- И довольно дурен собой...

- Тоже без значения. Главное, что состоятелен и верен. На этом свете, милый мой, если чересчур взыскателен будешь, так можешь и без ничего остаться.

- Если б я был таким уж взыскательным, то вряд ли захотел встретиться с тобой...

Он сказал это вполголоса, почти про себя, но эффекта это не уменьшило.

- Слушай - может, я и правда не такая, какой пятнадцать лет тому назад была, но я тебя останки подбирать не звала, и не позволю такому никудышному, как ты, грубости мне преподносить. - Говорила она тихо, но усталый голос приобрел металлический тембр, и движения, которыми она складывала перчатки, были нервными и отрывистыми. - Так что до свиданья.

Марианна встала. Она хотела взять со стола сумку, но Робер поймал ее за руку.

- Обожди. Дай сказать пару слов, а потом можешь уходить.

- Мне некогда. Я пошла.

- Марианна, не устраивай сцен. На нас смотрят.

- Что ж тебя это так волнует? Тебе ведь нечего терять, - поддела она его, однако присела на краешек стула.

- Я понимаю, что обидел тебя, но сказал это совершенно машинально.

- Сорвалось с языка то, что думал.

- Ну да, да - я так думал. А если что-то думаешь - что проку это скрывать.

- Ну вот, я и пошла...

Робер посмотрел на нее. Потом пожал плечами.

- Можешь идти. Уходи, если хочешь. В конце концов этим все решается...

Марианна потянулась за сумкой и уже хотела снова встать, но задержалась на мгновение и спросила:

- Ты хотел сказать мне пару слов...

- Забыл уже, - пробормотал Робер и потер рукой лоб. - Не подумай, что притворяюсь - правда забыл.

- Ну, нет - это уже слишком. Держишь меня, якобы чтобы что-то сказать, а теперь я же должна тебя специально уговаривать, чтоб ты это сказал.

- Забыл, уверяю тебя, - повторил тихо Робер. - То, что помню: просто не хотел, чтобы ты ушла.

- Потому что не взыскателен, да?

- Не знаю. Возможно. Потому что, когда в первый раз увидел тебя в этом кафе, то подумал сначала, что это не ты. И даже когда убедился, что это ты, так мне больно стало, что даже не нашел в себе сил заговорить.

- Сердце разрывается.

- Нет - не из-за внешности, о которой печется любая женщина. Не знаю, сколько лет тебе дают, но не удивился бы, что на тебя засматриваются. У тебя есть еще на что посмотреть, если речь идет о постели. Но, боже мой, это не то, за что человек запоминает женщину, и так запоминает, что она остается единственной в его жизни.

- Это надо отметить. Платоническая любовь... Неужели до этого докатился?

- Ты вот вскочила недавно. Но послушай, как ты разговариваешь, и сама увидишь, что я прав. Ты стала вульгарной, Марианна, бесстыдной.

- Слушай...

- ...и это бестыдство - и в лице, и в гриме, и во взглядах, которыми ты окидываешь публику, в жестах, в скрещивании ног так, что юбка у тебя задирается на бедра...

- Мы что, женаты с тобой, или что?

- ... и в этих вещах нет даже искренности молодых бесстыдниц, а есть лишь привычка, а за этой привычкой кроется усталость и досада, и испорченность, и сам уж не знаю, что еще.

- Ты прирожденный писатель. По моему, я тебе это уже как-то говорила. Вот видишь: одна маленькая ошибка в профессии - и вся жизнь насмарку.

- И все же, - продолжал Робер, не слушая ее, - и все же в этой чужой женщине есть что-то и от Марианны...

- Ну наконец-то...

- Слушай, Марианна. Когда на прошлой неделе я захотел встретиться с тобой, то еще не был банкротом и в кармане у меня хватало средств оплатить женщину женщину первого сорта, если бы это было то, чего я хотел. Но я хотел Марианну, хотел тебя или то, что от тебя осталось, и потому пришел тогда, и потому пришел и сегодня, и наверняка потому недавно нагрубил тебе с досады, что так мало осталось у тебя от Марианны.

- И самая красивая девушка на свете не может дать больше того, что у нее есть, - сказала она назидательно.

Робер не ответил. И не продолжал. Сказать было больше нечего. Не было смысла больше говорить. Он помолчал, потом пробормотал, словно оправдываясь:

- В сущности, это и есть то, что я забыл. Просто хотел тебе объяснить, чтобы ты не сердилась.

Марианна сморщила лоб и свои полные губы в гримасе сожаления.

- Фантазер ты, Робер. Такой же фантазер, как и раньше. Может быть, это единственное, что осталось у тебя с тех пор, если не считать твой злой язык. Ты хочешь найти во мне девицу пятнадцатилетней давности и считаешь себя обиженным, когда не находишь. Но ты посмотри только на самого себя посмотри, на кого ты сам похож. Да ты, по сути, лишь развалина того Робера. И все же, как видишь, я сохраняю самообладание и сдерживаю свои слезы.

- Какой я, меня не интересует. В себя я влюблен никогда не был. Я любил Марианну.

- Врешь. И причем именно с вульгарностью, которую приписываешь мне. Человек всегда в первую очередь любит самого себя, а уж потом растрачивает чувства на любовные истории.

- Да, может быть. В таком случае, значит, я уже давно отжалел самого себя, но все еще не могу примириться с тем, что потерял и Марианну.

- Продолжаешь лгать, потому что человек не может потерять того, чего никогда не имел.

- Ничего ты не понимаешь, - сказал Робер. - Под "иметь" ты понимаешь спать в одной постели.

И потом примирительно добавил:

- Еще по одной?

