибли командиры и комиссары, рядовой состав наполовину выбит, и очень много раненых. Трудно предположить, что ставленники абвера ради своих целей полезут под пули, чтобы умереть. Такое возможно, товарищ майор?

– Не думаю. Вечную жизнь им никто не обещал. Эти люди – отчаянные, рисковые, готовые на многое, чтобы нам насолить, но осознанно пойти на смерть… Вряд ли. Смысл не в выживших рядовых партизанах, из которых агенты длительного залегания, скажем прямо, так себе. Дело в руководящем составе – эти должны быть уважаемые люди с положением, которые в послевоенной Одессе наберут силу и авторитет.

– Тогда исключаем еще шесть групп, – развивал тему капитан. – Это следующие товарищи: Ракитенко, мой однофамилец Казанцев, Буров, Лизгун, Волгин и Гарпинский. Мой однофамилец – посланец Объединенного штаба партизанских отрядов. Был заброшен в 1942 году с целью создания мощного узла сопротивления в оккупированной Одессе. Задание свое не выполнил, в движении царили разброд и шатание, но отряд под его командованием дрался храбро. Мы навели справки в столице: товарищ Казанцев – именно тот, за кого себя выдает. Ракитенко Фома Давыдович, бывший батальонный комиссар, получил контузию при отступлении частей Приморской армии, остался в городе, сколотил отряд, при этом все 900 дней поддерживал радиосвязь с Москвой. Это не он, товарищ майор. Ну, не мог человек с 1941 года быть агентом абвера – немцы тогда победоносно наступали…

– Согласен, причина уважительная.

– Следующий счастливчик – товарищ Буров, бывший директор механического завода. В подполье с января 1942-го. С ним в катакомбы ушел весь его партактив. Два года наводили страх на фашистов, именно его люди способствовали взрыву «дома офицеров», когда погибли две сотни высоких чинов. Потерял ногу – оторвало осколком ниже колена, мужику сообразили какой-то протез, прыгал, как козлик…

– Дальше, Вадим.

– За Лизгуна встает горой член Военного совета Одесского военного округа товарищ Кириленко. Они знакомы много лет, дружили семьями, Лизгун в 1941-м потерял семью – колонну беженцев атаковали немецкие танки. Погибли жена, двое детей и мать. Факт проверенный, сомнению не подлежит. Именно люди Лизгуна ценой своих жизней предотвратили подрывы Оперного театра и Консерватории во время отступления противника…

– Дальше, Вадим.

– Волгин Моисей Соломонович, бывший проректор…

– Дальше.

Прыснул Чумаков, но быстро сделал серьезное лицо, перехватив строгий взгляд командира.

– Гарпинский Владимир Петрович… – Казанцев замялся.

– Что с ним?

– Горе у него, товарищ майор, – пробормотал Чумаков. – Он умер…

– Как умер? – нахмурился Лавров. – Почему умер?

– «Дельфин» он, товарищ майор…

– Я не понял, у нас сегодня викторина? – начал раздражаться Алексей.

– «Дельфинами» на одесском жаргоне называют мертвецов, найденных в море, – объяснил Казанцев. – Воевал в катакомбах больше года, до войны возглавлял партком судоремонтного завода на Пересыпи. Именно его люди отбили у эсэсовцев большую группу евреев, которых везли на расстрел. Положили дюжину солдат, всех спасли – и как сквозь землю провалились. Евреев вывезли к Днепровскому лиману, передали подпольщикам товарища Аджибекова, и тот переправил их в безопасное место. Отряд Гарпинского был явно не фиктивный, а тут еще эта глупая смерть. Как в песне: «Рыбачка Соня как-то в мае, причалив к берегу баркас…» Рыбаки его нашли 2 мая текущего года. Тело плескалось на мелководье после отлива, рыбы выели лицо, но товарища опознали.

– И в этом ничего подозрительного?

