Не та профессия 3 (= Инструкция некроманта 4)

— Я закончила, — неожиданно перебила мужчин персиянка на столичном туркане. — Он повторяется. Мысли по третьему кругу. Я дважды перепроверилась…

А Нурислан в этот момент с ужасом понял, что менталистом был не лысый здоровяк, которому, даже судя по его роже, таковое действительно было не по чину.

Менталистом была эта персиянка, которую до самого города именно поэтому и гнали слуги Шаха, бесславно закончившие свой путь на базарной площади (судя по всему).

Кстати, если это так, то это во многом объясняло некоторые вопросы взаимоотношений с «коллегами» из Ирана: если девка имела возможность видеть мысли напрямую…

Простак-Хуссейн, конечно, и партнёром, и противником был достойным. Но некоторые его крайне нестандартные ходы и решения теперь получали твёрдое и разумное объяснение: он просто з н а л, о чём думали его собеседники.

В какой-то отчаянной досаде Нурислан взделся на ноги малоизвестным обычным людям прогибом со спины. Это ему бы никак не помогло со здоровяком, но лежать и ничего не делать было невыносимо.

Ноги ему оставили несвязанными. Оттого он с удовольствием и с оттяжкой врезал подъёмом стопы между ног пуштуну.

Старый дед, на удивление, на редкость живо скрутился вдоль воображаемой вертикальной линии и хороший удар бессильно пришёлся вскользь по бедру.

Старик-пуштун отмахнулся на противоходе длинным кинжалом, зацепив горло Нурислана лишь самым кончиком. Разваливая, впрочем, трахею; перерезая крупную артерию.

— Как всегда, шайтан! — это были последние слова старейшины-пашто, которые уловило затухающее сознание Нурислана.

Глава 3

Сразу после смерти Нурислана.

— Чего кипятишься? — деликатно посмеиваясь, пытаюсь успокоить Актара, мечущегося внутри шатра от стойки к стойке, как хорёк в курятнике. — Разия всё успела! Знания его у нас, а больше с него и взять нечего.

Разия в этот момент, демонстративно заткнув уши кусочками войлока, какой-то сверхбыстрой скорописью заносит всё «считанное» ею, мелом, на письменные дощечки (заботливо подсовываемые ей со стороны Алтынай).

— Слишком легко ушёл. — Выдаёт через какое-то время Актар, сопя, словно чайник. — Я должен был его сам, своей рукой, в назидание всем подобным… — окончание мысли от него ускользает; и он несколько раз машет рукой в воздухе, как рыба открывая и закрывая рот.

— Так ты его и… гхм… сделал сам, своей рукой. Всё, как и хотел, — напоминаю. — Или ты жаждал, чтоб он напоследок ещё помучился?

— Мне нет радости в пустых чужих страданиях, — хмуро бормочет пуштун. — Но это не отменяет необходимости уроков в назидание всем, подобным ему. А так, его смерть пропала втуне. Для пользы общего дела.

— Пошли пройдёмся, — киваю на выход, чтоб не мешать девочкам.

Я уже заметил, что талант Разии подобен слуху человека: чем больше и ярче размышления и эмоции окружающих её людей, тем ей труднее сосредоточиться на собственных мыслях.

А Актар сейчас думает слишком «громко» даже для меня.

— Пошли, — выдыхает он и, подогреваемый парами разрушенных ожиданий, первым устремляется наружу.

Догоняю его только на самом краю стоянки, метров через четыреста. Под ногами расстилается смесь камней и редкой, едва пробивающейся сквозь гравий, травы. Чуть впереди бурлит ручей, называемый местными громким словом «река».

— Говори, что хотел, — ворчит Актар, устраиваясь на одном из валунов и глубоко вдыхая воздух для успокоения. — Учи меня давай…

— Твоя проницательность всегда удивляет, — искренне улыбаюсь. — Как догадался?

— Давно живу… Вокруг себя смотреть не разучился. Каждый раз, когда я в бешенстве, а ты предлагаешь выйти, ты потом меня чему-то учишь, — ехидно делится наблюдениями Актар. — Потому что не хочешь ронять уважение ко мне со стороны окружающих. Это не один же раз так, вернее, не первый. Так что хотел сказать?

— Теперь даже не знаю, начинать ли, — веселюсь в ответ. — Я и не предполагал, что ты настолько вглубь видишь меня.

