Гейша и новичок

Валерия Вербинина

Гейша и новичок

Дело было, можно сказать, пустяковое. Патрулируя ночью московские улицы, агент уголовного розыска Келлер услышал слабый женский крик. Определившись с направлением, откуда тот донесся, Келлер двинулся туда и увидел на тротуаре тело зарезанной женщины. Какая-то фигура, вжав голову в плечи, метнулась в переулок вдоль стены, и хотя эта часть города была освещена только бледным светом луны, агент заметил подозрительное движение.

— Стой! Стой, стрелять буду! — заорал Келлер, выхватывая наган.

…Менее чем через час в особняк в Большом Гнездниковском переулке, где в 20-е годы столетия с таким же номером обосновался московский уголовный розыск, явились двое. Один пришел не по своей воле, потому что его конвоировал второй — плечистый, белокурый и смахивающий на немца (кем он в действительности и был).

— Петрович, не спи! — рявкнул Келлер на дежурного, который вовсе не спал и даже не дремал. — Я бандита поймал.

К последней фразе он добавил несколько энергичных выражений, после которых его уже никак не приняли бы за немца. Более того, услышав эти громоподобные слова, впечатлительный наблюдатель вообще предпочел бы признать в агенте Бруно Келлере русского с головы до пят — потому что у России, как всем известно, границ нет.

— Я не бандит, — сказал задержанный дрожащим голосом. — Уверяю вас, товарищ, вы ошибаетесь…

— Не волнуйтесь, гражданин, сейчас все разъясним, — отозвался дежурный агент, которого звали Петровичем.

Повернувшись на стуле, он внимательно посмотрел на задержанного. Лет сорока с небольшим, росту среднего, худощав, брюнет с легкой проседью, усишки куцые, как у Чарли Чаплина, нос птичий. Физиономия на первый взгляд пристойная, алкоголем не помятая и отчасти даже интеллигентная. Вообще на бандита задержанный не слишком походил, но жизнь, а пуще всего служба приучила Петровича и его коллег не доверять внешности. Бруно Келлер тем временем изложил обстоятельства, при которых он задержал своего спутника.

— Товарищ, вы все не так поняли, — залепетал незнакомец. — Я мимо шел… Я никого не убивал…

— Мимо шел? — рявкнул Келлер, багровея. — В третьем часу ночи?

— Так что же? Я в типографии служу, у нас рабочий день ненормированный. Я…

— Ты бежал! Ты удрать пытался, даже когда я предупредительный выстрел в воздух дал…

— Товарищ, я испугался… Испугался, клянусь вам! Мне страшно было… Там улица темная… я боялся, вдруг бандит какой нападет, пальто отнимет… А у меня одно пальто, мне без пальто нельзя. Брата моего в прошлом годе так раздели, он воспаление легких подхватил и помер…

Агенты, не сговариваясь, поглядели на пальто задержанного, о котором шла речь. Обыкновенное драповое пальто, темно-серое и не сказать, чтобы новое. Но в те годы ценность простейших вещей была велика, так что незнакомец ничуть не лгал. Могли, могли остановить в подворотне и содрать даже такое кургузое пальтишко, как у него. И убить из-за такого пальто тоже могли, будем откровенны.

— Значит, ты в типографии работаешь? — спросил Петрович у задержанного. — Профсоюзный билет есть?

Профсоюзный билет служил в те годы основным документом, удостоверяющим личность.

— Нет у него никаких документов, — ответил за незнакомца Келлер. — Он мне наплел, что их у него в трамвае увели.

Незнакомец налился краской и стал часто-часто моргать.

— Товарищ, я правду говорю…

— Так, так, — молвил Петрович доброжелательно, — документы, значит, в трамвае свистнули, а почему в домкоме справку не взял, пока новые не оформят?

— Так наш председатель третий день пьян, — с отвращением ответил задержанный. — Сын его женился, ну и…

— Правление есть домовое, — не удержавшись, вклинился Келлер.

— Так они с ним пьют. Я уж и так, и этак, и все одно слышу: завтра да завтра справку оформим, потом приходи. А у меня рабочий день ненормированный. Я ждать не могу, пока они проспятся…

Агенты обменялись взглядами. Рассказанная незнакомцем история звучала на первый взгляд неубедительно, но сотрудники угрозыска знали, что в жизни бывает и не такое. В трамваях действительно орудовали карманники, и никакой фантастики нет в том, что члены домового комитета закладывают за воротник в ущерб своим основным обязанностям.

— Зовут-то тебя как? — спросил Петрович.

— Тихон я. Савельев…

— Так, Тихон, а бабу ты зачем убил? — на первый взгляд нелогично осведомился Петрович.

