Продается дом с кошмарами

— Ника, домработница Шнурковых, дура дурой, — доверительно сообщил Кирилл. — По-моему, это она у нас в прошлом году шланг спёрла.

Костя испугался за свой ноутбук.

— Не боись, — сказал Кирилл. — Воровства у нас никогда не бывает. Просто Ника клептоманка. Она шланг спёрла и на заборе у Щелкуновых развесила. Хотя, может, и не она это, а сороки…

Костя вообразил могучих птиц, ворующих садовые шланги, и испугался ещё больше. В детстве его однажды клюнул деревенский петух. Копытин Лог, выходит, не такое уж райское местечко? Птицы хулиганят, из-под кустов тянет сыростью, да и яблоки валятся на крышу со зловещим стуком.

— Чего ты такой бледный стал? — удивился Кирилл. — Говорю же, тихо у нас. Вон и мент топает! Наш участковый. Моя милиция меня бережёт!

В самом деле, по улице Мичурина продвигался милиционер средних лет. Он был так широк и толст, что в своём сером форменном облачении напоминал грозовую тучу. И ход у него был, как у тучи — ровный, медленный, тяжёлый.

— Здрасьте, дядя Игорь, — почти по-родственному поздоровался Кирилл.

— Привет, шкет, — отвечал милиционер.

Кирилл был крайне упитанным молодым человеком, но, судя по всему, милиционер, как и Костя, помнил юного Колдобина костлявым пацаном.

— Вот это Костя Гладышев, — представил друга Кирилл. — Он поживёт недельки две на нашей даче.

— Это хорошо, — равнодушно сказал участковый.

Его лицо, большое, как подушка, и красное, как спелая малина, ничего не выражало. Крошечные глазки так далеко отстояли друг от друга, что их взгляд было трудно уловить. Но если присмотреться, выходило, что зрачки участкового сфокусированы на тяжёлой ветке. Она качалась где-то между Костей и Кириллом. Ветка была сплошь усажена крупными яблоками, такими пронзительно-зелёными, что от одного их вида во рту больно, фонтанчиками, брызгала слюна.

— Слушай, Кирюшка, я яблоки у вас стрясу? — спросил вдруг участковый.

А может, и не спросил, а просто поставил перед фактом.

Кирюшка охотно согласился:

— Давайте, дядя Игорь. Хоть сейчас! Мы их всё равно не собираем — кислые. А вы за Костяном приглядите.

Левый милицейский глаз медленно повернулся в сторону Кости, тогда как правый продолжал оценивать яблоки.

Дядя Игорь спокойно поинтересовался:

— Что, Кирюшка, буйный у тебя дружбан? Как те, что в прошлом году приезжали? Колёса, клей? Девочки-малолетки? Мальчики голубые?

— Что вы, — отмахнулся Кирилл, — ничего криминального! Просто Костян у нас человек городской, к жизни на свежем воздухе не привык… Да не бзди, Костян! Я только хотел сказать, что нас дикая природа кругом. Мыши, зайцы, барсуки.

— Ладно, будем твоего дружка иметь в виду, — пообещал дядя Игорь.

Оба своих глаза он уже направил к горизонту и побрёл дальше по улице. Костя долго смотрел ему вслед. Чем больше удалялся участковый, тем толще казался. Неужели бывают в природе такие широкие штаны?

— Дядя Игорь Загладин, — с уважением вздохнул Кирилл. — Он молоток! Знаешь, как все его тут зовут? Бабаем. Детишек пугают: кашу есть не будешь, Бабая позову, он заберёт.

— Думаю, действует безотказно.

— Не то слово! Классный мужик Бабай.

— А яблоки ему зачем?

— Водку варить. Такой, как у него, нигде в мире больше не найдёшь. Пробовал я в Сан-Тропе кальвадос. В сравнении с бабаевским чудом это какая-то поросячья моча! Старухи местные тоже неплохо варят, но у Бабая первач — это что-то. Здравствуйте, Фёдор Леопольдович!

— Здравствуйте, юноши!

Знаменитый бетонный забор когда-то окружал дачи надёжно, как кремлёвская стена. Однако бури жизни всё-таки пробили в нём небольшие бреши. Эти бреши дачники затягивали металлической сеткой. Пролезть сквозь неё было нельзя, а вот обзор расширялся.

В заборе возле дачи Колдобиных было целых две дыры. В одну дыру виднелись деревенские избушки, другую закрывали заросли. Кое-где настырные кусты уже продели свои тощие руки-крюки сквозь ржавые ячеи, выпустили пробные листочки и даже подвесили несколько красивых ягодок, на вид волчьих. Сбоку в сетке была узкая щель. Бурьян лез в неё изо всех сил — казалось, кто-то просовывает туда букет.