– Дела амурные и семейные. Героические партизаны тоже люди. У Гарпинского была в катакомбах женщина – вместе с ним жила, ну, чтобы воевать было комфортнее. А дамочка скрыла, что у нее муж живой. Вернее, тогда еще не знали, что он живой, а как нарисовался в городе после освобождения, так и узнали. В общем, бодрая история. Задело человека, что его уже похоронили, плюс супружеская измена. А на заслуги Гарпинского ему плевать с колокольни. Милиция расследовала это дело – по особому поручению обкома. Типичная бытовуха. Питейное заведение, обиды, непонимание, поножовщина. В общем, пырнул он партизанского командира, тело бросил в море, потом отправился домой – думал, теперь будет жить долго и счастливо. Но супруга не оценила его поступок, побежала за патрулем. Обманутый муж ее догнал, выстрелил в голову из пистолета, а когда подоспели бойцы, то и стрелка обнаружили мертвым – не вынес, пустил пулю в висок…

– Шекспир прямо, – уважительно прошептал Бабич.

– Восстановили картину, опросили свидетелей и очевидцев. Не наша тема, товарищ майор.

– Уговорил, переходи к нашей теме.

Остаются четыре партизанские группы, сведения о которых скомканы и расплывчаты. Все они понесли потери, но незначительные. Командиры живы и здоровы, получили награды за самоотверженную борьбу и в данный момент находятся в городе. Незначительный процент бывших партизан вступили в действующую армию и ушли на фронт. Другие остались, ведут гражданскую жизнь. НКВД их проверял, это обычная практика – ничего подозрительного. Проверка была формальной, партизан ни в чем не подозревали. Список командиров: Коробейник Сидор Фомич, 48 лет, до войны начальник охраны Одесского порта, коммунист, сейчас его опять отправили в порт, заведует складским хозяйством, по отзывам – крут, но справедлив. Есть супруга, бывшая подпольщица, брак официально зарегистрирован в конце апреля. О прежней семье сведений нет, эту тему Коробейник предпочитает не поднимать. Горобец Валентин Андреевич, 44 года, до войны возглавлял районный совет народных депутатов. Какое-то время жил в эвакуации, там же и семья, вернулся в оккупированный город прошлым летом, контактировал с подпольем, позднее создал партизанский отряд. Мещерский Павел Филимонович, 50 лет, – секретарь Приморского райкома партии. С супругой развелся еще до войны, но это, пожалуй, единственное темное пятно в его биографии. Правильный и положительный товарищ. Сейчас он снова заведует Приморским райкомом, поднимает район, открывает промышленные предприятия. О личной жизни сведений нет. Четвертый фигурант – Булавин Виктор Афанасьевич, бывший и нынешний начальник милиции того же Приморского района. Ему 51 год, основательный, солидный. В 30-е годы служил в армии, командовал артиллерийской батареей, учебным центром, потом ушел со службы, посвятил себя работе в милиции. Семья была в эвакуации в Оренбурге, сейчас они воссоединились, проживают на Французском бульваре. Хотя, по имеющимся сведениям, жена с детьми сейчас уехала в Николаев, где живут их родственники, поездка продлится недели две.

– То есть новых людей в списке нет? Все они знакомы городу?

– Так точно, товарищ майор. Но вы сами сказали – они могли не афишировать свое сотрудничество с гитлеровским режимом. Немцы берегли этих людей, чтобы когда-нибудь использовать…

– Вообще интересно, – хмыкнул Осадчий. – Все коммунисты, возглавляли райсовет, райотдел милиции, райком партии… что там еще – охрану гигантского порта. Уважаемые и преданные нашим идеалам люди. Мы не должны удивляться, что кто-то из них пылает злобой к советской власти и возглавляет вражескую резидентуру?

– Не должны. Враг забрался в наши структуры, внешне ничем не отличается от советского человека. Не хочу вспоминать генерала Власова, но придется. Он командовал целой армией, был обласкан руководством, добился определенных успехов на фронтах – и вдруг оказался предателем. Ладно, не обращайте внимания. – Лавров отмахнулся. – Аналогия неуместна, генерал Власов не был внедренным агентом. Адреса фигурантов имеются в деле?

– Подшиваем, – кивнул Чумаков. – Адреса скоро лягут вам на стол. Фотографии подозреваемых – здесь. – Лейтенант положил на стол тонкую папку.