— Я никого не убивал! — вскинулся задержанный.

— Что тут думать — ограбить хотел, а она сопротивляться стала, — вклинился и тут невыносимый Келлер. — Женщина крепкая была, да только он с ножом. Пырнул ее и все, привет. У убитой в карманах ничего не было, наверное, при ней сумочка была. И пуговица верхняя у ее пальтишка расстегнута — неспроста! Это он, — агент обличающее ткнул в задержанного коротким пальцем с широким ногтем, — хотел заодно пальто снять, хоть оно и кровью испачкано. Замешкался, а тут я подоспел.

Тихон глядел на него с ужасом.

— Так, — раздумчиво протянул Петрович, потирая подбородок, — а нож где?

Келлер нахмурился.

— Не нашел.

— Ну, а сумочка?

— Да сбросил он все, прежде чем я его схватил, — уже с раздражением ответил немец. — Или сообщнику передал, а тот сбежал.

— Товарищ, это все неправда, — пролепетал Савельев каким-то тонким, пронзительным голосом. — Я никого не убивал… Вы ошиблись! Я просто случайно… поблизости оказался… — И, не сдержавшись, разразился бессвязными жалобами: — Чертов председатель! Ну почему ему взбрело в голову именно сейчас сына женить… Выдал бы мне справку, скотина… Ведь это же из-за него я к вам попал! Клянусь чем хотите, товарищ: я никого не убивал… Я испугался, понимаете? Просто испугался… Ночь, ни один фонарь, сволочь, не горит, и тут… Женщина какая-то кричит… Потом вы… И стреляете! У меня душа в пятки ушла… Что ж это, думаю, убьют меня сейчас… Ни за что убьют! Не виноват я, понимаете? Не виноват!

Он готов был разрыдаться в присутствии двух взрослых людей. Петрович вздохнул и поднялся с места.

— Пойду-ка я Терентию доложу…

— А он что, здесь? — напрягся Келлер.

— Здесь. Обожди, я сейчас вернусь.

Начальник отдела Терентий Иванович Филимонов сидел в своем кабинете, дочитывая какой-то рапорт, и в неверном электрическом свете, сочащемся из-под абажура, казался важным и значительным, как поседевший на службе генерал прежних еще времен. Он действительно начал служить еще при царе и был одним из немногих, кто остался в угрозыске из прежних специалистов, — той эпохи, когда даже слова "угрозыск" не было в словаре. Карп Петрович Логинов постучал в дверь кабинета, и, услышав спокойное "Войдите", переступил порог. Подавив желание откозырять по-военному, он доложил обстановку, делая упор лишь на те детали, которые казались ему существенными.

— Можно, конечно, его задержать до выяснения… Снимем отпечатки пальцев, будем проверять… Но на это потребуется время, и даже если он бандит, его может не быть в нашей картотеке. А если не бандит… Орудия убийства нет — раз. Бруно выстроил версию насчет сумочки, но сумочка тоже не найдена… Вообще, Терентий Иванович, вы же знаете Келлера… Он бывает… ну… склонен к поспешным выводам… И упрется — нипочем его не сдвинешь. Улик-то, по правде говоря, против этого Савельева нет, кроме того, что он поблизости проходил… Я его пальто хорошенько рассмотрел — крови на нем нет, хотя жертву зарезали. Воротник, правда, на честном слове держится, но это уж, наверное, когда его Бруно сюда волок…

— Вы же знаете, Карп Петрович, что кровь не всегда попадает на преступника, даже когда он орудует ножом, — напомнил Филимонов.

— Ну… да. Но все-таки…

Терентий Иванович задумался.

— Кто сейчас на месте? — спросил он.

— То-то и оно, что никого. Кто в патруле, кто выехал. Касьянов и еще несколько человек на Моховой, там отделение госбанка ограбили. Есть только этот… новичок… Ваня Опалин… но он спит.

— Почему спит?

— Говорит, идти ему некуда. Его мачеха выгнала из дома. Да он уже отработал сегодня, его смена кончилась…

— Ну, кончилась, а работать все-таки надо. — Филимонов поморщился. — Вот что: разбудите его, и пусть допросит этого Савельева.

Логинову казалось, что его мало что может удивить, но тут он все-таки удивился и в замешательстве стал чесать правой рукой щеку. Ваня Опалин был совсем еще зеленый пацан, которого и приняли-то в угрозыск условно. Он ничего не знал, ничего не умел и не обладал вообще никаким опытом, который позволяет раскалывать преступников. Все это Петрович после секундного замешательства решил напомнить начальнику.