В проёме этой дыры стоял и улыбался странный старик. Одет он был в клетчатую рубашку (полвека назад такие считались ковбойскими) и заскорузлый комбинезон с надписями «Спецстрой» на груди и спине. На голове старик носил синтетическую женскую шляпу. Похоже, этот головной убор лет двадцать пролежал под какой-то кадушкой, потому что пожелтел и сплющился. Зато сохранилась на шляпе выцветшая роза, какие бывают на забытых могилах.

— Это Костя, мой друг, на нашей даче немного поживёт, — в очередной раз объявил Кирилл. — Он писатель.

Костя покраснел, а старик оживился. К сетке он приник так, что его маленький носик расплющился, а клочья пышной бороды влезли в ячейки, потеснив волчеягодник. У него были странные глаза — ярко-голубые, как у недорогой куклы, но с красными белками. Седина бороды и пышной шевелюры отливала зеленью, как шерсть у ленивца, и запутались в ней травинки, сухие листья и даже небольшие сучки.

— Надеюсь, вы пишете о родной природе? — заулыбался старик. — Лучших мест для фенологических наблюдений вам не найти до самого Чулыма! Я покажу вам изумительный пень, обросший с одной стороны мхом, а с другой…

— На опохмел не дадите? — вдруг послышалось из-за спины старика, из кустов.

Вынырнула из зелени голова. Была она тоже старая, плохо выбритая, в кепке и с бурым носом.

— Нехорошо, Владимир Фомич, — пристыдил эту голову старик в женской шляпе. — Не надо пропагандировать алкоголь молодым. Ведь спиться, скажем, этому вот юному писателю ничего не стоит.

— А мне плевать, — сказал Владимир Фомич и в самом деле плюнул в разнотравье. — Кирюха, дай на чекушку!

— Фу, стыд какой! Пошли ко мне, налью, — предложил старик в шляпе.

— Нет уж, профессор! Ты такого нальёшь, что завтра очнусь я на том свете вверх тормашками.

— Зачем ты так, Фомич? Клянусь честью, я заначил полбанки «Столичной». Неплохая штука, производства Оскуевского винзавода. Полина Пухначёва принесла — я ей видеоплеер наладил.

— А ты в «Столичную» своей дряни никакой не сунул?

— Никакой. Только пару соцветий мелиссы.

— Это что за хрень?

— Мята лимонная.

— Точно мята? Не гриб какой?

— Не гриб. Да у меня и сейчас с собой образчик есть. Сам понюхай — божественный аромат.

Старик в шляпе вынул из кармана какую-то скрюченную травку, растёр меж пальцев и поднёс эти пальцы к бурому носу собеседника. Тот боязливо втянул ноздрями запах, чихнул негромко, как кот, и решился:

— Ладно! Пошли, Леопольдович.

Когда странная пара скрылась в кустах, Кирилл заторопился:

— Всё, Костян, пора мне. Вот всегда приедешь сюда и завязнешь! А у меня вечером самолёт. Ещё надо вещи забрать и за Катькой заехать. Пока!

И он влез в свою бледно-зелёную машину.

Костя только успел спросить:

— А что, этот чудак с розой в самом деле профессор?

— Ну да, — ответил Кирилл уже из машины. — В универе что-то там преподавал. Оттуда его выперли, вот он и засел на даче. Конечно, одичал малость, но большого ума дедок! Дача его сразу за шлагбаумом. Только если выпить захочется, к нему не ходи! Лучше уж к бабке Разиной — дом у неё в деревне, с крыльцом. У Бабая классный товар, но дороговато всё-таки, а бабка совесть имеет. Всё, еду. Бай!

Машина тронулась. Шины прошуршали по асфальту мягко, будто были сделаны из теста.

Костя остался один.

Значит, это и есть свобода? Ни души кругом, листва шумит, и кричат в ней неведомые птицы. Яблоки, обещанные Бабаю, то и дело падают на землю: тум! тум! тум! Так сердце стучит. А облака перестроились в ватные замки и порозовели с одного боку. Красота!

Костя расставил руки и поймал струю ветра. Этот ветер оказался таким сильным, что если б были у Кости под мышками перепонки, как у летяги или у Бэтмена (или Бэтмен без перепонок обходится?), то можно было бы запросто спланировать с горы и сверху посмотреть на дачи, на деревеньку, на лес. Что там, за холмами, где всё голубое? Такая же дичь и глушь?

«Наконец-то! — сказал себе Костя. — Никто не достаёт, не дёргает, не лезет с советами. Бунина читать нарочно не буду — и без него вокруг вон такие дебри. Прямо начало кайнозойской эры. Да здесь я гениальное что-нибудь сотворю! Прямо сейчас!»