– Не выдали себя, собирая сведения?

– Мы старались, – смутился Бабич.

Старались они… Лавров задумался. Шила в мешке не утаишь. О том, что органы проявляют интерес к местному партизанскому движению, скоро будет знать каждая собака. Нужно ли это утаивать? Почувствовав внимание, преступники насторожатся, но вряд ли уйдут из города. Будут продолжать подрывную деятельность. Или сделают перерыв, понаблюдают, каких успехов в их поимке добьется СМЕРШ. Сил у контрразведки – кот наплакал. Почему все считают, что СМЕРШ – это мощь, огромная структура со своими вооруженными силами и переизбытком ищеек? Несведущий человек даже не подозревает, что контрразведка испытывает кадровый голод, оперативники выбывают постоянно. Работать некому, а требуют многое, на счету каждый человек.

Оперативный отдел, который он возглавил, только за текущую неделю потерял троих, и неизвестно, что будет дальше. Дело деликатное, опасность может появиться откуда угодно. По договоренности с начальством содействие могут оказать сотрудники областного управления РКМ (только областное – никаких районных), наготове отделение автоматчиков, все это хорошо, но думать и планировать должны именно присутствующие в кабинете головы…

– С этого дня – полная осторожность. Ходите и оглядывайтесь. Будьте начеку, держите оружие наготове. Сотрудников милиции привлекать только в крайнем случае. Действия должны быть согласованы. Фигурантов прорабатывать ненавязчиво… пока, во всяком случае. На адресах перечисленных товарищей постоянно должны присутствовать сотрудники в штатском – наблюдать, но не светиться.

Майор с отсутствующим видом перебирал фотоснимки фигурантов. Одни были размыты, на других присутствовали еще и посторонние лица, а нужные фигуры были обведены карандашом. Усатый широколицый Коробейник, какой-то снулый невыразительный Горобец – обладатель удлиненного лица и мутных глаз; невысокий, но жилистый Булавин – коротко стриженная окладистая борода, внимательный взгляд; рослый внушительный Мещерский с ястребиным носом и таким же взглядом – именно таким и должен быть партийный вожак.

Алексей перебирал снимки, всматривался в лица и вдруг начал испытывать какой-то «живительный» трепет. Его словно залихорадило. Пришло волнение, затруднилось дыхание. Чем пристальнее он всматривался в фотографии, тем сильнее его охватывало возбуждение. Интуиция что-то сообщала, но это был рыбий язык, которому майора не обучали. Такое вообще возможно? Опыт работы в органах подсказывал, что да. Но если бы все было так просто…

– Что-то не так, товарищ майор? – насторожился Осадчий. – Вы словно колдунья, которая гадает по фото…

– Было бы неплохо… – Алексей вышел из оцепенения, сложил снимки в стопку и убрал в папку. – Нужно выяснить, какие акции проводили партизаны, какой урон нанесли оккупантам, в каких районах они работали, контактировали ли с партизанами из других отрядов. Не забываем, если мы имеем дело с фиктивной группой – то вряд ли она действовала без указки кураторов. Все акции были подготовлены абвером, возможно, сигуранцей – хотя и сомневаюсь в больших способностях румынской организации. Мы имеем дело именно с немецкой разведкой. «Партизанам» дозволили что-то взорвать, кого-то убить – но вряд ли немецких солдат и офицеров. Нужно составить перечень того, что совершали эти люди. Выяснить, когда были сформированы группы. Список выживших и в данный момент находящихся в городе…

– Возможно, что некоторые партизаны просто не знали, на кого они работают? – задал неожиданный вопрос Казанцев. – Они нормальные советские люди, дрались с оккупантами, не имея понятия, кто на самом деле их направляет и для чего они существуют. Это имеет смысл, товарищ майор, такие люди служили бы агентам идеальной ширмой.

Вопрос поставил Лаврова в тупик.

