Сердце запада

– На западе – куча народа, которая проезжала через Индепендес, – будто адресуясь потолку сказал Квинта. – Им будет интересно: «А, я там останавливался, а что там новенького?». На востоке – у всех есть родственники и знакомые, которые ехали на запад через Индепенденс. Они тоже заметят заметку.

– Да в чем проблема? – проговорил Дуглас. – Объявим, что это вроде как разминочный этап: посмотреть, как машины себя ведут на большой дистанции. Если у гонщика вызывает затруднение первый, маленький этап, то как его машина выдержит весь путь, там же расстояние вдесятеро больше.

– Так что я пишу, – объявил Квинта в пространство и зачиркал в блокноте: «Индепенденс: митинг, торжественный завтрак с представителями городского совета, через час – старт». Уж за час-то все гонщики подтянутся, самых отстающих уговорим дальше не соревноваться… следующий пункт – Уорренсбург, до него расстояние солидное.

– Железная дорога на этом участке сильно забирает к югу, – сказал Фицджеральд и подтянул к себе карту штата. – Да там и дорог нормальных нет. Давайте спрямим? Вот тут есть какая-то деревня Большие Кедры (Big Sedars), так давайте от нее возьмем на восток, к Одинокому Джеку… странно, почему этот Джек одинок, если там поселок?

– Джек это не человек, – ответил Дуглас. – Это дерево блэкджек, дуб, он там один такой растет, поэтому и одинокий.

– Бывал там?

– Мимо проезжал. Там года четыре назад южане юнионистов из городка выбивали… Говорят, пять часов непрерывных уличных боев, – вспомнил Дуглас и добавил: – Врут, наверное. Я там был после того, как конфедератов отогнали – так действительно, сильно потрепанный перестрелкой городишко. Но вот из-за чего там пять часов патроны тратить – ума не приложу. Кузня, магазин, еще несколько домишек.

– Не вижу я никаких Больших Кедров, – сказал Квинта, изучая железнодорожную карту.

– Вершина Ли (Lee’s Summit), – сказал Дуглас. – Они на железнодорожной станции такую вывеску повесили почему-то. Я хотел было спросить, когда мимо проезжал, какого это Ли там теперь вершина, да знакомых не увидел.

– Генерала Ли, быть может? – предположил Квинта.

– Может быть. Но генерал Ли вроде сюда заезжать не собирался, он же на востоке воевал, – задумчиво произнес Дуглас. – Я вот думаю, а не в честь почтмейстера ли тамошнего, доктора Плезанта Джона Ли назвали? Его джейхокеры повесили на одном из больших кедров примерно тогда, когда и в Одиноком Джеке заварушка была. Но вот мне казалось, его фамилия по другому писалась (Lea)…

– Э, постойте, – запоздало удивился Фицджеральд. – Какие еще кедры? Кедры в Америке не растут!

– Ну, это у тебя не растут, – флегматично ответил Дуглас. – А у наших мормонов и дуб за кедр сойдет, и холм за гору Сион, и округ Джексон – за окрестности Эдема.

– Ладно, – вернул их к маршруту Квинта. – Значит, сворачиваем около больших кедров, держим путь на одинокий кедр и не доезжая Блэкуотера поворачиваем к Уорренсбургу. Только вот до железной дороги и нашего вагона с мастерской будет слишком далеко.

– Пустим вдогонку фургон, запряженный мулами, – решил Фицджеральд. – Будет подбирать поломавшихся и отставших.

– Встреча, митинг, торжественный ужин с видными представителями города, отдых, – подвел итог первого дня пробега довольный собой и всем миром Квинта.

– Вы всерьез думаете, что гонщики за день проедут шестьдесят миль да еще в двух банкетах поучаствуют? – спросил Дуглас. – И как минимум на трех митингах?

Организаторы посмотрели друг на друга, потом посчитали мили на железнодорожной схеме. Проезд мимо Одинокого Джека хоть и сокращал немного маршрут, но это было непринципиально.