Широкой, свойственно гениям походкой Костя двинулся в дом. По дороге он старался дышать всей грудью, глубоко забирая в себя свежесть и дивные садовые запахи. Даже в носу от ароматов зачесалось, как от сильно газированного тоника.

В комнате с розовыми обоями (и чёрт с ними!) Костя уселся за стол. Открыл ноутбук. Быстро навалял крупный, заранее придуманный заголовок «Амулет вечности». Ниже меленьким вкусным курсивом уточнил — «Роман». Ещё ниже шли дежурные «Часть первая» и «Глава 1». Ахая и от удовольствия подскакивая на стуле, Костя всеми десятью пальцами отчебучил первую фразу: «Вечерело. В высоких сапогах Баррекра хлюпала зловонная жижа».

Именно зловонная! Когда сияет солнце, шумит за окном сад, пахнет яблоками и — этой, как её?.. мелиссой? — тогда писать хочется о чём-то жутком и зловонном.

Придумывая следующую фразу, Костя сощурился и поглядел в окно. Там мельтешили на ветру какие-то деревья. За ними стояла довольно уродливая дача в финском стиле — та самая, где никто не живёт.

Поскольку комната для гостей располагалась на втором этаже, покинутая дача была перед Костей как на ладони. Он видел: окна там плотно занавешены полосатыми шторами, двор зарос бурьяном, на крышу и балкон нанесло ветром сору. Сбоку на карнизе даже успело вытянуться нахальное деревце. А вокруг ни души…

Или нет?

Костя готов был поклясться, что полосатые шторы вдруг колыхнулись, и не от сквозняка. Сначала образовалась меж ними тёмная щель, а затем вполне реальная, с пятью пальцами рука штору задёрнула и щель ликвидировала.

В животе у Кости повеяло гнусной прохладой. Кто только что шевелил шторы? Вор? А может, в пустую дачу забралась целая шайка грабителей? Что они там делают? Жрут просроченные домашние заготовки? Или прячутся, совершив что-то ужасное?

Зловонная жижа в сапогах Баррекра тут же показалась Косте пустяком. А вот закрыл ли он входную дверь на задвижку — вопрос, на который мог быть и леденящий душу ответ.

Через три ступеньки Костя снёсся с лестницы и кинулся в прихожую. Амбарный засов на двери был в полном порядке. Нет, нельзя быть таким пугливым, иначе творческий процесс побоку!

Чтоб прийти в себя, Костя вышел на крыльцо. Он закрыл дачу Колдобиных на ключ и огляделся. Деревья в саду по-прежнему лопотали, облака розовели, но пахучий воздух свободы уже не так беспрепятственно лился в Костины ноздри и не достигал глубины души. Глаза Кости так и косили на заброшенную дачу. Там всё было тихо, неподвижно, мертво.

«Почудилось! Наверное, у меня галлюцинация была — от излишка кислорода, с непривычки, — решил Костя. — Я про такое слышал. Нельзя пугаться всякой ерунды! Лучше буду глядеть на Шнурковых: у них всегда полно народу и весело».

Однако у Шнурковых теперь тоже не было ни души — наверное, они пошли обедать. Лишь на газоне валялась, задрав ноги, голая, лысая, жалкая кукла Барби. От её вида стало ещё тошнее.

«Наплевать! Баба я, что ли? — разозлился Костя. — Надо для бодрости прошвырнуться по саду. Если не поможет, сделаю пятьдесят приседаний».

Костя постоял немного у фонаря и отправился в самую гущу сада. Он лихо отбрасывал ветки, которые осмеливались преградить ему дорогу, и отплёвывался от мелких тусклых мошек. Эти мошки, как и положено в августе, толклись на одном месте бессмысленными столбами. Один такой столб почему-то увязался за Костей, золотясь на солнце и норовя влезть в глаза и рот.

Костя энергично отбивался от глупых насекомых и потому не заметил, как добрался до границы владений Колдобиных. Он уткнулся в забор. Это был всё тот же бетонный забор, что, подобно китайской стене, отделял дачные угодья от прочего дикого мира. В заборе зияла пробоина. Была она такая широкая, что мог в неё не только вор пролезть, но и въехать мотоцикл с коляской.

Однако, похоже, мотоциклы тут не ездили и даже никто не ходил — бурьян у дыры стоял девственный, нетоптаный. Свою дыру Колдобины не стали заделывать сеткой, а просто прикрыли грязным листом ДВП.

Продравшись сквозь бурьян, Костя отодвинул ДВП и очутился в таком же бурьяне, только не принадлежащем Колдобиным. Оказалось, сад выходит к обрыву. Вид был отсюда потрясающий — внизу зелёной бездной темнел овраг, а его противоположная гряда казалась далёкой, лежащей за тридевять земель.

