Из Египта. Мемуары

Позже она коснулась его плеча в запруженном людьми патио французского консульства. Гости высыпали в сад и на улицу; молодые александрийские французы, греки, евреи, итальянцы стояли и пели среди хаоса припаркованных велосипедов и гудящих автомобилей. Весь город собрался на праздник. Кажется, то же самое творилось в британском и итальянском консульствах.

– Вы не танцуете? – спросила она, когда он обернулся. Он не понял ни слова из того, что она сказала.

– Слишком много народу, – ответил он, решив, что она пригласила его на танец. «Неужто глухие танцуют?» – подумал он и представил себе нелепую картинку: танго под звуки вальса.

– Чудесный вечер, – заметила она. На ней было белое хлопчатобумажное платье без рукавов, тонкая нить бус и белые туфельки; обгоревшая на солнце кожа блестела в вечернем свете. С легким макияжем и зачесанными назад влажными волосами она казалась старше и энергичнее той робкой соседской девочки, которая весь вечер в гостях, словно школьница, не отрывала глаз от собственной юбки в складку да материных карт. Сейчас же в ее осанке читался намек на застенчивую элегантность – в том, как она держала обеими руками бокал шампанского, прижав локти к бокам.

Однако отсутствие чулок и сумочки да широкий белый след – видимо, от мужских часов – на загорелом запястье говорили о том, что одевалась она второпях (и оттого выглядела слишком просто), словно весь день провела на пляже и на прием собиралась в последнюю минуту – натянула первое, что подвернулось под руку, да так и поехала с мокрыми ногами и головой. Наверное, вокруг подошв у нее каемка песка. А где-нибудь, подумал он, глядя, как тусклые вечерние огни играют на жидком блеске ее белого габардинового платья, валяется мокрый купальник, который она стянула в спешке и бросила скомканным на деревянную скамью в купальной кабинке у друзей.

– Вы здесь одна? – спросил он, стараясь во время разговора держаться к ней лицом.

– Нет, с друзьями.

Может, она все-таки хочет потанцевать?

– Я их знаю?

– Едва ли, но я вас познакомлю, – ответила она, даже не задумываясь, что ему, возможно, это вовсе неинтересно, взяла его за руку и повела сквозь нескончаемую толпу на другой конец террасы, где ее дожидалась группа молодых людей. У одного из них, того, что стоял, прислонясь к балюстраде, в руках был темно-бордовый кардиган, точь-в-точь как тот, в котором она пришла в дом его родителей. Попросила его подержать свой кардиган или же брала у него поносить и теперь вернула? Она представила его друзьям, рассказала, как заставила сына соседей ждать на пороге собственного дома. Все рассмеялись – на этот раз не над ее ошибкой, а над тем, как она закрыла дверь у него перед носом.

– С ней бывали случаи и похуже, – заметил один из молодых людей.

– Мы уезжаем, – добавил второй. – Нас ждут в британском консульстве.

– Хотите поехать с нами? – спросила она.

Он замялся.

– Будет весело, – она снова улыбнулась.

– Даже не знаю.

– Ну тогда в другой раз.

И обернувшись к юноше, державшему кардиган, жестом попросила ключи от машины.

– Нет. Я сам сяду за руль, – ответил он.

– Моя машина, я и поведу, – отрезала она.

Мой отец рассеянно дошел с ними до конца сада. Она открыла дверцу машины, села, потянулась отпереть двери для пассажиров, резкими энергичными движениями опустила стекло, так и не убрав ногу с тротуара, и нашарила ключом замок зажигания.

– Мое почтение вашей матушке, – сказала она, захлопнула дверь и завела мотор.

Он же, не двинувшись с места, наблюдал, как автомобиль тихо выезжает с консульского двора, медленно пробираясь сквозь колыхающуюся толпу, мимо припаркованных машин и ряда высоких пальм вдоль аллеи, плавно катится вниз по дорожке и вдруг, не доезжая ворот, рывком сворачивает у будки сторожа, вылетает с территории консульства и мчится к Корниш.

Там, где только что стояла ее машина, осталось лишь воспоминание о белой атласной туфельке на асфальте, о том, как девушка потянулась отворить двери пассажирам, а потом снова поставила ногу на тротуар, пытаясь нашарить в темноте замок зажигания. Быть может, перед тем как захлопнуть дверь, она подумывала снять туфельку и оставить лежать на асфальте.

А может, даже и оставила. Потому что позже в тот вечер, неожиданно поймав себя на том, что не в силах думать о ней или что черты ее потихоньку ускользают из памяти, точно антрополог, реконструирующий все тело по фрагменту кости, он вспоминал ее туфельку, потом стопу, от стоп поднимался выше, к коленям, блестящему белому платью, добирался до губ и на миг воображал улыбку на лице, которое годами видел на противоположной стороне улицы и на которое не удосуживался обратить внимание.

* * *

Несколько дней спустя, ранним утром в воскресенье, он увидел, как она идет мимо их сада.

