- Не знаю, какое у них реноме, но когда вы подходите к столу, мне каждый раз хочется надеть противогаз, - кисло бормочет шеф.

И это уже в самом деле заключительный аккорд, ибо рыжий делает уже знакомый мне жест, означающий "убирайся", и наконец-то поворачивается ко мне, а Райт направляется к двери, по дороге обдавая меня таким ароматом, будто я внезапно очутился в кусте цветущей сирени.

- Ну-с, мистер Питер Феникс, чем могу быть полезен? - спрашивает шеф.

Однако в кабинете присутствует третье лицо, и я машинально и неловко взглядываю на алую тунику.

- Говорите спокойно, - заявляет Дрейк. - Бренда - моя приятельница. А я, как человек наивный, ничего не скрываю от своей приятельницы. Надо полагать, что в один прекрасный день это меня погубит.

- О, Билл! - укоризненно мурлычит дама бархатным голосом.

- Я просто хочу информировать вас о том, что со мной произошло сегодня утром.

- И что же именно?

- Один полисмен, по фамилии Хиггинс, предложил мне работать на него.

- Не кощунствуйте, Питер, - отечески укоряет меня Дрейк, - Хиггинс не полисмен, а инспектор полиции.

Я молчу, и Дрейк с любопытством осведомляется:

- Значит, он предложил вам работать на него? Но вы уже работаете на меня. Вы сказали ему об этом?

- Нет... Зато он много чего мне сказал. И пригрозил, что в любой момент может свести меня в участок, потому что у меня нет паспорта.

- И вы уступили?

- А что мне оставалось?

- Правильно, - кивает Дрейк. - Выбор у вас был небольшой. Но поскольку вы мне обо всем рассказали, это не имеет значения.

- Да, но меня в любую минуту могут забрать.

- Не думаю. Особенно если вы не будете выходить за пределы Дрейк-стрит. Я вас предупреждал, чтобы вы не покидали моей улицы, Питер.

- Но если я здесь задыхаюсь...

- Моя улица кажется вам слишком тесной? - интересуется Дрейк, явно задетый.

- Не в этом дело, сэр. Дело в том, что мне нечего делать.

- Бренда, дорогая, посмотрите на этого чудака! - восклицает рыжий. Вместо того чтобы на коленях благодарить меня за приятную жизнь, он устраивает мне сцены!

После чего Дрейк снова устремляет на меня холодные голубые глаза и спокойно заявляет:

- Будет вам дело, Питер, будет! Вы, должно быть, считаете меня последним дураком, если думаете, будто я вам плачу, чтобы вы прогуливали новый костюм по Дрейк-стрит.

3

Прогуливать новый костюм - такова пока моя единственная обязанность. И надо признать, что для этого ответственного дела территории Дрейк-стрит вполне хватает. Верно, моя профессия предполагает, что я должен много наблюдать, но никогда раньше мне не приходилось терять столько времени на бесплодное зеванье по сторонам.

Я начинаю свыкаться с бытом улицы, распознавать отдельных ее обитателей и даже завязывать знакомства. Правда, не с приближенными шефа, а с разной мелюзгой вроде официантов в заведениях, официанток в клубах, швейцаров и книготорговцев.

В жизни Дрейк-стрит, как в любой жизни, есть периоды приливов и отливов. Первый прилив - в обеденный час - недолог и сосредоточен главным образом возле кафе, итальянского ресторана и книжных магазинов. Второй прилив, куда более продолжительный, начинается в конце рабочего дня и завершается часам к трем ночи. Его высшие точки - заведения со стриптизом.

Единственным исключением и оплотом постоянства в этом вечном чередовании приливов и отливов является закусочная; и если она открыта не все 24 часа в сутки, а только 22, то это потому, что персоналу надо делать уборку и приводить в порядок зал.