– О черт! – пробормотал Квинта. – Роудраннеры, может, и смогут.

– А остальные каракатицы – точно нет, – согласился Фицджеральд. – Значит, у этих мормонских кедров надо организовать лагерь. И дальше рассчитывать по тридцать-сорок миль в день, не больше.

Квинта пошел вдоль схемы железной дороги, отсчитывая мили и намечая места ночевок.

– Тут какой-то Фармерс-сити обозначен жирнее, чем Седалия, – поднял голову он. – Что, действительно он больше?

– Это фантазии железнодорожников, – сказал Дуглас. – Они там себе крупных станций понамечали, но не знаю, зачем. Этот Фармерс-сити – два дома и сарай. А Седалия – нормальный крупный город, три тысячи населения, да и приезжих чуть ли не столько же.

– А мы из этой Седалии выедем на восток? – спросил Фицджеральд, рассматривая карту. – Тут же прямой дороги нет до Оттервила нет, в Седалии все дороги заканчиваются.

– Должна же вдоль железной дороги быть тропка для обходчиков? – возразил Квинта. – Проедем как-нибудь…

Они погрузились в обсуждение деталей, которые Фицджеральд все чаще и чаще начал пересчитывать в деньги.

– Это не велопробег, а разорение какое-то, – пробормотал он. В самом деле, замысел получался уж очень грандиозным.

– Ты, главное, о производстве думай, – поучал Квинта. – А то получится как с теми вентиляторами: Я их продаю десятками, а арканзасцы делать столько не успевают. Хорошо хоть ты подключился. А с роудраннерами кого подключать?

– За роудраннеры не беспокойся, – привычно отозвался Фицджеральд. – Со следующего понедельника начнем выпускать по десять в неделю, и по моим прикидкам, очень скоро сможем делать по тридцать. А где ты столько дураков найдешь, чтобы их покупали?

– А для этого и надо масштабное мероприятие, чтобы на всю страну прогремело.

– Ох, прогремим…

Дуглас в подробности производства и рекламной стратегии роудраннеров не сильно вникал. У него были свои собственные дела и свои собственные представления о рекламе. Именно поэтому в письме, адресованном в арканзасскую лабораторию, он попросил приехать сюда Фокса.

Фокс телеграммой подтвердил приезд и выехал новым, только что запущенным почтовым маршрутом – через Индейскую территорию и Канзас, вдоль реки Неошо.

* * *

Трасса, вдоль которой намечен пробег, примерно соответствует современному хайвею 50, и расстояние между Канзас-Сити и Уорренсбургом, на которое у гонщиков уйдет два дня, на автомобиле промелькнет примерно за час с небольшим.

Большой Канзас-сити уже поглотил и Индепенденс, и Вершину Ли, но до Одинокого Джека пока не добрался. Сам Одинокий Джек до наших дней не дожил, однако поселок его имени остался. Типичная одноэтажная Америка. Посмотреть, что ли, не проезжали ли мимо него Ильф с Петровым?

Глава 6

Гостиница «Париж» в Канзас-сити была довольно дорогим и уважающим себя отелем, поэтому гостям там были рады не всяким.

И пропыленного юношу, который вторгся в вестибюль с дорожной сумкой и седлом, тоже попробовали вежливо выпроводить. Конечно, бывало, что работники перегонщиков скота, ковбои, как их пренебрежительно называли, получив за сезон большие по их представлениям деньги, пытались внедриться в слишком приличное для их сословия место, но их быстро удавалось убедить, что в гостинице, расположенной в соседнем квартале, гораздо удобнее: там и питейных заведений поблизости больше, и борделей, а вот этих слишком богатых господ, которые смотрят на рабочего человека как на коровью лепешку, поменьше.

