Настоящая партнерша

— Послушайте! — начал он без всяких предисловий. — Я не знаю ни кто вы, ни как вас зовут, но я уверен, что все мы крайне благодарны вам за все, что вы для нас сделали. Мы обязаны вам жизнью. Мы это признаем. Мы знаем также, что вы ученый, и сознаем, что все ваше оборудование имеет для вас первостепенное значение. Верно я говорю?

— Верно. — Я щедро смазал йодом рассеченный лоб моего пациента, и, надо отдать ему должное, он даже не дрогнул. Я взглянул на говорившего: его сильное, волевое лицо свидетельствовало о твердости и целеустремленности, и я был уверен, что он учился в каком-нибудь из старейших университетов Англии. — Хотите еще что-нибудь сказать»?

— Да. Мы считаем.., точнее, я считаю, что вы были неоправданно суровы с нашей бортпроводницей. Вы же сами видите, в каком состоянии находится этот ребенок! Согласен, ваше радио полетело ко всем чертям и вы вне себя от ярости, но зачем все эти суровые слова? — Все это он говорил спокойным и непринужденным тоном. — Незаменимых передатчиков нет! Вам все компенсируют, обещаю вам. Через неделю, самое большое через десять дней вы получите новин передатчик.

— Очень любезно с вашей стороны, — сухо ответил я. — Очень ценю ваше обещание, но хочу вам сказать, что вы не учитываете одной мелочи: может статься, что через десять дней вас не будет в живых. Не только вас лично, но и всех тех, кто находится сейчас здесь.

— Нас всех... — Он осекся и уставился на меня. И в выражении его лица появилось что-то жесткое. — О чем вы говорите?

— О том, что без этого передатчика, от которого вы так легко отмахнулись, наши шансы выжить стали весьма сомнительными. Фактически их почти нет. Сам по себе передатчик меня не волнует ни на грош. — Я с любопытством посмотрел на молодого человека, и внезапно в голову мне пришла нелепая мысль, постепенно превратившаяся в уверенность. — Разрешите вас спросить, хоть кто-нибудь из вас знает или имеет хоть какое-нибудь представление о том, где вы сейчас находитесь?

— Разумеется! — Молодой человек слегка пожал плечами. — Правда, мне трудно сказать, где находится ближайшая аптека или ресторан...

— Я им все объяснила, — перебила его стюардесса. — Они спрашивали меня как раз перед вашим приходом. Я подумала, что капитан Джонсон из-за метели отклонился от курса и не сел на аэродроме в Рейкьявике. Мы ведь на Лаунгйёкюдль, правда?— Она увидела выражение моего лица и поспешно продолжала:— Или это Хофсиёкюдль? Я хочу сказать, что мы летели более или менее к северо-востоку от Гандера, а это две единственных снежных равнины, или ледника, как их там называют в Исландии, если идти в направлении...

— В Исландии?— Я полагаю, в каждом из нас в какой-то мере сидит плохой актер, и я не мог упустить такой случай. — Вы сказали, в Исландии?

Она кивнула и словно онемела. Все смотрели на нее, и, когда она не ответила, все взгляды переключились на меня.

— В Исландии! — с пафосом повторил я. — Милая девочка, в данный момент вы находитесь на высоте 8 500 футов над уровнем моря, в самом центре ледяного плато Гренландии!

Эффект этих слов был поразительным. Даже Мари Ле Гард вряд ли вызывала у зрителей когда-либо такую реакцию. «Ошеломлены» — это было слишком мягкое выражение, чтобы описать их состояние в первый момент после моего сообщения. Термин «паралич» был бы гораздо точнее, во всяком случае в отношении дара речи. Когда же они скова обрели способность говорить и мыслить, она проявилась, как мне следовало ожидать, в бурном недоверии. Казалось, все заговорили одновременно, но мое внимание сосредоточилось на стюардессе, ибо она бросилась ко мне и схватила меня за лацканы куртки. Я заметил, как блеснуло кольцо с бриллиантом у нее на руке, и смутно подумал, что это противоречит уставу компании.

— Что за шутка? Такого и быть не может! Чтобы мы оказались в Гренландии! Нет, не может этого быть!