В обеденный час, прежде чем нанести привычный визит вежливости итальянцу, я захожу в книжный магазин, который размещается рядом с первым по порядку клубом. Вдоль стен обширного помещения стоят стеллажи с грудами фотожурналов, доставленных из Дании, США и ФРГ, а у стеллажей простаивают господа в черных котелках и черных пиджаках, явившиеся сюда из ближайших контор, чтобы посвятить час обеденного перерыва самообразованию. Каждый перелистывает свой номер журнала, не обращая внимания на соседа, и лица у всех этих людей такие торжественные и сосредоточенные, будто они находятся не в порнографическом книжном магазине, а в соборе святого Павла.

Пробираясь между истовыми богомольцами, я прохожу в задний отсек, где кроме хозяина, мистера Оливера, помещаются самые взрывоопасные материалы. Здесь на цветных открытках, иллюстрациях журналов и разного рода пособий представлена вся гамма извращений от гомосексуализма до садизма. Само собой разумеется, продажа этих товаров, как и литературы, находящейся в первом помещении, беспощадно преследуется законом, но что поделаешь инспектор Хиггинс остался без индикатора и, следовательно, не может знать, что творится на Дрейк-стрит.

- Добрый день, мистер Оливер!

- Добрый день, мистер Питер!

Хозяин доволен моим появлением: будет с кем поболтать, а к тому же собеседник предложит ему ароматную сигару, которую купил специально для него и которая, с учетом литературных интересов мистера Оливера, носит марку "Роберт Бернс". Правда, в мое отсутствие он тоже не скучает, заполняя свободное от бизнеса время чтением "Диалогов" Платона.

- Чашку кофе, мистер Питер?

- Благодарю, с удовольствием.

Кофе он варит сам в стеклянной колбе - классическим способом, которому широко популярное "на континенте" экспрессо в подметки не годится. Вообще мистер Оливер, как истинно британский патриот, с неизменным предубеждением смотрит на все, исходящее от континента, и глубоко убежден, что не Британские острова входят в состав Европы, а наоборот, Европа является некой провинцией Британских островов. И когда на Ла-Манш ложится туман, мистер Оливер не преминет уведомить вас, что "сегодня континент отрезан от острова". Бедный континент!

- Сигару, мистер Оливер?

- С удовольствием, мистер Питер.

- Как идет бизнес?

- О, на порнографию всегда хороший спрос. Это не классика.

В окошечко перегородки заглядывает анемичное лицо, увенчанное котелком. Клиенту нужен последний номер журнала "Хомо" - заглавие, не требующее комментариев. Пренебрежительным жестом мистер Оливер протягивает клиенту журнал, а деньги швыряет в ящик.

Раньше мой новый знакомый выставлял в этом самом магазине тома английской беллетристики - от Смоллета до Джойса. Именно эта любовь к благородной классике привела его на порог банкротства.

- Мистер Дрейк спас меня. "Выбросьте весь этот мусор, - сказал он мне, - и переходите на современность". "Какую современность?" - спросил я, как последний простачок. "Секс и насилие, - сказал он, - разве вы не знаете, на что сейчас самый высокий спрос?.." Положа руку на сердце, мистер Питер, скажу, что эти артикулы не в моем вкусе, но что делать, когда над тобой повисает угроза банкротства...

Он смотрит на меня широко раскрытыми выцветшими глазами, будто в самом деле ждет ответа, но я знаю, что ответ ему не нужен и что вопросительное предложение - всего лишь литературный прием.

- У мистера Дрейка девиз: "Деньги не пахнут". Это, может быть, некрасивый девиз, но, к сожалению, совершенно верный. В конце концов, мы только продаем то, что нужно этим господам, которые каждый день торчат у стеллажей. Что они требуют, то мы и поставляем, не так ли?

Я успокаиваю его, заявляя, что это, пожалуй, так, хотя он не нуждается в успокоении, он давно привык вознаграждать себя за житейские разочарования духовной пищей, например "Диалогами" Платона. Мы еще немного беседуем о том о сем, причем я выступаю главным образом в роли слушателя, пока мне не приходит в голову, что пора заглянуть к итальянцу и посмотреть, что он там делает.