– Куда вы? – спросил он.

– На пляж, – ответила она, махнув рукой на берег. – Пойдемте со мной?

– Почему бы и нет. А с кем вы идете?

– Одна.

– Подождите, я только надену купальный костюм.

На море они пришли довольно рано, успели поплавать, поваляться на песке, поболтать и уйти до того, как после мессы на пляж хлынули прихожане. На обратном пути заглянули в маленькую кондитерскую, где он купил ей пирожное и лимонад. Она съела еще и мороженое и сказала, что в следующий раз ее очередь угощать. Он весело согласился: «В следующий раз». Наконец они вернулись на рю Мемфис и остановились у ее дверей. Он подождал, пока она скроется в темной, лишенной солнца прихожей, постоял еще немного, потом перешел на другую сторону улицы, вошел в родительский дом с парадного входа и, к своему удивлению, обнаружил, что успел к завтраку.

Примерно в половине третьего, когда солнце лупило в пол веранды и он подумывал, то ли вздремнуть часок-другой, то ли вынести кресло в сад и просидеть там до сумерек с русским романом, вбежала его мать и со взволнованным удивлением сообщила, что мадам Адель просит его к телефону.

Интересно, подумал он, что ей нужно? И почему она звонит? А потом вспомнил. Неужели она – совершенно в дурном вкусе – скажет ему, чтобы впредь даже думать не смел ходить с ее дочкой на пляж? «Не компрометируйте мою дочь!» Неужели с нее станется выговорить этакую пошлость? Он уже пожалел о той судьбоносной минуте, когда увидел, как она шла мимо него с купальником, аккуратно завернутым в большое сине-зеленое полотенце. Почему матери вечно суют нос в дела дочерей и что именно успели обсудить две женщины, прежде чем позвать его к телефону?

У него перехватило горло.

– Алло, – произнес он со свинцовой тяжестью на сердце.

– Алло, это мосье Анри? – раздалось в трубке.

– Да, мадам.

– Мосье Анри, это мадам Адель, мама Джиджи.

Значит, он угадал. Присесть, что ли, подумал он, все равно день испорчен. Соседка явно собиралась разразиться одной из тех укоряющих тирад, которые блистательно пародируют в английских фильмах. Кто знает, в каком диком, мрачном, ханжеском средневековье живут эти люди. Недаром поговаривают, что ее отец молился каждое утро и даже отрекся от сына из-за женитьбы на католичке. Святая же снова изящно откашлялась.

– Я звоню по поводу моей дочери. Она попросила меня спросить у вас, не хотите ли вы сегодня днем пойти с ней в кино.

– Сегодня днем? – У него задрожал голос.

– Да, сегодня днем. Уж такая она у нас: вечно спохватывается в последнюю минуту.

– Сегодня днем, – задумчиво повторил он.

– Да, сегодня днем.

– А во сколько именно?

– Сейчас спрошу.

Повисла тишина.

– В три часа, если быть точной. – Он услышал, как мать и дочь шепчутся.

– Что она сказала? – спросил он.

– Сказала, что если вы не сможете, ничего страшного, она поймет.

Снова воцарилось молчание.

– Передайте ей, что я буду готов через пять минут. Сколько ей надо, чтобы собраться?

– Да она уже готова, – и мать с дочерью снова принялись шептаться на том конце. – Она подумала, что вы, возможно, будете не прочь посмотреть «Газовый свет»[24]. Как по мне, сюжет притянут за уши, но кто же нас, старух, спрашивает? – хихикнула мать.

– Разве она еще его не смотрела?

– Нет.

Фильм шел в маленьком кинотеатре неподалеку от рю Мемфис. Она ждала его у кассы с билетами в одной руке и очками в другой.

– Только для чтения, – пояснила она, – мне нужно читать субтитры.

На обратном пути подняла глаза на темные окна своей гостиной и заметила:

– Наверное, мама у вас.

Он открыл калитку, и они вместе прошли мимо увитой зеленью беседки, где он сидел бы до темноты один-одинешенек с Толстым в руках, надеясь, как всегда вечером в воскресенье, избежать встречи с отцом, который уговаривал его отложить книги, в кои-то веки выбраться из дома и «пожить». «Вечно у тебя по воскресеньям книги, шмотки, трубки вместо женщин!» – подтрунивал над ним старик. Увидев его с девушкой, отец непременно вышел бы на балкон и произнес громким шепотом: «Значит, теперь мы флиртуем с соседкой».

Девушка сказала, что при случае с радостью сходит еще куда-нибудь. Он спросил, какие фильмы она еще не смотрела, и она едва не рассмеялась, потому что видела их все.

* * *

– Она, конечно, красавица, но не забывай, кто она есть, – обронил месяца через три его отец, когда они вечером прогуливались по Корниш.