Но когда она по выражению моего лица убедилась, что я не шучу, она еще сильнее вцепилась в меня. Я едва успел осознать две противоречивые мысли, промелькнувшие у меня: первая, что, несмотря на страх и отчаяние, у нее необыкновенно прекрасные карие глаза, а вторая — что компания ВОАС иногда ошибается в выборе стюардесс, так как предполагалось, что в чрезвычайных обстоятельствах их спокойствие такой же несомненный фактор, как и элегантная внешность. А она тем временем заговорила в страшном волнении: Как... Как же? Мы же шли рейсом Гандер — Рейкьявик. Вы говорите — Гренландия! Мы же близко к ней не подходили! И потом, существуют же автопилот, радиолучи, и с аэродрома проверяли нас каждые полчаса... Нет, этого просто не может быть! Зачем вы говорите это?— Теперь ее уже трясло, только я не знал: от нервного напряжения или от холода.

Молодой человек из интеллигентной элиты обнял ее за плечи, и я увидел, как ее передернуло: что-то действительно причиняло ей боль. Но с ее травмой можно было еще повременить.

— Джесс! — позвал я. Он сразу оторвал взгляд от плиты, где разливал кофе в стаканы. — Джесс, скажите нашим друзьям, где мы находимся.

— 77 градусов 40 минут северной широты и 40 градусов 10 минут восточной долготы, — бесстрастным тоном ответил Джесс. Его голос перекрыл шум встревоженных и недоверчивых голосов, и все умолкли. — До ближайшего населенного пункта — триста миль. На четыреста миль выше Северного полярного круга. До Рейкьявика почти 800 миль, а до самой южной точки Гренландии — мыса Прощания — около тысячи. До Северного полюса — приблизительно столько же. — Он повернулся в мою сторону: — Если же кто-то не верит нам, сэр, я предлагаю прогуляться в любом направлении, и тогда они увидят, кто прав.

Спокойное и деловое заявление Джесса было равнозначно получасовому объяснению с доводами и доказательствами. В один момент оно убедило всех, и тут же возникла масса нерешенных проблем.

Я поднял руку, шутливо обороняясь от волны вопросов, нахлынувшей на меня со всех сторон.

— Все в свое время, пожалуйста, хотя, право же, я знаю не больше, чем вы сами. За исключением, пожалуй, одной вещи... Но сначала кофе и бренди, всем по кругу.

—- Бренди? — «Дорогостоящая» молодая женщина, как я заметил, первая завладела одним из пустых ящиков, которые Джекстроу принес вместо стульев, и теперь смотрела на меня из-под изящно смоделированных бровей. — Вы уверены, что это разумно? — Ее тон не оставлял никаких сомнений относительно ее взгляда на этот вопрос.

— Конечно! — Я заставил себя говорить вежливо, потому что малейшее пререкание в такой тесной, взаимозависимой группе людей, которой предстояло оставаться Бог весть до какого времени вместе, могло бы вырасти до катастрофических размеров. — А почему нет?

— Потому что оно расширяет поры, мой дорогой, — нежным голосом проговорила она. — Я думала, что каждый знает, как опасно потом выходить на мороз. Или вы забыли?

Наши чемоданы, ночное белье — все осталось в самолете. Кому-то придется их принести...

— Бросьте болтать вздор! — Моя благая попытка быть вежливым сразу же потерпела крах. — Сегодня никто отсюда не выйдет. Спите в том, что на вас! Это вам не Дорчестер! А утром, если пурга утихнет, мы сможем попробовать перенести ваши вещи сюда.

—   Поя...

— Если вы такая отважная, то можете принести свои вещи сами! Хотите попробовать? — Конечно, я сказал грубость, но она сама напросилась на нее. Я повернулся в сторону и увидел, что священник поднял руку, отклоняя поднесенный ему стакан с бренди. — Пейте же! — нетерпеливо сказал я.

— Право, я думаю, мне не следует. — У него был высокий голос и отличная дикция. Я почувствовал смутное раздражение от того, что этот голос так идеально подходит к его внешности, так точно совпадает с тем, чего я ожидал. Он засмеялся нервным осуждающим смехом. — Вы знаете, мои прихожане...