Однако юноша с седлом борделями и кабаками не соблазнился, а спросил, тут ли проживает мистер Маклауд, журналист. Сразу же послали за Маклаудом, и пару минут спустя он сбежал по ступенькам покрытой ковром лестницы.

– Меня, наверное, скоро выставят из этой гостиницы, – улыбнулся он, приветствуя своего гостя. – Мало того, что сам иной раз в непотребном виде могу заявиться, так еще и гости ко мне всякие бывают. – Он оглянулся к портье: – Я просил оставить номер для мистера Эдвина Фокса Льюиса – так это он и есть.

Портье, глазом не моргнув, протянул ключ юному мистеру Льюису. Рядом образовался бой, чтобы отнести багаж нового постояльца в номер. Фокс вручил ему сумку и седло и поднялся по лестнице вместе с Дугласом.

– Я сперва помоюсь, а потом схожу куплю одежду, – говорил на ходу Фокс. – Дэн велел одежду в Канзас-сити покупать, говорит, большой выбор, да и ты на месте объяснишь, в каком виде я тебе тут понадобился. Вообще не понимаю, зачем я тебе здесь, я же к велосипедным делам никаким боком непричастен.

– Дела не совсем велосипедные, – отвечал Дуглас. – А вид мне нужен от тебя такой, как будто ты знаменитый стрелок, pistoleer. Такой, знаешь, забияка с Запада, задавака и щеголь. Гонщик «Пони-релай». Чтобы барышни с Востока захлебывались слюнями от восторга, глядя на твою романтическую личность.

Фокс сам чуть было не захлебнулся слюнями, услышав такое свое описание, и закашлялся. Дуглас поколотил его по спинке и показал, где на этаже ванная комната.

Примерно часа два спустя Фокс завершал свое преображение в pistoleer, слегка взволновав воображение торговца обувью репликой «Сколько-сколько?». Кобуры при Фоксе не было, да и вообще ношение оружия в Канзас-Сити было запрещено, но обувщик, недавно приехавший из Филадельфии, вопрос Фокса принял слишком близко к сердцу и сбавил цену на сапоги куда больше, чем планировал ранее.

– Хорошие веллингтоны, – похвалил Фокс обувку: – Не очень высокие, голенище не очень узкое – все как я люблю…

Дуглас поджидал его в вестибюле гостиницы и первым оценил новую одежду Фокса. Кроме сапог, Фокс обзавелся яркой рубашкой, штанами из синей шерсти и шляпой-кошут.

– Где ты такую куртку купил? – удивился Дуглас. – Я тоже такую хочу!

Куртка выглядела очень нарядно: с замшевыми нашивками, с бахромой, с узором бусинками.

– В городе Олате купил, когда мимо проезжал. Там какой-то парень заказал вот это все, – Фокс провел рукой по приятной на ощупь коже, – но когда время забирать куртку подошло, деньги у него нечаянно закончились. Махнул рукой и уехал без куртки. А я, когда мимо проезжал, заглянул в магазин конфет купить… ну, скучно ж ехать в дилижансе, – без тени смущения признался он. – А там она. Я живенько примерил, купил не думая, и бегом к почте, пока карету дальше не отправили. И до самого Канзас-сити все расстраивался – дорого же! И это ж для праздников куртка, ее часто не наденешь…

– Надо бы и мне в Олат съездить, – сказал Дуглас, завидуя.

Сам он сейчас тоже был одет для верховой езды, но у него как-то не получалось выглядеть pistoleer. Или простоватый парень из Канзаса, или джентльмен с Востока, переодевшийся по-западному – а ничего среднего у него как-то не выходило. Нет, ну можно еще под индейца замаскироваться – но это тоже было не то.

Так что сейчас он предпочел быть джентльменом.

Вместе с Фоксом он доехал на извозчике до платной конюшни, а там конюх предложил им выбирать из полудюжины лошадей. Лошади были слишком хороши для сдачи внаем, и, собственно, для найма кому попало и не предназначались. Однако Дуглас в городе уже не считался «кто попало», и вскоре они выехали к реке Канзас, причем Фокс ворчал, что у него свое седло есть, привычное, надо было взять его.