– Не спорю, Вадим, это было бы идеальной ширмой. Но… сомневаюсь, что такое технически возможно. У честных людей появились бы вопросы, слишком много деталей. Такое не объехать на кривой козе, понимаешь, что я хочу сказать? То же самое – насчет потерь в отряде. Они должны быть минимальные. Люди гибли, иначе им никто бы не поверил. Но повторяю, они не стали бы так шиковать, истребляя собственных людей. Они сидели в катакомбах – была своя берлога, недоступная для других, имелись проводники из числа предателей. Они имели рацию для связи с кураторами, собственное снабжение. Эти люди были известны другим – иначе какой смысл? Для отвода глаз проводили налеты, убивали полицаев или румын. Имели место контакты с руководством других отрядов, и через энное время каратели уничтожали последних, а наши герои в этой неразберихе выходили сухими из воды. Когда пришла Красная Армия, они вылезли из катакомб, прошли формальную проверку, стали героями.

– Будем вызывать и допрашивать? – спросил Осадчий. – Я этих имею в виду. – Он кивнул на папку под рукой майора.

– Этого не избежать. Всех по очереди вызывать в контрразведку и проводить беседы. Никаких допросов, только беседы. Это уважаемые люди, имеющие заслуги перед Родиной, – большинство из них именно такие. Деликатность и учтивость, никакого давления. Сколько людей было в отрядах, сколько осталось, поименный список тех, кто находится в городе, чем занимаются бывшие партизаны. Места базирования отрядов в период оккупации, проведенные операции – если забыли, пусть вспоминают. Осуществлялись ли контакты с другими группами. Преступники в любом случае насторожатся, когда мы начнем проверку, этого не избежать. Официальная версия: мы расследуем дела в отношении лиц, сотрудничавших с оккупантами, и в этой связи проводим беседы с бывшими партизанами. Остальное их не касается. Вражеские агенты не знают про немецкого офицера Шлехтера, сообщившего нам сведения о ложном партизанском отряде. Поэтому могут подозревать что угодно, это их право. Но точно знать не будут. Пусть нервничают, мы не возражаем. Будем следить за ними.

– Эх, жалко, что мы не милиция и не имеем собственной агентуры в уголовной среде, – посетовал Чумаков.

– Не вижу проблемы, – пожал плечами Алексей. – Мы привлекаем милицию, милиция – своих информаторов. За работу, товарищи. С этой минуты занимаемся только нашим главным делом.

Глава шестая

Диверсии в городе внезапно прекратились. Шалили уголовники – взломали лабаз в Дуринском переулке, вынесли мешки с мукой, сторожу дали по голове, превратив в пожизненного калеку. Банда с револьверами ворвалась в отделение Госбанка, устроила пальбу, в результате которой погибла кассирша, добычей стали тридцать тысяч рублей – сумма не космическая. Преступники были в масках и общались по фене.

Оперативники милиции это дело раскрыли за несколько часов. Подозрительно вела себя вторая кассирша, ее и взяли в оборот, заподозрив в сообщничестве. А через час со стрельбой и трупами накрыли малину в Бугаевке, где обнаружили похищенные деньги. В разных районах города вспыхивала стрельба. Уголовный мир еще присматривался, кое-где уже начинал действовать и в ближайшие месяцы мог стать большой проблемой. Ничто не мешало вражеской агентуре пользоваться услугами уголовников.

Но в данный момент уголовный мир контрразведку не интересовал. Несколько суток – плотная кабинетная работа, «заметки на полях», оперативники присматривались к людям, которых приглашали на беседы. Не было нажима, скрытых угроз – подчеркнутая доброжелательность. Меньше всего хотелось тревожить этих товарищей, но так уж вышло, что только они могли предоставить полезные сведения…

– Не понимаю, чем могу быть полезен контрразведке, – недовольно бурчал и ерзал на стуле Валентин Андреевич Горобец – мужчина с удлиненным бледным лицом и мутными, но настороженными глазами. – Я уже говорил с вашими товарищами.