По краю обрыва, вдоль забора, шла под уклон тропинка. По ней Костя быстро сошёл к деревне. Здесь не так оглушительно лопотали деревья, и было, казалось, теплее. Пахло помидорной ботвой, курами и сдобным дымком. Деревенские заборы тоже заросли всякой зелёной нечистью (похоже, у копытинцев до них просто руки не доходили). Но всё-таки эти заборы были не так высоки и неприступны, как дачная ограда.

Костя медленно шёл задами огородов. Поверх заборов он разглядывал зелёные и пожухлые грядки. Страх перед пятернёй, что задёрнула полосатую штору, прошёл. Вздрогнуть пришлось лишь однажды — когда Косте под ноги упал и тут же скрылся в кустах кот, невероятно худой и крупный. В зубах кот нёс полный круг ливерной колбасы. Костя свистнул вслед. На душе стало легко и весело. Даже мошки-толкуны отстали. Костя был бы абсолютно счастлив, если бы в кеды ему не набились какие-то колючки, а к штанам не липли бы репьи.

— Кристинка! Это что же деется? Ещё утром у меня тут кабачок лежал! — услышал вдруг Костя пронзительный старческий голос.

Он заглянул через забор в ближайший огород. Там стояла маленькая старушонка в белом платочке. Несмотря на летнюю жару, поверх ситцевого платья старушонка надела такую же древнюю и ветхую, как она сама, жилетку из овчины мехом внутрь.

Гневные слова старухи не остались без ответа. Они подняли во весь богатырский рост молодку, которая до того возилась в соседнем огороде, стоя в традиционной позе труженика полей, то есть раком. Молодка была румяная, крепкая, загорелая, в бикини и напоминала сдобную, хорошо пропечённую булку.

Будучи толще и выше старухи раза в три, молодка тем не менее отвечала почтительно, тоненьким голоском:

— Да что вы, Марья Афанасьевна! Не видала я вашего кабачка! Я и в огород только что вышла — с утра помидоры закручивала.

— Врёшь, лихоманка тебя возьми, — не поверила старуха. — Лежал тут кабачок сорта Фромантен! Они у меня нынче что-то плохо взошли, я их всех наперечёт знаю. Лежал кабачок! Лежал!

— Лежал, ваша правда. Помню. Ой, неужто его спёрли? Вот жалко! Миленький такой был. Только не брала я его, ей Богу! — лепетала Кристинка

запредельно писклявым, срывающимся голосом.

По голосу ясно было — врёт.

— Это не я, Марья Афанасьевна, это дачники стащили! Они бесстыжие, они всё могут. Вот хоть бы тот бугай, у которого велосипед к веранде приделанный. Сидит он, педали крутит и думает, что едет. Полоротый! Такой стащит кабачок и не охнет!

Старуха возмутилась:

— Что ты несёшь? У этого бугая денег куры не клюют. Станет он по огородам шастать! Твоя это работа, Кристинка, уж я знаю!

Кристинка со страшной скоростью замотала головой и замельтешила руками, защищаясь от старухиных подозрений. Но та стояла на своём. Она сверлила несчастную крошечными птичьими глазками, блестевшими из-под стрехи небрежно повязанного платка.

— Гляди, и врёт ещё! — кипятилась старуха. — Что ж, есть в кого! И мать твоя врала, и бабка, и прабабка! Лежал у меня Фромантен пузатенький, а ты…

Старуха так разошлась, что даже топнула тощей ногой, обутой в башмак, каких теперь не делают.

Костя никогда не писал деревенской прозы и теперь не собирался. Однако он засмотрелся на огородную перепалку и не заметил, что всё вокруг переменилось. Делось куда-то лучезарное небо, полное розовых облаков — вместо него стояла теперь сплошная чернота. Исчез и ветер. Каждый листок, который до того беспечно болтался и производил неимоверный шум, теперь либо мертво повис, либо замер торчком, живой, но на вид железный. Овраг скрылся в рыжеватых потёмках.

Стало тихо, как в комнате. Костя даже подумал, что он оглох, и почесал пальцем в ухе. Шорох пальца был, к счастью, слышен, но более — ничего.

Вдруг где-то на горизонте, между небом и землёй, возник длинный столбик дыма. Вихляясь и приплясывая, он быстро приближался. Двигался он совершенно бесшумно и то ширился, то свивался наподобие песочных часов. Тишина давила уши.

«Что происходит?.. Да это же смерч!» — наконец догадался Костя.

Он видел смерчи по телевизору и тут же вообразил, как неумолимая сила вздымает его в воздух, несёт ввысь и бьёт головой о спутниковую тарелку ближайшего деревенского дома. Чтоб этого не случилось, он изо всех сил вцепился в какой-то куст.