- Если хочешь.

Она уже забыла, что хотела уйти, и Робер не считал нужным ей об этом напомнить, и они все говорили о тех же вещах и выпивали по рюмке, а потом опять говорили, и молчали, и официант три раза объявлял, что уже закрывается, прежде чем ему удалось прогнать их с террасы.

Улицы были пусты, и плевки обоих прозвучали медленно, почти торжественно, в мраке и пустоте. Марианна на своих высоких каблуках быстро идти не могла, а Робер лишь сейчас ощутил всю тяжесть своей усталости, да и что было пользы спешить, если некуда идти.

- Не понимаю, почему ты упорствуешь, - заговорил он, когда они вышли на авеню. - Если хочешь, я могу поспать и в прихожей. Не поверю, если скажешь, что у тебя нет прихожей.

- Прихожая у меня есть, но я не могу предложить тебе даже ее.

- А-а, понял. Квартиру занял любовник. Тот - состоятельный и верный.

- Нет у меня любовника.

- Как нет?

- Так - нет. Это ты ведь придумал, а я приняла, потому что противоречить тебе человек не в состоянии.

- А тот, толстый?

- Знакомый без значения.

- И ты назначала встречи, чтобы поговорить о бессмертии души?

- Принимай, как хочешь.

- Принимаю, как ты хочешь. Но не понимаю, почему ты отказываешь мне в квартире?

- Нет, ну ты действительно зануда. И тупой ко всему прочему. Ты что, думаешь: стала бы я мотаться по улице, да еще с тобой - не с другим кем, а с таким, как ты, - если бы у меня действительно было куда идти? Но послушай, дуралей: хоть я и не хнычу и не говорю о крахе, положение у меня точь-в-точь, как у тебя. У меня нет денег, нет и квартиры, или, вернее, квартира есть, но я не могу туда войти, не уладив один маленький счет...

- Могла бы и раньше об этом сказать.

- Раньше или позже - какая разница?

- Ты стыдишься своей бедности. Бедная, но гордая девушка.

- Ничего я не стыжусь. Просто не люблю нюни распускать, как ты. Только устаешь без толку.

- Не говори мне про усталость, а то ноги у меня начинают болеть вдвое сильнее. Знаешь, если б мне предложили выбрать одно-единственное из всех благ, я бы выбрал светлую комнату с мягкой постелью и бутылкой "кальвадоса".

- Это уже три блага. Ты просто ненасытен, Робер.

Они оказались перед Оперой. Кафе при "Гранд-Отеле" было еще открыто. В свете, падавшем из широких витрин, официанты в белых смокингах разносили закрытые крышками серебряные блюда.

- Могли бы перекусить, - предложила Mарианна, когда они проходили мимо.

- Ты с ума сошла. Один ужин при самом скромном аппетите стоит здесь шестьдесят франков.

- Я не говорю: здесь.

- Да хоть где.

- Хоть где мы можем взять по бутерброду с пивом, если твои пять франков действительно реальность, а не наглая ложь.

Робер сунул руку в карман - словно желая убедиться, что монеты действительно там, - но не ответил.

Они свернули на Рю-Комартен и зашли в какое-то маленькое кафе, где истратили деньги по плану Mарианны.

- Да, вот если бы нам сейчас и пятнадцать франков за гостиницу найти, то все проблемы на этот день были бы решены, - заметил Робер, допив свое пиво.

Он достал пачку "Голуаз", чтоб закурить, и выругался:

- Пусто!

Марианна досадливо вздохнула.

- А я-то на твои сигареты расчитывала. Ты только в галлюцинациях и силен: "Вот если бы это...", "Да кабы мне предложили то"... Если б вовремя проверил, обошлись бы и без пива.

- Не говори мне, а то я взбешусь. Мог бы поспать и в лесу. Мог бы и не спать. Мог бы даже идти дальше, если бы только были сигареты...

- Встаем! - прервала его она. - Ты и правда одни глупости творишь.

Они вышли и вновь зашагали по бульвару, а потом свернули на Рю-дё-Сез.

- Куда ты меня ведешь? - спросил Робер.

- Обожди здесь.

Она направилась к углу, где стояли две женщины, приостановилась, обменялась с ними несколькими словами, потом исчезла в другой улочке.

Робер прислонился к стене, но легче ему от этого не стало. Он достал носовой платок, постелил на бордюр и сел.

"Если бы мне предложили выбрать одно... Mарианна опять бы сказала, что у меня галлюцинации. Она не знает, она не понимает, что так легче проходит время.... Что после того, как проскитался годы и тысячи километров по этому городу, а не смог добиться ничего, ничего реального, то незаметно привыкаешь к галлюцинациям!"

Робер оперся руками о колени и подпер голову.

"Итак, на чем мы остановились?... Если бы я мог выбрать одно... Что бы я выбрал, в самом деле, если бы мог выбрать одно... Mарианну без сигарет... Или сигареты без Марианны... Трудный вопрос..."

- ...да ты спишь! Спит, кавалер, пока я тут с ног сбилась, запасы ему разыскивая.

Робер действительно задремал.

- На, держи!

Марианна подала ему сигарету - немного помятую, но целую. Он зажег ее, жадно вдохнул дым, потом опомнился:

- Это что - всё?

- И деньги на одну пачку. Тебе что, мало?

- Да я ничего не говорю. У проституток взаймы взяла?

- Да. И сигарету, которую ты куришь, тоже. Можешь выбросить.

Робер не ответил. Они снова вышли на бульвар и отправились к "Mагдалине". Церковь темнела в глубине - огромная и мрачная, напоминающая своими тяжелыми колоннами не церковь, а языческий храм.