— Я помню, как он у нас оказался, — рассудительно, как всегда, заговорил Филимонов. — Только вот что: любой профессии надо учиться. Делу надо учиться, — повторил он. У любого другого это прозвучало бы пафосно, назидательно и так или иначе фальшиво, но у него почему-то выходило совершенно естественно, и чувствовалось, что он действительно думает то, что говорит. — Сколько он уже в угрозыске — несколько недель? Достаточно, чтобы составить себе представление, как нужно действовать. Пусть допросит Савельева в присутствии Келлера. А Бруно передайте мой приказ, чтобы он держал язык за зубами и вмешивался только в самом крайнем случае. Посмотрим, на что наш новичок способен, — заключил Терентий Иванович.

Агент приободрился. Про себя он склонен был считать, что Бруно, как это частенько с ним случалось, переборщил и задержал не того. Что ж, пусть Ваня Опалин и в самом деле поучится, получит полезный опыт.

Петрович спустился вниз и в одном из кабинетов нашел молодого человека — скорее даже подростка — в штатской одежде. Укрывшись шинелью, тот спал на скамье, причем под голову подложил несколько пухлых папок дореволюционного вида, где слово "Дело" было еще написано через ять.

— Ваня, вставай! — Петрович затряс его за плечо.

К его чести, Опалин пробудился почти сразу же и, сев, стал кулаками растирать глаза. У него были темные волосы, стриженые почти под ноль, тонкая шея и правильные крупноватые черты лица. Когда он поднялся, сразу же стал виден нехороший широкий шрам на виске, который давно зарубцевался. Шрам этот придавал его обладателю не самый мирный вид.

— Будешь сейчас допрос вести, — сказал Логинов. — Терентий Иванович распорядился. — И он ввел новичка в обстоятельства дела.

— А, н-ну хорошо, — промычал Ваня.

Петрович поглядел на него, и агента кольнуло нехорошее предчувствие. "Н-да, опыт… по-хорошему ему бы в школе еще учиться, а тут… Грабители, проститутки, воровские притоны… прекрасный опыт, ничего не скажешь. А ну как этот Савельев не тот, за кого себя выдает? Ох, попадет тогда Ваня…"

Он вернулся к Келлеру и передал ему распоряжение Филимонова.

— Это что, его Опалин колоть будет? — вскинулся немец. — Да он же сопляк!

— Бруно, не бузи, — сухо попросил Петрович. — Отведи задержанного. Товарищ Опалин разберется.

Сидя в кабинете, товарищ Опалин пребывал в состоянии легкой паники. Все столы, находившиеся в нем, были чужие, а своего у Вани не было. И вообще у него в жизни не было ничего, кроме одежды, которая на нем, какой-то незначительной мелочи в карманах, талонов в столовую и бумажки с печатью, в которой значилось, что он временно приписан к московскому уголовному розыску.

Стукнула дверь. Мрачный товарищ Келлер ввел задержанного, и Ваня увидел человека обыкновенной внешности, в пальтишке с воротником из какого-то тусклого меха, кажется, кроличьего, хотя не исключено, что в своей прошлой жизни этот кролик был целым кенгуру и обитал на просторах австралийского континента. Воротник в паре мест был вроде как оторван, но Ваня не стал сейчас заострять на этом внимание. Сапоги на гражданине, равно как и брюки, были такие же ординарные, как и его внешность. В руках он мял кепку с меховыми ушами и смотрел на Опалина с надеждой. Одетый в кожаную тужурку Келлер хмуро покосился на своего юного коллегу, снял кожаную кепку и положил ее на стол. Жест — даже если Бруно ничего такого в виду не имел — вышел почти что демонстративным. Ваня понял, что сидит на скамейке, зачем-то держась за свою шинель, и вид у него самый что ни на есть дурацкий.

"Встать ему навстречу или не стоит? — лихорадочно соображал он. — И с чего начать? А допрос под протокол? А если под протокол, где взять бумаги? А чернила, а… Стол!"

— Э… мнэ… — промямлил он. — Товарищ… э… Тихонов?

— Тихон Савельев я, — поправил его задержанный и улыбнулся почти заискивающе.

Опалин машинально подтянул к себе шинель, вдел одну руку в рукав (в кабинете было вовсе не жарко), но остановился и шинель снял.

— Очень приятно, — промямлил Ваня. Бруно тотчас облил его взглядом, полным презрения.

"И с какой стати мне приятно, что за вздор… Зачем я это сказал?"

— Я Опалин, — буркнул юноша, насупившись, — Иван Опалин. Э… Садитесь, товарищ Савельев.

Собеседник стал в некотором недоумении озираться. Все стулья были от него далеко. Спас положение Бруно — легким движением он извлек из-за какого-то стола стул с гнутыми ножками и с грохотом подвинул его задержанному. Тот сел, кепку положил на колени и вперил в сидящего на скамье напротив Опалина преданный взор.