Я устал и был измучен, и я чуть не сказал ему, куда он может послать всех своих прихожан, но вовремя сдержался: ведь он ни в чем не виноват.

— В вашей библии имеется множество прецедентов, и вы знаете его лучше, чем я. Выпейте, и, право же, вы почувствуете себя намного лучше.

--- Ну, если вы так считаете... — Он взял стакан с такой осторожностью, как будто его поднес ему сам Вельзевул, но я не заметил и тени колебания в том, как ловко и быстро он распорядился его содержимым, а выражение, появившееся на его лице, нельзя было назвать иначе, как блаженным. Я перехватил взгляд Мари Ле Гард и уловил в нем веселые искорки смеха.

Преподобный отец был не единственным, кто обрадовался кофе. Обрадовались, конечно, и бренди. Только стюардесса пила ей ой кофе маленькими глотками и с потерянным видом; все же остальные быстро опустошили свои стаканы, и я решил, что не будет лишним «раздавить» еще бутылочку Мартеля». Во время паузы в разговоре я наклонился к раненому. Его пульс стал ровнее, а дыхание глубже. Я подложил и спальный мешок еще несколько грелок и затянул молнию До верха.

Он... ему лучше? — Стюардесса стояла так близко, что, выпрямляясь, я задел ее.

— Думаю, что лучше. Но шок от ранения и последующей тряски еще не прошел. — Я задумчиво посмотрел на нее, и во мне внезапно проснулось нечто вроде жалости к ней. — Вы много летали с ним, не так ли?

— Да. — Больше она ничего не сказала. — Как вы думаете, его голова...

— Об этом позднее. Дайте мне сначала взглянуть на вашу спину.

— Взглянуть на что?

— На вашу спину, — терпеливо повторил я. — И на плечи. У вас что-то болит. Я поставлю ширму...

— Нет, нет, со мной все в порядке! — Она отстранилась от меня.

— Это очень неразумно, дорогая! — Удивительно, как это Мари Ле Гард ухитрилась, не повышая голоса, придать ему такую ясность и звучность. — Он же действительно врач!

— Нет!

Я пожал плечами и взял стакан с бренди. Возможно, у нее действительно нет ничего серьезного, просто легкие ушибы и все.

Я повернулся и стал рассматривать компанию.

Странное это было сборище, чтобы не сказать больше, но, с другой стороны, ведь любая группа людей, одетых в легкие костюмы и платья, в мягкие фетровые шляпы и нейлоновые чулки, выглядела бы причудливо в чуждой им суровой обстановке нашей станции, где далее малейший намек на привольную жизнь безжалостно подавлялся или приспосабливался нами к тому, чтобы служить единственной цели — выжить.

Здесь не было ни кресел, ни даже стульев, никаких обоев, ковров, книжных полок, кроватей, портьер, даже окон. Наше помещение даже нельзя было назвать комнатой, скорее это была кабина, мрачная, утилитарная коробка, восемнадцать футов на четырнадцать. Пол был из неструганой желтой сосны. Стены состояли из нескольких слоев: нижнюю часть стен покрывал асбест, покрашенный в зеленый цвет, верхнюю часть и потолок — блестящий алюминий, предназначенный для того, чтобы отражать максимум тепла и света. Тонкая, никогда не исчезающая пленка льда покрывала стены до половины, почти достигая потолка в каждом из четырех углов, в местах, наиболее удаленных от плиты и поэтому самых холодных. В очень холодные ночи, такие, как, например, сегодняшняя, иней выползал и на потолок.

Из двух имеющихся выходов один вел через люк наружу, а второй, в противоположной стене, — в туннель из снега и льда, где мы держали продукты, бензин, масло, батареи, радиогенераторы, взрывчатку для сейсмологических и гляциологических исследований и еще тысячу и одну мелочь. Из этого туннеля отходил под прямым углом вспомогательный туннель, который становился все длиннее по мере того, как мы вырубали куски снега. Растопленный на плите снег превращался в воду, которую мы употребляли. В самом конце главного туннеля находилась наша примитивная туалетная система,

У одной из стен располагались спаренно, одна над другой. койки. Всего их было восемь. У противоположной стены разместились плита, рабочий стол, стол для радиопередатчика и стеллаж для метеорологических инструментов и аппаратов. Пространство рядом со входом з туннель было загромождено консервными банками и ящиками с продуктами, сейчас уже большей частью пустыми, которые мы периодически приносили из туннеля, учитывая долгий процесс размораживания.