Само собой разумеется, итальянец делает спагетти, пиццы и все прочее, что только может делать итальянец, если он держит ресторан. Что касается самого заведения, то главное его украшение - всевозможные медные сосуды, начищенные до ослепительного блеска и развешанные по стенам и под потолком вперемешку с копчеными окороками и колбасами. В начале обеденного часа дюжина мраморных столиков заведения обычно густо населена, и потому я прихожу сюда только к часу дня, когда здесь можно есть, не опасаясь, что в любую минуту тебе в бок вонзится чей-то локоть.

В это же время - когда схлынет толпа проголодавшихся служащих и случайных едоков - ресторан посещают его завсегдатаи, в том числе и адъютанты Дрейка - траурный красавец Райт и болгарин Михаил Милев, или, как его тут по-свойски называют, Майк.

Этот болгарский Майк - человек сравнительно молодой, хотя какой именно смысл вложен в это слово, сказать трудно. Мальчишкой я считал, что если человеку стукнуло тридцать, то он уже старик. А Милеву уже давно перевалило за тридцать, он уверенно приближается к следующему десятилетию. Помимо возраста, о нем трудно сказать что-либо определенное: особых примет он не имеет и вообще все у него слишком обыкновенное. До того обыкновенное, что нечего ни описать, ни запомнить, не считая его привычки - а она, как известно, вторая натура - держать себя с подчеркнутой важностью и самоуверенностью. Оно и понятно. Надо же чем-то возмещать нехватку собственного достоинства и уверенности в себе.

Милев выступает так торжественно, будто принимает парад королевской гвардии перед Букингемским дворцом; делает заказ таким громким голосом, будто весь ресторан обязан знать, что этот господин сегодня будет есть не что иное, как бифштекс с макаронами, процесс еды сопровождает такой жестикуляцией, будто не обедает, а дает уроки хороших манер за столом.

Той же претенциозностью блистает его костюм, который ясно показывает, что Майк полностью в курсе всех модных веяний на Карнеби-стрит. Впрочем, не считая ярких шейных платков, воротничков особого покроя и обуви на двойном каблуке, костюм Майка чаще всего состоит из синей хлопчатобумажной куртки и таких же брюк - традиционного рабочего костюма американских скотоводов, который неизвестно почему стал в наше время символом шика у молодежи.

Отношения между ковбоем Майком и этим агентом похоронного бюро Райтом, насколько можно судить со стороны, весьма прохладны и чаще всего исчерпываются пожеланиями доброго дня. Это уже кое-что, если учесть, что мне, например, даже такое обычное приветствие не полагается, хотя оба они прекрасно знают, что их шеф - и мой шеф.

А может, именно поэтому оба смотрят сквозь меня как сквозь стекло. Для них я - всего лишь неизвестно откуда взявшийся выскочка. А выскочки вызывают неприязнь во все времена и на всех меридианах.

Сытный обед у итальянца навевает мечтательное настроение, и я начинаю грезить об обширных прериях, то бишь простынях обширной кровати в "Аризоне", куда и отправляюсь. Поднявшись к себе в номер приняв горизонтальное положение, я просматриваю дневной выпуск газеты. Вернее, пробегаю только заголовки, ибо по опыту знаю, что коварная дремота скоро одолеет меня. А содержание газеты подождет до вечера. Как известно, вечер - самая тягостная часть дня в скучной гостинице и в чужой стране.

Часа в четыре я отправляюсь в закусочную и, чтобы приободриться, выпиваю чашку кофе. Затем произвожу очередное нарушение закона - покидаю Дрейк-стрит и располагаюсь на скамейке в сквере. Мои наблюдатели давно свыклись с этими нарушениями и смотрят на них сквозь пальцы, потому что спокойно могут следить за мной через окно закусочной и между делом сыграть партию в покер.

Вытянув ноги, я сижу на скамейке и веду наблюдение, объект которого не имеет ничего общего с моими профессиональными интересами. Это - дети квартала. Они играют в классики или катаются на велосипедах по дорожке. После прокопченного желоба Дрейк-стрит эта картина в самом деле навевает душевный покой.