— А стариков вообще часто недооценивают, — делится явно наболевшим Актар. — Особенно молодые и умные, те, кто получил образование. Такие люди почему-то считают, что за пару лет своей книжной науки они поняли что-то такое об этой жизни, чего старики, живущие в три раза дольше, за весь этот срок не постигли. Молодым и в голову не приходит, что старики тоже могут в чём-то всю жизнь упражняться. И что эта ваша новая гимнастика, которой занимаются по утрам стражники, бывает не только для тела, а и для ума. — Он окидывает меня довольным взглядом. — Давай, вещай. Я уже успокоился. Могу слушать спокойно.

— Теперь даже не знаю, с чего начать, — развожу руками и усаживаюсь с ногами на валун напротив. — Ты меня сейчас порядком удивил. И то, чем я хотел поделиться, увеличилось втрое за последнюю минуту.

— А мы никуда не торопимся, — Актар, пользуясь размерами своего камня, ложится на него спиной. — Начинай давай.

— Да я насчёт этого твоего желания устроить из казни прилюдное действо. Знаешь, это было бы ошибкой. Я вижу это с высоты своего опыта, но не смогу всего сказать словами, по целому ряду причин. А давать тебе советы без подтверждения… ну-у-у-у-у, не уверен, насколько это правильно.

— Да не мнись уже! Я всегда очень внимательно выслушиваю то, что ты говоришь. Я вижу, что зла в тебе нет и что лично ко мне ты относишься по-доброму. Хотя порой и не любишь остальных пашто. Всё то, что ты предлагаешь или советуешь, я вначале рассматриваю с той позиции, какую пользу это принесёт. Недостатков в первую очередь, как местный Хамид, не выискиваю.

Припоминая местного старейшину, Ахтар с удовольствием хмыкает (видимо, между дедами есть что-то более давнее, чем видела в своей жизни окружающая их молодёжь).

— Ты согласишься с той мыслью, что иногда и целый народ можно рассматривать как одного человека? С присущими ему чертами характера, привычками и особенностями? — пытаюсь, как могу, донести суть понятия этнопсихология.

— Вполне, — добродушно соглашается пашто. — Особенно хорошо это видно в сравнении кочевников и оседлых. Но даже и среди кочевников, тоже уже проявляются свои различия. Например, мы, вы и белуджи. — Он сейчас явно приписывает меня к туркан, но я и не спорю. — Я понимаю, о чём ты. Хотя мне и удивительно видеть такую глубину мысли в человеке вдвое моложе.

— Это не мои мысли, это книги и учителя… Вот теперь давай сыграем в детскую игру. Угадай ответ на вопрос: какие качества, характерные именно для пашто, могут помочь строить отношения с другими народами? А какие только мешают? Порождая нескончаемые витки кровной мести, длящейся из века в век, и не несущей через много поколений ничего, кроме разрушения и боли.

— Это не детская игра. Это очень сложный вопрос. И не скажу, что я над ним никогда не думал. — Он сверяется с выражением моего лица и продолжает. — Первая часть вопроса задана лишь для того, чтоб я увлёкся этой игрой, да? И всерьёз сосредоточился на втором вопросе?

Удивлённо подняв брови, молча хлопаю в ладоши три раза.

— Вы часто недооцениваете стариков, — довольно щурится Актар. — А мы часто не раскрываемся полностью. Чтоб не портить себе веселья, наблюдая со стороны за вашими попытками извертеться на пупе, доказывая нам, что вода мокрая.

Следующие секунд пятнадцать неприлично громко ржём.

— Ты задал хороший вопрос. Важный не то что для всех пашто, а и для многих народов вокруг. — Продолжает он после паузы. — Но однозначного ответа на него может и не суметь найти. Ты согласен, что у торговца из алокозай или у скотовода из вазири этих общих черт может и не быть? — он искоса и покровительственно смотрит на меня. — Хотя и тот, и тот принадлежат к пашто.

— Вот удивишься, но нет. То, о чём хочу сказать я, будет общим именно что даже у торговца из алокозаев, и у скотовода из вазири. Или у людей, взятых произвольно из любых других каумов пашто.

— Теряюсь в догадках! — удивляется Актар. — И что это, по-твоему?

— Начну с самого очевидного. Неприятие любых чужеземцев в качестве власти. Особенно если они иноверцы. Случись чужая армия на землях пашто, а торговец-алокозай будет вовсю помогать скотоводу-вазири в борьбе. Согласен?

— Да, — чуть растягивает звуки Актар. — Согласен. Но ты опять назвал исключительный пример.

— Вообще-то, у меня в голове целый список таких качеств, — смеюсь. — Вот тебе второе: вы все очень остро реагируете на несправедливость. Если сталкиваетесь с тем, что считаете неправедным, и в ваших силах это изменить, вы моментально, вне зависимости от каума и хеля, загораетесь чуть не огнём отмщения. И можете не успокаиваться годами, пока не сочтёте свою миссию выполненной.