Я оглядел все это хозяйство неторопливым и оценивающим взглядом, а потом стал разглядывать компанию. Контраст был столь разителен, что трудно было поверить собственным глазам. Вот они все тут, передо мной, и между ними против воли существует какая-то неразрывная связь. Разговоры умолкли, и все смотрели на меня, ожидая, что я скажу. Сидя тесным полукругом вокруг плиты, они невольно прижимались друг к другу и дрожали от холода. Тишину нарушали лишь дребезжание чашек анемометра, доносившееся через вентиляционную трубу, слабые стоны ветра на плато и шипение лампы Кольмана. Я тихо вздохнул и поставил на стол пустой стакан.

Ну что же, судя по всему, какое-то время вы будете нашими гостями. Так что давайте познакомимся. Сначала мы представимся вам. — Я кивнул в сторону Джесса и Джекстроу, которые уже возились с передатчиком, предварительно взгромоздив его на стол. — Итак, слева - — Джозеф Лондон, из города Лондона, наш радист. ..

— В настоящее время безработный, — уточнил Джесс.

— Справа — Нильс Нильсен. Присмотритесь к нему хорошенько, леди и джентльмены. В эту самую минуту ангелы-хранители ваших страховых компаний, вероятно, молятся за его благополучие. Если вам удастся вернуться домой живыми и невредимыми, то этим вы будете обязаны, судя по всему, только ему. — Впоследствии мне суждено было не раз вс[Iоминать эти свои слова. — Вероятно, он знает лучше, чем любой другой человек на земле, что значит выжить на ледяном плато Гренландии.

— Мне казалось, вы называли его Джекстроу, — тихо сказала Мари Ле Гард.

— Это мое эскимосское имя, — ответил Джекстроу, с улыбкой обернувшись к ней. Он лишь сейчас скинул капюшон парки, и я увидел, с каким удивлением, правда вежливым, она смотрела на его светлые волосы и голубые глаза. Джекстроу словно прочел ее мысли. — Мои дед и бабка с одной стороны были датчанами. У большинства из нас, гренландцев, в наше время столько же датской крови, сколько и эскимосской.

Меня удивило, что он так легко говорит об этом. Очевидно, это была дань личному обаянию Мари Ле Гард. Он в равной степени и гордился своим эскимосским происхождением, и болезненно воспринимал всякие разговоры на эту тему.

— Подумайте, как интересно! — «Дорогостоящая» молодая дама сидела, откинувшись на своем ящике, обхватив руками обтянутое дорогим нейлоном колено, и ее лицо в точности выражало такую же вежливую снисходительность, какая звучала в ее тоне. — Первый эскимос в моей жизни!

— Не бойтесь, леди! — Улыбка Джекстроу стала еще шире, и мне стало как-то не по себе: за его почти неизменной эскимосской веселостью и добродушием скрывался взрывчатый темперамент, который он, вероятно, унаследовал от какого-нибудь далекого предка-викинга. — Это ведь не пристает.

Воцарившееся молчание едва ли можно было назвать дружеским, и я поспешил прервать его.

— А меня зовут Мейсон, Питер Мейсон. И я — начальник этой станции. В общих чертах вы знаете, что мы делаем на этом плато: метеорология, гляциология, изучение земного магнетизма, северное сияние, свечение атмосферы, ионосфера, космические лучи, магнитные бури и много других вещей, которые, я полагаю, вам так же мало интересны... — При этом я махнул рукой, как бы отметая от себя этот малоинтересный предмет. — Как видите, мы живем здесь не одни. С нами еще пять человек. Сейчас они перебрались еще севернее для полевых наблюдений. Должны они вернуться недели через три, после чего мы упакуем все наше имущество и покинем это место, пока не наступила зима и у берегов не замерз паковый лед.

— Пока не наступила зима? — Человек в клетчатой куртке недоверчиво уставился на меня. — Неужели здесь может быть еще холоднее?