– О нет, Валентин Андреевич, с нашими товарищами вы еще не говорили. – Алексей дружелюбно улыбался. – Это были другие товарищи. А наш отдел занимается выявлением лиц, запятнавших себя сотрудничеством с нацистами. Эти лица должны получить по заслугам. Многие из них ушли от ответа и сейчас тихо радуются. Сразу оговорюсь, лично к вам претензий нет. Ваши заслуги перед Родиной не оспариваются. Но вы можете что-то вспомнить, навести нас на след. Мы работаем со всеми товарищами из подполья и партизанского движения, поэтому не думайте, что только вы удостоились такой чести. Нам нужна ваша помощь, поверьте. Есть список вопросов, на которые мы хотим получить ответы. Как говорят в Одессе, будем вопросы спрашивать, а вы ответы отвечать, – пошутил он, чтобы разрядить обстановку.

– А еще в Одессе говорят: не делайте мне нервы… – пробормотал Горобец. – Прошу простить, товарищ майор, я отвечу на все вопросы.

Офицер был любезен, улыбчив, даже как будто простоват. Бланк для допроса в процессе беседы не фигурировал – только блокнот, где он делал пометки. Алексей украдкой присматривался к фигуранту, составлял его портрет. Горобец был насторожен и напряжен. Про ложный отряд не было сказано ни слова. Все командиры отрядов – герои, но вот отдельные их подчиненные…

– Да, пару раз мы выявляли предателей в своих рядах, – признался Горобец. – Отряд действовал в катакомбах под Ленинским районом – мы имели собственные маршруты и собственную охраняемую базу в заброшенном коллекторе. Невозможно уследить за всеми, когда такая текучка… Была женщина, сотрудница сигуранцы, выдавала себя за уроженку Молдавии. Нам сообщили товарищи из подполья, что ее видели в парке с агентами румынской разведки. Женщину допросили, она призналась… – Горобец смутился, опустив подробности допроса. – Вражескую лазутчицу ликвидировали, а потом поменяли маршруты под землей, устроили пару завалов… Был еще один случай – за пару месяцев до освобождения города. Некто Рахимов, до войны тракторист в одном из пригородных совхозов. Мы два месяца не выходили на поверхность, спасались от облав, превратились прямо в привидений. Однажды он пропал. Хорошо, что командир разведки сообразил… В общем, быстро сменили место дислокации, оставили на прежней базе пару растяжек. Каратели попали в засаду, их план не сработал. О том, где находится Рахимов, сообщил связной из подполья. Сигуранца пыталась спрятать предателя, но не успела. – Горобец усмехнулся. – Его держали в доме на Тишинской улице. Трое наших вышли из катакомб, заглянули в гости. Этот ублюдок кинулся в драку, сиганул в окно, пришлось преследовать. Наш человек, к сожалению, получил тяжелое ранение, впоследствии умер, но предателя прикончили…

– С кем из партизан вы контактировали?

Память товарища Горобца работала выборочно. Видимо, не всеми эпизодами боевой биографии он гордился. Несколько совместных операций – с людьми заместителя первого секретаря обкома товарища Карпенко, с группой товарища Дятлова – оба впоследствии погибли, вечная им память. С Карпенко освобождали захваченных товарищей в частном доме на Дегтярной улице – там сигуранца устраивала пытки и допросы. Дом взяли в кольцо, ударили из пулеметов с трех сторон, положили с десяток охранников, а потом из подвала извлекли своих товарищей – к сожалению, их осталось немного, и большинство просто не могли передвигаться. С Дятловым брали немецкий обоз на Таврической, добыли консервы, теплые вещи. Тогда как раз была промозглая осень… С товарищем Коробейником он лично знаком, бывшее должностное лицо из порта, хорошо воевал. Мещерского знает – кто же не знает первого секретаря Приморского райкома компартии? Человек положительный, отважный, из тех, кто вдохновляет своим примером. С Булавиным тоже приходилось сталкиваться, однажды помогли его ребятам, когда им туго пришлось, Виктор Афанасьевич впоследствии так благодарил…

– Ваш отряд, насколько я знаю, был расформирован. Где сейчас ваши люди?