Около недавно пущенного в строй железнодорожного моста было место, огороженное сейчас, пожалуй, разве что следами от кольев. Веревки растащили на сувениры, и колья, и даже песок, как сказал Дуглас, продавали в бутылочках со специальными этикетками, – впрочем, торговля песком не сильно процветала, покупатели предпочитали окровавленные щепки, а здесь щепок уже не осталось – голая земля, местами свежеперекопанная.

– Вот, – сказал Дуглас. – Здесь все и было.

Фокс молчал, с прищуром осматривая дальний берег со станцией Армстронг, брошенные хижины паромщиков поодаль, реку Миссури на севере, фермерские поля на юге.

– А красивое место было, пока мост не построили, – проронил наконец он.

– Да, – согласился Дуглас, тоже рассматривая солнечные дали.

– Ты зачем меня сюда привез? – спросил немного погодя Фокс.

– Да как бы тебе сказать… – замялся Дуглас. – Этот велопробег… Там очень неравные условия для гонщиков. Неминуемо кто-то будет отставать. А у меня в голове дурные мысли засели… Все мне кажется, что эти Рейнхарты – не единственные в Миссури, у кого личное кладбище в огороде. Тут же бушвакеры, джейхоукеры, да кто угодно… Банды и сейчас еще встречаются.

– Мне кажется, ты слишком нервничаешь, – поразмыслив, ответил Фокс. – Банды бандами, а вот как-то не принято в народе придурков обижать, а чудак на этой колесной хрени – он точно придурок. Посмеются и отпустят, если что.

– Это ты Дэна за придурка держишь? – ухмыльнулся Дуглас.

– Дэн как раз не придурок, но когда он на этом своем бицикле по городу кататься начал – легко было перепутать, – рассудительно ответил Фокс. – Нет, бандиты – это не страшно, они разве что ограбят, если, скажем, часы есть или денег много, а семейки вроде этих Рейнхартов не так уж часто встречаются.

– Мне спокойнее будет, если я присмотрю, чтобы с аутсайдерами гонки ничего не случилось – проговорил Дуглас. – Буду в процессии самым последним. Только, конечно, на лошадке, этим велосипедам я не доверяю.

– Это другое дело, – согласился Фокс. – Но неужели ты себе напарника ближе не нашел?

– Стыдно, – признался Дуглас. – И потом, я и кроме этого имею на тебя виды. Ты мне для западного колорита нужен.

– Лиса из Кентукки изображать?

– Какой ты догадливый…

Изображать Лиса Фоксу пришлось уже в этот день, потому что Дуглас затащил его вечером к Фицджеральдам, а у Фицджеральдов были гости, и среди них – да, как раз девицы с Востока. Куртка, кобура с револьвером, которую обязательно просил нацепить Дуглас, и шейный платок с узором в «турецкие огурцы» произвели на них убойное впечатление. Ну и сам Фокс был хорош: выглядел как примерный мальчик, отчего у присутствующих дам старше тридцати начали пробуждаться материнские чувства. Мужчины были сдержаннее, их бусиками на куртке было не пронять, хотя револьвер некоторых впечатлял. И общество собралось исключительно юнионистское, а потому мальчик-конфедерат их слегка веселил и немного раздражал. Однако Фокса его мятежное прошлое ничуть не тревожило, и смущался он лишь тогда, когда поминали Лиса из Кентукки. Очень мило смущался, девицы оценили.

Темой вечера был технический прогресс и предстоящий велопробег. Однако велосипед в дом тащить смысла нет, поэтому притащили пишущую машинку – только что сделанную по чертежам, присланным из Форт-Смита, прямиком со слесарного стола.