— Конечно! Один исследователь по имени Альфред Вегенер в 1930—1931 годах остался здесь на зимовку. Милях в пятидесяти отсюда. Температура падала до 85 градусов ниже нуля — 117 градусов мороза. А как знать, может быть, это была еще теплая зима.— Я дал им время, чтобы переварить эту утешительную информацию, а потом продолжал: — Итак, мы представлены. Мисс Ле Гард... Мари Ле Гард не нуждается в рекомендациях. — Легкий шепот, вызванный удивлением, и повернувшиеся в ее сторону головы показали мне, что я был не совсем прав. — Но, боюсь, это все, что я знаю.

— Коразини, — отрекомендовался человек с рассеченным лбом. Белая повязка, сквозь которую уже начала проступать кровь, резко контрастировала с его черными волосами. — Ник Коразини. Направляюсь в прекрасную Шотландию, как она именуется в туристских проспектах.

— Отдыхать?

— Увы, нет, — он усмехнулся. — Принять новую Глобальную компанию по производству тракторов под Глазго. Может быть, слышали?

— Слышал... Ну, мистер Коразини, вы здесь у нас будете на вес золота. У нас есть неисправный престарелый тягач, который приводится в действие только при помощи многократных атак четырехфунтового молота. Фирмы «Ситроен». Старая модель.

— Но как? — Он почему-то смешался. — Конечно, я могу попробовать...

— Мне кажется, что фактически вы уже много лет не прикасались ни к одному трактору, — прервала его проницательная Мари Ле Гард. — Не так ли, мистер Коразини?

— Боюсь, что так, — скорбно согласился тот. — Но в данной ситуации я охотно приложил бы к нему руку..

— У вас будут все возможности для этого, — пообещал ему я. Потом мой взгляд остановился на человеке, сидевшем рядом с ним.

— Смолвуд, — назвал себя священник. Он все время потирал свои худые, бледные руки, пытаясь согреть их. — Преподобный Джозеф Смолвуд. Делегат от Вермонта на Международную генеральную ассамблею Униатской и Свободной объединенных церквей в Лондоне. Может быть, вы слышали, это наша самая значительная конференция за много лет.

— Нет, к сожалению, не слышал, — покачал я головой. — Но пусть это вас не огорчает. Мы получаем газеты лишь от случая к случаю. Ну а вы кто, сэр?

— Солли Ливии, из Нью-Йорка, — ответил маленький человек в клетчатой куртке. Он вытянул руку и с видом собственника обхватил могучие плечи молодого человека, сидящего рядом с ним. — А это мой мальчик, Джонни.

— Ваш мальчик? Ваш сын? — Мне даже показалось, что у них есть сходство.

— Боже упаси! — манерно растягивая слова, проговорил молодой человек.— Меня зовут Джонни Веджеро, а Солли — мой менеджер. Сожалею, что должен внести диссонанс в столь высокое общество...— Его взгляд охватил всю нашу компанию и многозначительно задержался на «дорогостоящей» молодой даме, его соседке, — ...но я собираюсь стать обыкновенным кулачным бойцом, то есть боксером. Так, Солли?

— Вы только послушайте его! — воскликнул Солли Ливии и поднял к небу сжатые кулаки. — Только послушайте! Он еще вздумал извиняться. Джонни Веджеро — будущий чемпион в тяжелом весе — извиняется за то, что он боксер! Светлая надежда мира, вот что он такое! Выступал под номером три против чемпиона. Знакомое имя на всех...

— А вы спросите доктора Мейсона, слышал ли он когда-нибудь обо мне, — предложил Веджеро.

— Ну, это еще ничего не значит, — улыбнулся я. — На мой взгляд, вы не очень похожи на боксера, внешне и на слух. Я не знал, что бокс включен в учебный план Йельского университета. Или это было в Гарвардском?

— В Принстонском, — усмехнулся он. — Только не понимаю, что в этом смешного! Вспомните хотя бы Танни с его Шекспиром. А Роланд ля Старца! Он был студентом, когда боролся за звание чемпиона мира. Чем я хуже?