Затем, если мне уже окончательно нечего делать и окончательно надоело торчать в кафе с красоткой из Реммон-бара, я одолеваю несколько метров тротуара до ближайшего клуба и спускаюсь в розовый полумрак, чтобы выпить дозу виски под звуки очередной стрип-мелодии. Что касается солистки, исполняющей вечный номер программы, она так же неинтересна, как и глазеющие на нее из зала самцы. Вечный номер обнажения плоти... А плоть жалка, как утверждают французы. Особенно та, которую предлагает своим клиентам Дрейк-стрит. В ее клубы нанимаются либо впавшие в лютую нужду студентки, привлеченный возможностью заработать лишний фунт, либо труженицы тротуара, они двигаются, как автоматы, и раздеваются, как автоматы, в ритме неизменного бурлеска.

Потом - опять захожу к итальянцу. Потом - опять "Аризона". Если Дорис не дежурит внизу, я приглашаю ее в номер, угощаю стаканчиком виски и завожу разговор. По вопросам быта Дрейк-стрит Дорис - куда более полный и надежный источник информации, чем годовая подшивка "Таймса".

- Вы - замечательная женщина, Дорис, - говорю я, чтобы расположить ее к себе. - Здоровый дух в здоровом теле - вот что вы такое.

- О, вы ужасный льстец, мистер Питер, - отвечает Дорис и слегка розовеет.

- Ничего подобного. Я говорю сущую правду. Стоит только посмотреть на вас, а потом на некоторых других...

- О, если вы сравниваете меня с уличными женщинами... Но что делать, надо же людям как-то жить...

Эта фраза, впрочем, как и любая другая, для меня - удобный повод для того, чтобы небрежно поинтересоваться, как, в сущности, живет тот или иной обитатель Дрейк-стрит, или за счет чего живет, или как жил раньше, словом, наметить Дорис исходные позиции, после чего начинаются непринужденные и обильные словоизлияния. Ими она вознаграждает себя за целый день принудительного молчания во время уборки комнат или дежурства.

- Мисс Бренда Нельсон? О, она сначала выступала в "Еве", самом большом кабаре мистера Дрейка, вы там, конечно, были. Всего пять лет назад "Ева" была единственным предприятием, а теперь видите, как все изменилось, кто оказался на пороге разорения, кто решил закрыть заведение, а мистер Дрейк давал собственнику ссуду или выкупал предприятие; так наша улица и превратилась в Дрейк-стрит. Со мной и братом было то же самое, мы уже собирались закрыть гостиницу, так что мы в самом деле должны быть благодарны ему за то, что он выкупил "Аризону" и оставил нас здесь работать за проценты...

- Да, действительно, - перебиваю я. - А Бренда?

- О, мисс Бренда - стреляная птица. Она так закрутила голову старику своими позами и своим недоступным видом и так вошла к нему в доверие, что теперь он без нее ни шагу. Она страшно хитрая, мистер Питер, уж вы поверьте. Раз я говорю, то так оно и есть.

- А эта другая, Линда Грей?

- Ее я плохо знаю. А раз не знаю, не стану говорить. Она поет в "Еве", говорят, божественно. Кое-кто считает, что она достойна лучшей участи, чем сцена кабаре, но я, как вы понимаете, не из тех, кто может ходить в "Еву" и слушать Линду Грей или кого там еще...

- Говорят, она ходит с этим, с болгарином, - делаю я выстрел наугад.

- Не может быть, - энергично мотает головой Дорис. - Линда с таким не пойдет, уж можете мне поверить. Она метит повыше. Очень ей нужен какой-то болгарин!.. О, мистер Питер, извините, я забыла, что вы тоже болгарин... Только вы - совсем другое дело, это я не ради комплимента, вы - совсем другое дело...

Я готов поинтересоваться, в каком смысле, но молчу, чтобы не ставить бедняжку в неудобное положение. Другое дело? Чепуха. На Дрейк-стрит и в окружении Дрейка все - одного поля ягоды.