– Я знаю. И что?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, мы ни до чего не договоримся. Видишь ли, в чем дело: с ее недостатком придется жить не только ей, но и тебе. Если уж тебе так приспичило жениться, возьми лучше Берту Нахас. Она красива, богата, в тебе души не чает, вдобавок ее папаша найдет тебе тепленькое местечко. – Отец по пальцам перечислил все достоинства мисс Нахас. – А любовь либо возникнет сама собой, либо придет потом, либо не придет никогда: в этом случае она займется детьми, а ты – чем-нибудь еще.

Есть Мишлен Джоанидис, дочь Арлетт. Видел бы ты, какую мину сделала ее мать, заметив, что ты общаешься с Джиджи. Или вот Арпине Хачатурян. Она, конечно, христианка, но хотя бы не глухая.

– Только не Арпине, – ответил сын.

– Твоя правда. С этими ее глазами навыкате, красными, как свеклы в картофельном супе, – нет, тут ты совершенно прав. Страшная снаружи, страшная внутри.

– Да с чего ты вообще взял, что я хочу жениться?

– На дочери Святой можно только жениться, – заявил отец.

– Вообще-то я видел ее и с другими.

– Они якобы разрешают ей пастись на воле, но людей-то не обманешь. Все равно они сквалыги и ханжи из арабских трущоб, только прикидываются европейцами – с барами и стремительными автомобилями. Они арабы до мозга костей. Он будет жаться, как нищий, до самой дочкиной свадьбы. И уж тогда засияет, как пара лаковых туфель.

– Я знаю, что делаю.

– А представь, – добавил отец, когда они смотрели, как волны бьются о берег Ибрахимии, – представь, что тебе захочется сказать ей что-то в темноте. И я не о том, чтобы попросить стакан воды. А кое о чем другом.

– Она читает мои мысли, как никто другой. Я даже обмануть ее не могу.

– Ценное качество в любовнице или матери, но в жене?

Сын не ответил. Он вспомнил жестокие слова Принцессы: «Сокровище, а не девушка, но калеки нам не нужны».

Отец достал потертый серебряный портсигар, выудил из кармана перочинный ножичек и разрезал сигарету надвое.

– Чтобы меньше курить, – пояснил он и хотел было убрать половину в портсигар, но передумал и протянул сыну. – Да, и кстати, – проговорил он задумчиво и рассеянно, сделав первую затяжку, и незаконченное предложение повисло в воздухе, словно струйка дыма от сигареты. – Флора знает о королеве велосипедов?

– Да.

– И что она говорит?

– А что тут скажешь?

Флора и правда почти ничего не сказала, когда он как-то вечером в трамвае по дороге из музыкальной школы огорошил ее этой новостью.

– Мне следовало догадаться, – ответила она. – Какая же я дура, ничего не замечала.

Затем со смиренной улыбкой, с которой обычно встречала известия о чужих радостях, тогда как у нее самой их было так мало, сделала комплимент его выбору и все-таки сорвалась:

– Скажи мне вот что. Нигде в мире я не играла столько, сколько у тебя в доме, и я знаю, как много значит для тебя музыка – по крайней мере, по твоим же собственным словам. И после этого ты выбрал женщину, которая не просто не разбирается в музыке, а вообще ее не слышит. – Она примолкла. – Я обещала себе, что никогда тебя об этом не спрошу, но все же… – Тут он забормотал что-то в свое оправдание, но Флора перебила: – Почему она?

Его так и подмывало ответить несерьезно или даже грубо. Однако же он вовремя осознал, что на грубость толкает сам вопрос, а вовсе не женщина, которая его задала.

– Сам не понимаю. Я даже не уверен, что успел ее толком узнать. Но она знает меня лучше, чем я себя.

Объясняя, что имел в виду, он использовал слово «брак», дабы избежать куда более очевидного «любовь».

– Значит, всё еще хуже, чем я предполагала. – Гнев искривил улыбку на ее губах. – Так и знала, что не надо спрашивать. Я уже услышала – и сказала – больше, чем следовало. Надеюсь, ты меня извинишь.

Трамвай подходил к остановке; Флора убрала в сумочку книгу, которую не читала, и поднялась. Он удивился: остановка была не ее.

– Если не возражаешь, я выйду здесь, – пояснила она. – Хочу пройтись, подышать воздухом.

Она пробралась сквозь толпу в проходе, спустилась по трамвайным ступенькам на платформу, смиренная и несчастная, и порылась в потрепанной сумочке в поисках спичек; мужчина в галабии впился в нее взглядом, явно намереваясь стрельнуть сигарету. Отца охватила печаль; ему стало бесконечно жаль Флору, которая смотрела на него с такой беспомощной покорностью. Месть всегда наступает слишком поздно, подумал он, и лишь после того, как время, безразличие или прощение сравняют счет.

– Значит, она обиделась, – резюмировал его отец. – И никогда тебя не простит.

– Когда она была мне нужна, она колебалась; теперь же, когда я несвободен, я ей вдруг понадобился.

– Ты никогда не поймешь женщин.

– Я вполне их понимаю.

– Ты не понимаешь ничего. Ты и мужчин-то не понимаешь, если уж на то пошло, даже самого себя.