— Вот именно! — Эта реплика должна была прозвучать как гром, но только не с голосом Солли. — Чем он хуже? А когда мы обкорнали этого вашего английского чемпиона, трясущегося старикашку, выступавшего против чемпиона под номером два только по самой большой несправедливости, какая случалась во всей славной истории бокса, когда мы уложили этого бывшего...

— Ну, хватит, Солли, — перебил его Веджеро. — К чему такое старание? Ведь ближайший репортер находится по меньшей мере в тысяче миль отсюда. Прибереги свои золотые слова на будущее.

— Да я просто практикуюсь, мой мальчик. За десять слов давали один пенс, а мне нужно накопить тысячи...

— Тише, Солли, тише. Надо следить за произношением. А теперь замри!

Солли замер, и я смог повернуться к девушке, сидящей рядом с Веджеро.

— А вы, мисс?

— ...Мисс Денсби-Грегг. Может быть, слышали?

— Нет, не слышал. — Я наморщил лоб. — Действительно не слышал.

На самом деле я, конечно, слышал о ней и теперь сообразил, что раз двадцать встречал ее имя и фотографии среди имен других состоятельных безработных и бездельников, которыми пестрели колонки сплетен в больших ежедневных газетах. Их иронически называли «эрзац-обществом», и их деятельность, часто совершенно идиотская и совершенно бесполезная, служила для миллионов людей источником неиссякаемого интереса. Я вспомнил, что мисс Денеби-Грегг была особенно активна на поприще благотворительности, хотя, возможно, не была сильна в составлении балансовых отчетов. Она нежно улыбнулась мне.

— Что ж, пожалуй, это не так уж удивительно. Вы и в самом деле несколько далеки от центра событий, не так ли? — Она посмотрела в ту сторону, где сидела малютка со сломанной ключицей. — А это Флеминг.

— Флеминг? — На этот раз я наморщил лоб в искреннем недоумении. — Вы имеете в виду Елену?

— Флеминг. Она моя личная горничная.

Ваша личная горничная, — повторил я и почувствовал, как но мае закипает гнев. — Ваша собственная горничная! И нам даже не пришло в голову вызваться помочь мне, когда я перевязывал ей плечо!

— Мисс Ле Гард опередила меня, — хладнокровно возpазила та. — Так зачем же мне лезть?

— Вот именно, мисс Денсби-Грегг, зачем? — одобрительным тоном заметил Джонни Веджеро и посмотрел на нее долгим, оценивающим взглядом. — Ведь вы могли бы запачкать ручки!

Впервые за все время тщательно сделанный фасад дал трещину: улыбка механически застыла, и лицо покраснело. Мисс Денсби-Грегг ничего не ответила, возможно, ей просто нечего было сказать. Такие люди, как Джонни Веджеро, никогда не подходили даже к окраинам ее защищенного властью денег мира, и она не знала, как ей вести себя с ним.

— Итак, остаетесь вы двое, — поспешно сказал я.

«Полковник Дикси» с багровым лицом и белыми волосами сидел рядом с маленьким худощавым евреем. Вместе они составляли странную пару.

... Теодор Малер, — спокойно проговорил маленький человечек. Я подождал, но он ничего не добавил. Ничего не скажешь, общительный человек!

— Брустер, — заявил второй и выдержал многозначительную паузу. — Сенатор Хофман Брустер. Рад буду помочь по мере своих сил, доктор Мейсон.

— Благодарю вас, сенатор. Вас, по крайней мере, я знаю... — И действительно, благодаря его великолепному таланту создавать саморекламу половина западного мира знала, кто такой этот громогласный, яростный, но честный противник коммунистических идей, сенатор с юго-запада. — Собрались в поездку по Европе?

— Вроде этого. — У него был свойственный политику дар придавать даже самым незначительным словам государственное значение. — Как председатель одной из наших комиссий, я... Впрочем, назовем это поездкой для сбора фактов.

— Жена и секретарь отправлены заранее на скромном пассажирском пароходе, так я понимаю, — кротко заметил Веджеро и покачал головой. — Ну и здоровую же кучу грязи разгребли ваши мальчики из комиссии Конгресса... Той комиссии, которая расследовала расходы американских сенаторов за границей.