- Вы - серьезный человек, - продолжает Дорис свою хвалебную песню. Я серьезного человека за версту вижу. А этот Майк и года здесь не пробыл, а уже торгует наркотиками на перекрестке...

- Зачем же ему торговать наркотиками? Он ведь работает на Дрейка?

- Ну и что, если работает? Вы думаете, он в золоте купается? Когда человек не может без карт и без проституток, как Майк, ему надо много денег.

- Значит, мистер Дрейк торгует и наркотиками? - неосторожно интересуюсь я.

- О-о-о, этого я не сказала! - предостерегающе поднимает руку Дорис.

Потом нагибается ко мне поближе и негромко предупреждает:

- Здесь, на этой улице, мистер Питер, есть вещи, о которых не говорят.

Или в эту минуту, или позже - словом, в самый разгар беседы, на лестнице слышен зов:

- Дорис, где ты?

- Брат зовет, - поясняет моя собеседница, чтобы я не подумал, что ее ищет любовник. - Пойду сменю его, а то ему потом сидеть на дежурстве всю ночь.

И, одним духом опорожнив стакан, чтоб виски не пропадало зря, Дорис желает мне спокойной ночи и выбегает из комнаты.

Спокойной ночи. В комнате с ободранной мебелью, навевающей безграничную тоску. На улице, где много такого, о чем не говорят. Перед лицом неизвестности, таящей такое, чего пока угадать нельзя.

Спокойной ночи.

Уже две недели я прогуливаю новый костюм по Дрейк-стрит. Раз утром в закусочную, где я допиваю свой кофе, врывается слегка запыхавшийся Боб и сообщает, что шеф немедленно требует меня к себе. Немедленно значит немедленно, и коренастая горилла стоит и ждет, чтобы я поднялся со стула, после чего ведет меня в генеральный штаб.

Кабинет Дрейка и вправду похож на штаб: кроме шефа, здесь находятся Бренда, Райт, Милев и еще какой-то тип, которому далеко за сорок и которого все присутствующие называют мистером Ларкиным.

На этот раз Дрейк обходит мое умение воскресать. Он просто указывает на кресло и поясняет:

- Садитесь и слушайте, Питер. Слушайте внимательно, потому что вам, возможно, придется взять слово.

Я сажусь, закуриваю сигарету - собственную, а не из ониксовой шкатулки - и превращаюсь в слух. Говорит Майк Милев. По-видимому, он только начал свое выступление, и я вряд ли упустил что-нибудь важное.

- Мистер Дрейк совершенно прав: поездка Райта не принесла успеха, но я же не мог знать, что мои приятели, все трое (значит, был и третий, отмечаю я) окажутся такими трусами, что поделаешь, с годами люди меняются, и с этими тремя у меня уже давно нет контактов, но, как я уже неоднократно вас информировал, связи у меня там весьма широкие, исключительно широкие, да что делать, если большинство моих людей не знает английского, а те, кто знает, оказались непригодны для дела...

Вышеприведенный абзац - весьма сокращенная версия его монолога. Милев говорит с излишней горячностью, и поскольку торопится - делает ошибки, а сделав ошибку, старается ее исправить, а поскольку по-английски говорит плохо, то и поправки не помогают, так что слушать его утомительно, и Дрейк наконец замечает:

- Покороче, Майк. И не увлекайтесь пояснениями, потому что вы забываете главное.

- Я хочу сказать, что теперь, когда я установил два действительно надежных канала через Мюнхен и вообще связи с надежными людьми, все можно построить на прочной основе, и моя комбинация вступит в действие в ближайшее время...

Чтобы выразить эту несложную мысль, ему требуется немало времени, и Дрейк снова его перебивает:

- А как вы себе представляете эту комбинацию?

- Очень просто. Я уже вам сказал, что у моих людей собственные машины.

- Ну и что же? - спрашивает шеф.

- Это решает проблему переброски товара от турецкой границы до югославской.

- Конечно. Но ведь сначала товар нужно переправить через саму границу.