Горобец опять недоумевал. Людей к 10 апреля осталось с гулькин нос, но все они надежные, проверенные. В начале января по списочному составу было пятьдесят с лишним штыков, к апрелю осталось восемнадцать. В последнем бою, когда отряд вышел из подземелья, погибли еще шестеро, четверо получили ранения, из них один впоследствии скончался. Горобец подрагивающей рукой записывал имена и фамилии: Степан Слепченко, Зоя Акимова, Михаил Кравец… Судьба разбросала, он даже не знает, где сейчас находятся люди, но может навести справки, если контрразведке нужно… Лавров не наседал, давал человеку время подумать.

– Как давно вы приступили к ведению партизанской войны? – следовали дежурные вопросы.

Горобец пустился в пространные объяснения. До войны он возглавлял совет народных депутатов Киевского района, в первые месяцы войны участвовал в организации городской обороны. Оборонительная операция шла успешно, никто не думал, что город сдадут. Однако это произошло – в связи с обострившейся ситуацией на Крымском полуострове. Райсовет эвакуировали в полном составе – несмотря на протесты многих депутатов. Людей вывезли в Крым, далее в Новороссийск, Закавказье. Семью Валентина Андреевича также вывезли. Родные до сих пор находятся в Ереване. Ему удалось вернуться в Одессу в декабре 43-го – для участия в сопротивлении. Остались связи, он быстро сориентировался в обстановке, участвовал в подпольном движении, потом сколотил группу, ушел с ней в катакомбы…

Алексей старательно записывал фамилии партизан и проводников – бывших каменотесов, досконально знающих подземелья.

– Ваша семья еще не вернулась?

– Семья по-прежнему в Ереване. Нам выдали жилье в глинобитной хижине, супруга работает в бухгалтерии на электростанции. Если не верите, это легко проверить…

– Почему я должен не верить? – прищурился Алексей.

– Не знаю, – проворчал Горобец. – Работа у вас такая.

Работа действительно была «такая». Но, к сожалению, одним неверием она не ограничивалась. Проверить наличие родни в Ереване стоило, но смысла в этом не было. Родня непременно найдется. Абвер так тупо не играет. И товарищ Горобец – именно тот, за кого себя выдает. Липовой биографии у агента абвера быть не может. Просто есть эпизоды в биографии, которые он хотел бы скрыть.

– Семья вернется, не думайте, – быстро сказал Горобец. – Но пока опасно, обстановка, знаете ли. Пусть поживут в спокойной Армении, у дочки астма, а там живительный воздух…

Виктор Афанасьевич Булавин явился строго в назначенное время, сидел прямой, как штык, с каменным лицом, однако беспокойная жилка на виске выдавала волнение. Нижнюю часть лица обрамляла окладистая бородка, придающая Булавину отдаленное сходство с последним российским императором.

– Я вас нигде не мог видеть, товарищ майор? – спросил Булавин.

– Вполне допускаю, – уклончиво отозвался Алексей. И тут же пошутил: – Лучше не вспоминайте, а то я вас тоже вспомню. Вы снова работаете в милиции, Виктор Афанасьевич?

– Да, это Приморский район, – сухо кивнул Булавин. – Райотдел милиции восстановили в первый же день после освобождения города, и мне предложили занять старую должность.

– Вы были награждены орденом Красной Звезды?

– Да, но не знаю, чем я был лучше других. Я получил его через неделю после взятия Одессы на объединенном собрании городского партхозактива и представителей военного командования. Формулировка: за заслуги в деле обороны СССР в военное время.

– Искренне рад за вас. Верю, что награда заслуженная. Трудно сейчас в милиции, Виктор Афанасьевич? – Алексей покосился на погоны подполковника, украшающие темно-синюю облегающую форму.

– Боюсь, никакими словами не выразить, с чем нам приходится сталкиваться, – без выражения усмехнулся Булавин. – В каком-то смысле в военное время было легче – мы всегда знали, где враг.

«А так ли это?» – подумал Алексей.

Болтуном подполковник милиции не был, отвечал лаконично, смотрел настороженно. Снова пришлось объяснять, не вдаваясь в подробности, в чем причина интереса контрразведки к партизанскому движению. Менее напряженным Булавин не стал. Лавров задавал вопросы, получал односложные ответы.