Заправили лист, и все начали пробовать писать: одним пальчиком, очень медленно, отчего солидный джентльмен с Востока вскоре заявил, что это не больше чем игрушка, а деловым людям такими глупостями лучше и не заниматься.

– Просто это не так делается, – неожиданно встрял Фокс.

– А как? – оглянулся на него восточный джентльмен.

Фокс оглянулся, подобрал со столика-геридона книгу, которую его недавно попросили подписать «С сердечным приветом от Лиса из Кентукки», раскрыл на первой попавшейся странице, сел за машинку и начал бойко набивать текст, используя слепой десятипальцевый метод, как Дэн учил. Дэн, правда, из всего метода знал только название, а потому метод, которому он учил своих друзей, был скорее восьмипальцевый и астигматичный, однако по сравнению с печатью одним пальцем, да еще человеком, который не освоился с клавиатурой, выглядело очень выигрышно.

– Вот, – поднял он глаза от книги, допечатав машинописную страницу. – Только я мало тренируюсь, поэтому так медленно.

Солидный джентльмен задумчиво смотрел на машинку.

– Да, – сказал он наконец Фицджеральду. – Теперь вы меня убедили…

* * *

Пишущую машинку, так же как и велосипед, изобретали весь девятнадцатый век, и об этом можно написать отдельную книгу. Однако серийность производства и коммерческое применение достигнуты были только в 1870х годах. Как утверждают, первым романом, напечатанным на пишущей машинке, был «Гекльберри Финн» Марка Твена и произошло это в 1876 году. Только вот у Автора появилось подозрение, что в этом романе первой напечатанной на машинке книгой станет очередной том приключений Лиса из Кентукки – примерно лет на десять раньше.

Однако читатели наверняка попросят Автора уточнить насчет новых одежек Фокса: что за веллингтоны? Почему не ковбойские сапоги? Где джинсы и стетсон? И вообще, где тот культово-ковбойский прикид? Не, ну куртка, может, и сойдет…

Если отложить в сторону куртку с бусиками и бахромой, отвечает Автор, то из всего культового прикида на тот момент, когда Фокс занялся шопингом, существовали разве что шейные платки – ага, вот именно с "турецкими огурцами". Впрочем, "турецкие огурцы" или просто "огурцы" – это чисто русское название, американцы иногда называли "Persian pickles" (персидские соленые огурцы), а вообще в английском языке этот узор назывался "пэйсли", от названия города Paisley в Шотландии, где ткани с таким узором производили в огромных количествах.

В 19 веке этот узор очень любили, рисовали его и на шелках, и на простеньком ситце – и, разумеется, на шейных платках. В двадцатом веке узор стал считаться скорее старомодным и его начали забывать, но платки с узором пейсли неожиданно стали считаться частью американского наследия и символом американского Запада, а с 1970х годов, когда символ вольного Запада нацепили на себя байкеры, репутация банданы с узором пейсли начала приобретать откровенно бандитский оттенок. Но это в Штатах. В Европе с самого начала двадцатого века шейный платок, закрывающий лицо, считался непременным атрибутом американского гангстера: в карикатурах грабитель постоянно изображен с черной банданой, закрывающей нижнюю часть лица. Так что в этой части света приходилось разъяснять, что бандана, носимая таким образом ковбоями, в основном применялась не для ради пущей анонимности, а как средство индивидуальной защиты от пыли.

Однако в 1866 году, когда Фокс купил себе яркий платочек на шею, это еще не было ни бандитским атрибутом, ни символом Запада – да и вообще, узор на платке западного парня не обязательно был пейсли. Одна западная железная дорога примерно в то время снабдила своих работников платками в синий горошек – чтобы, значит, сразу было видно, где человек работает.