— Я, товарищ… клянусь революцией… ничего не знаю! Председатель, скотина, пьет… и весь домком вместе с ним. Я завтра должен был справку получить… А заявление, что у меня профсоюзный свистнули, я в милицию отнес… И до сих пор ничего…

— Вы зачем по ночам ходите? — спросил Ваня, насупившись.

— Так работа у меня, товарищ…

— Какая еще работа?

— Наборщик я.

— А-а, наборщик, — промычал Опалин. Ему неудержимо хотелось зевнуть, и он, не удержавшись, все-таки зевнул. — Это что же, ты книги печатаешь?

— Печатает станок типографский, а я набираю, — с достоинством возразил человек. Бруно кинул на него внимательный взгляд. — Книги-то — дело хорошее, кто с книгами дело имеет, тем спокойнее. У нас в типографии газеты в основном, и это, я доложу тебе… — Он покрутил головой и усмехнулся.

— Что, тяжело приходится? — спросил Ваня, с любопытством глядя на него.

— А то! — вскинулся Савельев. — Утренний выпуск, вечерний… знаешь, сколько труда на все это уходит? И главное: пишут, сволочи, заметки свои, а потом в последнюю минуту обязательно что-нибудь не так. Или в мире катавасия какая-нибудь, или еще что. И давай переделывай, весь в поту… а сверхурочные, прямо скажем, у нас тощие. То материал снимут, то заголовок срочно надо менять, то еще что. И корректоры тоже хороши. Деньги получают, а такие ошибки пропускают, что от людей стыдно. Я тебе больше скажу: один знакомый корректор такого по пьяни начудил, что потом к нам из ГПУ приходили… Но у него теща померла, которая его все грызла, так он на радостях… И разобрались они быстро. Отпустили его, служит он по-прежнему…

— Ты, значит, ночью шел, потому что номер очередной набирал? — прервал его Опалин.

Бруно, стоявший, как часовой, за стулом задержанного, на сей раз поглядел на коллегу с неким подобием одобрения.

— А я что говорю? — воскликнул Тихон. — Пока все в печать не сдадим, я уходить права не имею… На бирже труда, знаешь ли, оказаться не хочется. Тем более в моем возрасте…

— Что за газета-то?

— "Красный рабочий".

— И что, ты пешком шел домой после работы?

— Ну а как иначе? Последний трамвай у меня из-под носа ушел. Да я уже привык, что приходится на своих топать… А до утреннего трамвая еще долго ждать. Ну и…

Он продолжал говорить, описывая, как мирно возвращался к себе и как его до смерти испугал вывалившийся из тьмы Бруно Келлер. Опалин тихонечко зевал, прикрывая рот ладонью, и смотрел, как наборщик мнет свою кепку, которую держал на коленях.

— Я бандитом никогда не был, — упрямо продолжал Тихон, — я наборщик, член профсоюза… Честный труженик, больше двадцати лет у кассы…

— А? — встрепенулся Опалин. — У какой еще кассы?

— Касса у нас с литерами, — объяснил Савельев. — Ну, буквами и знаками всякими… И все надо в порядке держать. Шрифты, они ведь разные бывают. Кегль, опять же, путать нельзя, потому что разным кеглем разное число букв в строке получается…

— А кегль — это что? — спросил Ваня.

— Ну, по-простому — размер. Обыкновенно мы используем восьмой или десятый. Для заголовков идет крупнее, конечно. Но заголовки и особыми шрифтами набирают — титульными, у них кегль еще крупнее.

Бруно Келлер был — как и всякий немец — человек исполнительный, и коль скоро ему велели держать язык за зубами и вмешиваться только в крайнем случае, он молчал и не вмешивался. Однако Опалин заметил, как Бруно косится на забытую кем-то на одном из столов газету, и угадал, о чем тот думает. Поднявшись с места, Ваня взял газету и вручил ее Тихону.

— Раз ты наборщик, скажи: каким шрифтом это набрано?

— Не шрифтом, а шрифтами, — тотчас же поправил его Савельев, скользнув взглядом по странице. — Ну и каша… И перенос в заголовке — кто же так делает? — Он удрученно покачал головой. — Молодежь! Это "Рената", десятый кегль, — без колебаний заявил он, тыча пальцем в одну из заметок. — Подзаголовок — "Эльзевир", шестнадцатый… А в заголовок зачем-то "Широкий Ренессанс" влепили…

— Чего? — вырвалось у Келлера.

— Шрифт так называется, — с достоинством ответил наборщик. — Тут двадцать восьмой кегль, конечно.