— Я тебе сходу назову массу народов, правда, на Западе… которые воюют десятилетиями, из поколения в поколение, для примера вот народ — у них ещё флаг с белым крестом на красном фоне. — Внешне невозмутимо парирует Актар.

— Удивлён, откуда ты слыхал про них, но то лишь наёмники. И ты сейчас делаешь вид, что не понимаешь. — Укоризненно трясу пальцем. — Эх-х. старина. А ведь ты принципиально не врёшь! До этого момента.

— Я и сейчас не соврал… — нахмуривается старик.

— …пытаясь уклониться от прямого вопроса, — улыбаюсь. — Есть разница. Я не знаю так много народов, которые бы могли поколениями воевать не за жалование, как те с белым крестом, упомянутые тобой. А подогреваемые исключительно жаждой восстановить справедливость, как они себе видят. За собственные средства. Скажем, вообще кроме вас таких народов не знаю…

— Что в этом плохого? — чуть помолчав, как будто нейтрально, спрашивает пуштун.

— Давай на твоём примере. Этот Нурислан — всего лишь инструмент. Не самый счастливый, не особо думающий о себе, просто выполняющий грязную работу слуга. Согласен?

— Да.

— Он уже давно смирился с тем, что почти ничего в жизни он не решает. Может только придумать, как получше исполнить приказанное. Но сам решений не принимает, — удерживаюсь от слов «генерировать идеи». — Согласен?

— Да. Хотя мне и не понятно, как можно настолько забыть и отринуть заветы Всевышнего. Брать грехи на себя, оправдываясь приказами какого-то чиновника рангом выше… Как-то это не по-мужски. — По-прежнему спокойно отвечает Актар. — Получается, этот человек отвергает сразу некоторые хадисы…

— СТОЙ! Вот давай без хадисов, я тебе их сам не меньше сейчас прочту! Продолжай.

— А я всё сказал. Он подобен ребёнку, хотя сам мнил себя воином либо кем-то побольше. — Старик ненадолго зависает.

— Тот редкий случай, когда готов тебя расцеловать, но продолжай. Не молчи.

— Целовать меня не надо… Ну, он взрослый мужчина. Был. Он делает душегубительные вещи, вернее делал. И в своих собственных глазах оправдывал себя тем, что решения-то не его. Что это был приказ другого человека. Вот теперь ты мне скажи, как назвать человека, который в полном сознании убивает других, считая это неправильным, сожалея об этом — но искренне не числя за собой вины за это? Поскольку это-де приказ со стороны?

Актар любит порассуждать на такие абстрактные темы, в особенности с теми, кого считает себе в чём-то равными. Потому терпеливо жду продолжения.

— Знаешь, это как мой ребёнок; загнал бы овец на ваше пастбище. — Продолжает пуштун. — А на ваш спрос ответил бы: это отец приказал, все вопросы к нему. Вот то же самое, но только…

— …в других масштабах, — подхватываю вполголоса. — Точно, — говорю уже громче. — Пример идеальный. И вот теперь представь. Будь на моём месте не я, а любой пуштун; твой сын с отарой на моём пастбище, допустим, будет уже тринадцати лет. Что дальше?

Вместо ответа Актар хмурится и сопит.

— А теперь представь, что ты сделаешь в ответ уже мне? — продолжаю подливать масла в огонь. — Когда тебе принесут твоего сына? А далее между семьями по нарастающей. А как мне правильнее поступить с твоим сыном изначально?

— Хотя бы поговорить, — нехотя выдавливает старик. — Для начала.

— Точно. Вот это я и имел ввиду. По мне, у вас — пашто — есть губительное сочетание. Вы на любую несправедливость, без учёта её величины, реагируете гневом. А гнев у вас длится годами.

— Скорее, мы в гневе делаем что-то такое, что потом длится годами, — придирчиво поправляет Актар.

— А уже без разницы. Главное — что вы сгоряча поступаете с инструментом, подобным Нурислану, так, как должны бы были поступить с хозяином. Если уж совсем точно вникать в Коран.

— Ты где-то прав. Но никто из нас с тобой вслух в этом не согласится. — Актар спокоен и задумчив. — До Хозяина, как ты говоришь, мы может просто не дотянуться. А если не излить гнев на Инструмент, получается, попирается основа понятия badal. И как тут быть?