До войны Виктор Афанасьевич возглавлял милицию Приморского района, а если точнее, с 1940 года. Военная карьера не задалась, в Гражданскую командовал артиллерийской батареей в армии Буденного, потом окончил командирские курсы, руководил учебным центром в Забайкалье, где готовили артиллерийские кадры, потом ушел со службы. Старый знакомый по штурму Перекопа, начальник отдела РКМ небольшого южного городка, предложил перейти к нему на работу, и Виктор Афанасьевич согласился. Через год возглавил отдел в связи со смертью старого товарища, продвинулся по службе благодаря хорошим показателям. В 1940-м перебрался в Одессу, где и встретил начало войны. (Все эти истории были писаны, как под копирку. Майор слушал, делал пометки.) Семья жила в эвакуации в Оренбурге, сейчас воссоединились, но в данный момент благоверная с чадом убыли в Николаев к родственникам, так что Виктору Афанасьевичу ничто не мешает круглосуточно защищать покой Отечества.

– Вы живете на Французском бульваре?

– Так точно. – Булавин продиктовал номер дома и квартиры. – Послушайте, товарищ майор, я до сих пор не вполне внятно представляю…

Пришлось включить заезженную пластинку: уверить, что это обычная беседа, органы выявляют врагов советской власти, но это не значит, что каждый собеседник – враг. Судя по биографии Булавина, он не был трусом, достойно воевал, партизаны его уважали, и все же он чего-то боялся, тщательно обдумывал каждую фразу. Отряд под его началом действовал в Приморском районе – дома, как говорится, и подземелья помогают. Активно участвовал в движении с поздней осени 1943-го, совершал диверсии на железной дороге, подрывал вражеские катера в доках. Иногда работали на пару с покойными Лизгуном и Волгиным – в частности, вместе они подожгли бордель на Малой Арнаутской, где проходила разнузданная вечеринка. Офицеры в исподнем выскакивали из дома терпимости и попадали под шквальный огонь.

Про эту акцию Алексей слышал, погуляли тогда партизаны. Отвечать пришлось сотне мирных жителей, которых каратели поставили потом к стенке.

Вторая акция – попытка освободить евреев, содержавшихся под охраной в Прохоровском сквере. Акция не удалась, партизаны понесли потери, отступили. 9 апреля текущего года все, кто остался жив, перекрыли Приморский бульвар, по которому отступала вражеская техника. Держались пятнадцать минут, подорвали «Тигр», он загородил проезд колонне. К сожалению, потеряли людей, вернулись в катакомбы, но свою задачу отряд выполнил: колонну задержали, потом ее уничтожили подоспевшие красноармейцы…

Последовал вопрос прямым текстом: вступал ли Булавин в отношения с партизанами Мещерского, Горобца и Коробейника? Вопрос собеседнику был неприятен. Булавин отвечал осторожно, словно мелкими шажками шел по болоту. С Мещерским никаких дел он не имел (из отдельных реплик явствовало, что данного товарища Булавин недолюбливал еще с довоенной поры) – тот возглавлял Приморский райком, а Булавин – тамошнюю милицию. Такое случалось, люди не находили общий язык. На военном сотрудничестве это тоже, к сожалению, отражалось.

– Да, с ребятами Сидора Фомича мы имели общие дела, – вспомнил Булавин. – Товарищ Коробейник – человек жесткий, невзирая на добродушную внешность, но если ты его не подведешь, то и он тебя не подведет. Помню, однажды столкнулись в переходе, чуть не перебили друг дружку, но вовремя поняли, кто такие. Потом смеялись – дескать, зачем нам немцы, мы и сами с собой прекрасно воюем… – Лицо милиционера немного посветлело. – Когда каратели ударили в тыл, именно люди Коробейника пришли нам на помощь, закупорили им проход, забросали гранатами. Те просто задохнулись в склепе, до сих пор там, поди, догнивают. Мы потом с Коробейником провизией делились – у него совсем худо стало… Горобец Валентин Андреевич тоже неплохой человек. Но не всегда объективный, что ли, не поймешь, что думает. Зачастую просто скользкий, может пообещать, а потом не выполнить… Но никогда не забуду, как полицаи нас выманили к клубу ОСОАВИАХИМа на Потанинской и чуть не раздавили. Много наших тогда полегло, круговую оборону держали. Именно люди Горобца мимо шли, стрельбу услышали и на выручку кинулись. Мы успели отойти вместе с ранеными, пока они полицаев в фарш крутили…