С веллингтонами примерно такая же история. Жил в Англии герцог Веллингтон (тот самый, который герой войны с французами) и заказал он как-то сапоги для верховой езды. В то время в моде были так называемые гессенские сапоги с кисточками. Герцогу кисточки нужны не были, голенища он любил примерно до середины икр, и чтобы кожа была телячья, мягкая. А, и еще каблук! Обязательно чтобы был каблук высотой в дюйм, а то со стременами неудобно. В гости в таких сапогах не пойдешь – простоваты, и для парадного портрета не попозируешь – тут уж лучше в гессенских, живописцы любят кисточки вырисовывать, а вот для верховой езды – в самый раз. И мода на такие сапоги для верховой езды распространилась и на Америку. А в Штатах путь веллингтонов пошел по двум ветвям эволюции.

Сапоги для верховой езды начали приспосабливаться к местным реалиям, а в этих реалиях отлично выезженных породистых английских лошадей чаще всего не было, а были полудикие лошадки, которым сбросить ездока – одно удовольствие. А тащиться за лошадью, застряв ногой в стремени – так себе развлечение. Поэтому от хорошего сапога требовалось, чтобы он без проблем отделялся от стремени, или, если не получилось отсоединиться – легко снимался с ноги. Так и родился классический ковбойский сапог, на который потом навертели всякого украшательства. Но в тот момент, когда Фокс себе обувку покупал, на полках обувных магазинов были только серийно выпускаемые веллингтоны. У этих ботинок более округлый носок и более низкий каблук, чем у типичных «ковбойских сапог». История истинно ковбойского сапога началась чуть позже, в начале 1870х, и один из ранних очагов производства – как раз город Олат, штат Канзас, мимо которого Фокс проезжал в почтовом дилижансе.

Другая эволюционная ветвь привела к превращению изначально кожаных "веллингтонов" в резиновые сапоги, с которыми нынче и ассоциируется слово "веллингтон", наверное, у половины земного шара. Американский предприниматель уехал во Францию и начал производить удобную непромокаемую обувь.

Что касается джинсов, то хоть они и существовали уже в то время, то воспринимались исключительно как рабочая одежда. Вы же не пойдете в грязной спецовке в гости или театр? Небось выберете штаны поприличнее. Вот и западный человек, если имел возможность завести еще одну пару штанов, предпочитал вне работы не джинсы. Кроме того, даже и как рабочая одежда, джинсы появились у ковбоев не сразу, а примерно в 1870х. До этого это были штаны для шахтеров и золотоискателей. А техасские скотогоны обходились той одежкой, что бог пошлет.

Шляпы производства фирмы Стетсон тоже уже существовали, но пока это были еще немного не те шляпы, которые сейчас называются этим словом и широкого распространения они не имели. Скотогоны носили на головах что придется, и чаще всего это были шляпы-котелки, сами по себе довольно популярные в то время. Котелок, между прочим, был изобретен в Англии специально для верховой езды, это уже потом их переняли все слои общества. Американский писатель Люциус Биб "шляпой, которая покорила Запад" называл именно котелки.

Шериф Додж-сити Бэт Мастерсон. Снято в 1879, шерифу 26 лет. да, в котелке:)

Однако на Западе любили шляпы с широкими полями, поэтому на старинных фотографиях можно увидеть и классические сомбреро не только на несомненных мексиканцах.

Кроме того, ковбои носили и цилиндры, тоже довольно популярный головной убор тех времен, и соломенные матросские шляпы, похожие на канотье.

Однако когда мы тут у нас в Европе говорим "ковбой в стетсоне", часто бывает, что под словом стетсон ты имеем в виду немного другую шляпу.

Еще одной популярной американской шляпой в то время была шляпа Кошута – от имени венгерского политического деятеля Лайоша Кошута. Он был широко известен при жизни, в том числе в Великобритании и Соединенных Штатах, как борец за свободу и проводник демократии в Европе. Бронзовый бюст Кошута можно найти в Капитолии Соединенных Штатов с надписью: «Отец венгерской демократии, венгерский государственный деятель, борец за свободу, 1848–1849 годы».