— Ну, пророк Иса имел на этот счёт своё особое мнение, — дипломатично скругляю углы. — Хотя я и далеко не во всём с ним согласен. Но лично тебе, как старейшине, я бы просто хотел напомнить: изливая огонь badal на Инструменты, вы ни разу не решаете проблему, а только плодите костры вокруг себя. Ты понимаешь, о чём я? — В голову приходит мысль и я использую повисшую паузу. — Ты согласишься, что ты никоим образом не восстановишь справедливости, изливая огонь badal на Инструменты?

Я бы мог очень многое рассказать ему, но это будут примеры из будущего.

— Да. Это всё равно, что отворачиваться от пожара, чтоб не страдать от его вида, — через долгих пару минут отвечает Актар. — Знаешь, давно хотел спросить. Откуда ты?

— С чего такой вопрос? — опешиваю немного от смены темы.

— Назо Токхи — только мы знаем о её подвиге. Потомкам других народов об этом рассказывать не принято. Там, конечно, в крепости и вокруг были и чараймаки, и много кто ещё… Но я далёк от мысли, что они за нас сохранили наши легенды. Причём настолько хорошо, что донесли их до вас. — Старик переворачивается на бок, чтоб видеть меня лучше. — Сейчас ты говоришь со мной на наречии вазири. Но у нас тебя никто не знает. Ты достаточно видный даже внешне, тебя б запомнили.

— Даже если б я у вас был недолго, в гостях у малого хеля? — меня неожиданно одолевает не совсем уместный академический интерес. А диалект вазири я действительно неплохо помню из той жизни. — Вот прямо запомнили бы, и ты б спустя столько лет мог это узнать?!

Актар коротко кивает:

— Да. И я спрашивал — тебя не знает никто. А вазирвола — не то, что можно выучить за «недолго». (прим.:диалект пушту)

Теперь пару минут молчу я. Решая в итоге, как обычно, быть откровенным:

— А это важно? Даю честное слово, что дорожу лично тобой, как другом. Не злоумышляю ни против тебя, ни против твоего народа, не деля его на каум и хель.

Актар явно не просто так смотрит на меня, потому уточняю:

— Сейчас видишь, правду ли говорю?

— Всегда вижу, — роняет он чуть угрюмо. — И сейчас тоже.

— У меня бывало, когда пашто были врагами. Но говорить об этом под этими звёздами смысла нет, просто поверь. Давай проживём еще не одну сотню лет; и вот тогда, если будет смысл, снова вернёмся к теме.

— Мне всегда нравится твоё жизнелюбие! — громко смеётся старик. — Ладно, не хочешь — не отвечай.

Глава 4

Один из сопровождающих аудитора Селима людей, скромно отзывавшийся на имя Латиф, на самом деле был далеко не так прост, как старался казаться.

Вместо заявленных девятнадцати лет от роду, в реальности ему было уже двадцать шесть. Родом он действительно был из Столицы, и сыном своей семьи он тоже был по праву; неточными были лишь возраст и отметка об образовании.

Дело в том, что Латиф был магом воздуха. Не самым сильным, не самым амбициозным, но одним из самых искусных в своём поколении. Преподаватели, обучавшие старательного и аккуратного юношу, при упоминании величины его резерва наперебой стремились его успокоить: и с таким резервом жить можно. Немало людей вообще и такого не имеют… А ты ещё и из хорошей семьи. Не возводи напраслину на Всевышнего, скажи «спасибо» за то, что имеешь.

«Спасибо» Латиф говорил регулярно, правда, больше самим преподавателям. Благодарить Аллаха пока, с его точки зрения, было не за что. А всё, чем он обладал, он имел никак не благодаря незримой и эфемерной сущности. Нет, всё его достояние — это плод каторжного человеческого труда (лично его, ещё — предков).

Долгое время ему были непонятны заумные и сверхсложные манипуляции, многоструктурные комплексные конструкции, которые его раз за разом заставляли разучивать и воспроизводить. Просветление поступило на третьем году обучения, когда неприметный паланкин забрал его прямо с занятий и утащил куда-то в Верхний Город.

На самом деле, захоти Латиф того лично — в Верхний Город он бы и сам мог попасть (для его семьи получение пропуска Зелёных Ворот не было проблемой).

Но интрига была в том, что приказ выглядел вежливой просьбой. Просил его, ни много ни мало, огромный мужлан, похожий на убийцу-садиста, и предъявивший при этом ярлык из Дворца.

Когда же Латиф согласился (а попробуй откажи, если честно), гигант проводил его не к месту назначения, а к паланкину. В который тут же впрягся сам на правах носильщика, а Латиф, задёрнув занавески, с половину часа терзался догадками, что бы это всё значило.

В ворота самого обычного дома их пустили без слов. Дом, кстати, домом считался именно что в Верхней части города. В квартале самого Латифа его б назвали малым дворцом.