Майор присматривался к собеседнику. Тот явно пребывал не в своей тарелке. Он что-то знал, или сказался вызов в контрразведку? Объективен ли он в оценке командиров других отрядов? Что там с Мещерским, о котором Булавин отказался говорить? Они и сейчас, между прочим, работают в одном районе…

– Большое вам спасибо, Виктор Афанасьевич. – Алексей закрыл блокнот, пристально посмотрел на собеседника. – С вашей помощью мы ликвидировали несколько белых пятен. Не будете возражать, если мы еще увидимся?

Меньше всего Булавина прельщал второй визит в контрразведку. Побелели костяшки пальцев, но он покладисто кивнул:

– Конечно.

Алексей задумчиво смотрел на закрывшуюся дверь. С предателями в своем отряде Булавин не сталкивался – по его уверению. Значит, проводил грамотную кадровую политику. Достойно ли внимания его волнение? Боевой командир, да и в мирное время сталкивается с опасностью – и вдруг такой испуг? Грешки за душой? Впрочем, у кого их нет. Люди без страха и упрека – только в фильмах. Дозвониться до приемной Мещерского удалось только с пятой попытки – линия была занята. Отозвалась запыхавшаяся секретарша, сообщила, что Павел Филимонович в отъезде, сегодня открывается крупный санаторий в Аркадии – событие эпохальное и политически важное. Поэтому Павел Филимонович будет только к вечеру. Если вообще будет.

«Вы, наверное, не расслышали, – строго сказал Лавров. – Звонят из военной контрразведки». – «Расслышала, – подумав, отозвалась секретарша. – И я все понимаю, товарищ. Но с Павлом Филимоновичем нет связи… разве что через руководство санатория…»

Именно так и было сделано. Ввиду высокого положения фигуранта, СМЕРШ пошел ему навстречу, и когда в десятом часу вечера Мещерский вернулся на рабочее место, в кабинете его уже поджидал гость. По приемной в тревоге сновала щуплая молодая секретарша и постоянно прикладывала ухо к замочной скважине.

Внушительный рослый мужчина с квадратной челюстью застыл на пороге, исподлобья глядя на посетителя. От человека исходил спиртной душок, но он был убедителен, как бульдозер, ползущий на хлипкий сарай. Как он ухитрялся жить в катакомбах? И почему фашисты за два с половиной года ни разу в него не попали?

– Добрый вечер, Павел Филимонович, – вкрадчиво сказал Алексей, освобождая кресло первого секретаря. – Прошу прощения за вторжение, но вас должны были предупредить.

– Меня предупредили, – хрипловато отозвался Мещерский. – Я спешил, как только мог. С чем связан визит, товарищ майор? Чем я, гражданский человек, заслужил недоверие контрразведки?

Снова потянулась «сказка про белого бычка». Никаких претензий, просто органы собирают сведения. Сильно пьяным первый секретарь не выглядел – весть о нежданном визите выбила из его головы остатки хмеля. Но запашок остался.

– Прошу меня простить, товарищ… – Поджав губы, Мещерский двинулся к рабочему месту, а когда опустился в кресло, облегченно вздохнул – примерещится же всякая нечисть… – Такое радостное событие – санаторий «Артемида» восстановили ударными темпами, облагородили территорию, к купальному сезону он уже сможет принять офицеров Красной Армии, проходящих реабилитацию после ранений. Виноват, пришлось выпить после окончания торжественной части…

– Рад за офицеров Красной Армии, Павел Филимонович. Надеюсь, вы в состоянии кое-что вспомнить и рассказать? И перестаньте смущаться, соберитесь.