Растлённая

Девушка прошла к спальне своей сестры. Прислушалась. Тишина, но она ни о чем не говорила. Олю, даже когда она не спит, не очень-то услышишь. Влада открыла дверь. Ее опасения подтвердились. Спальня сестры пуста. Оля покинула квартиру прежде, чем Влада проснулась.

- Сука! - вырвалось у девушки.

Страх взметнулся, как огонек из затухающих углей, куда бросили сухую кору. Конечно, Оля всегда просыпалась раньше сестры в выходные, но сейчас все выглядело в ином свете. Куда ей было идти в такую рань? Естественно, некуда. Она ушла из-за того, что случилось прошедшей ночью.

Влада металась по прихожей. Что означал уход Оли? Она их боится или решилась-таки кому-нибудь рассказать? Правда, у Влады не укладывалось в голове, кто мог стать этим человеком, кому Оля решилась бы доверить подобное?

Она не могла находиться одна, зная, что рядом Стас, и потому вернулась в свою спальню. Вошла шумно, не церемонясь с дверью, и это разбудило парня. Он приподнял голову, заморгал, выглядя при этом смешно и нелепо.

- Эта сучка сбежала, - Влада не дала ему времени, прийти в себя после сна.

Стас застонал.

- У тебя голова не болит? - спросил он, потирая лоб.

- Болит. Ты слышал, моя сестренка ушла и даже не предупредила.

Теперь до него дошел смысл сказанного. Он принял сидячее положение, посмотрел на подругу, и на него обрушилось то, что хранила память о вчерашнем вечере. В первое мгновение он не поверил, что все это было. Он видел события через какую-то пленку. Случившееся больше напоминало сон. Отчетливый, реальный, но все-таки сон. Неужели он был близок с сестрой своей подруги?

- Эта сучка сбежала, - Влада не хотела, чтобы у бой-френда появился страх, вспыхнувший минуту назад у нее. - Дает нам понять, что ей не понравилось. Сука! Хорошо, мы ее подождем. Никуда не денется.

Стас сглотнул, поморщился.

- Она может кому-нибудь ляпнуть, что вчера… было.

Влада разъярилась. Убеждение, что сестра никому ничего не расскажет, крепло с каждой секундой. Будь так, она бы что-то сделала еще ночью. Нет, она всего лишь хочет, чтобы они понервничали.

- Пусть говорит, что хочет и кому хочет, - почти закричала Влада. - Она - шалава самая настоящая, и об этом все знают. Неужели ты забыл, кто она?

Стас покачал головой: нет, он не забыл.

- Она сама всегда всем предлагает, но тут ей не понравилось, что ты - мой парень. Хочет сказать, что ей на меня плевать. Ты понимаешь, Стас?

Он кивнул. Влада шагнула к нему, посмотрела в глаза.

- Никуда не уходи. Мы должны дождаться ее. Когда она явится, мы ей кое-что объясним.

- Черт, я сказал матери, что приду домой к обеду.

- Позвонишь, скажешь, что остаешься у меня. Ничего страшного.

- Вдруг она придет только к вечеру, когда твои предки вернутся с дачи?

Влада поколебалась.

- Все равно надо ждать. До шести мои точно не заявятся.

Она бродила по частному сектору, что сплошной массой тянулся от Ритма к центральным районам города, и ее состояние не облегчали ни солнечный свет, ни мягкое тепло, ни девственная тишина.

Она практически не спала ночью. Эпизодически проваливалась в горячую смрадную дрему, чтобы выплыть из нее, как из трясины, отдающей тошнотворным запахом тины. Ее била дрожь, слезы все выступали из глаз, и на этом фоне боль в животе казалось лишь обидным дополнением.

Если бы не алкогольное опьянение, она, возможно, сошла бы с ума. Именно благодаря вину она выдержала эту кошмарную ночь.

Стыд и унижение придавили ее плитами. Она лежала, уткнувшись в подушку, и ее преследовала мысль, что Стас скоро снова войдет в ее спальню. К сожалению, комната не закрывалась, запереться она не могла. Но если бы могла, не стал бы Стас стучать и требовать открыть дверь? Она допускала это. Стас, парень ее родной сестры, вдруг превратился в монстра. Нельзя сказать, что прежде она испытывала к нему симпатию, скорее относилась нейтрально, но изменение само по себе могло бы вызвать шок.

И еще была мысль о сестре.

Влада претворялась спящей. Иначе и быть не могло. Оля тормошила ее руками, плакала, она разбудила бы и человека, спящего менее чутко, нежели Влада. Неужели Стас сделал это с молчаливого согласия сестры?

Оля понимала, она еще слишком юная, чтобы разбираться в людях, но даже ей стало ясно, что Стас не пошел бы на это, пока его подруга мирно спала в соседней комнате. Нет, Влада все знала.

Может, она даже подсказала ему эту идею.

Казалось, об этом сказал кто-то со стороны. Это не вызвало гнев, только глубочайшую обиду. И усилило стыд. Оля почувствовала себя куском мяса, о который вытерли ноги. В течение одного вечера она превратилась в девушку из тех, что таскаются с кем попало, игнорируют мнение окружающих и, тем более, собственных родителей. Готовых лечь в постель с первым попавшемся парнем.

Неужели она дала какой-то повод, придя домой? Небольшие пятна по-прежнему оставались в памяти. Если бы она только не опьянела, не заснула…

Естественно, она не могла встретить новый день в одной квартире с этими людьми. Как только рассвело, Оля поднялась, оделась и тайком покинула квартиру. Даже не поела. Впрочем, есть не хотелось. Мысль о еде вызвала рвотный спазм в желудке. Она просто ушла, надеясь, что когда вернется, сестра с бой-френдом уйдут.

Она ходила по улицам и ничего не замечала, лишь на автомате сворачивала в ту или иную сторону. Правда, боль в животе ослабла, хотя это не являлось самым важным. Куда нереальнее было избавиться от боли в душе. Как ей теперь быть? Как она сможет находиться вместе с сестрой за одним столом? Вообще что-то делать вместе?

Она спросила себя, что если рассказать обо всем матери? Что-нибудь изменится? Да, изменения произойдут, но станет ли легче? Скорее наоборот. Только хуже. Мать расскажет отцу, и Оле придется еще долгие годы смотреть ему в глаза и знать, что он обо всем знает. Кроме того, оставался вариант, что они ей не поверят. Просто не поверят, и все. Если же узнают, что она выпивала, как бы виноватой не осталась лишь она одна.

Нет, родителям она ничего не скажет. Если они ее и пожалеют, что с того? Это не избавит ее от осознания того, что с ней сделал Стас. Это все равно останется с ней. Останется на всю жизнь. К чему знать об этом еще кому-то, тем более людям, которых ты будешь видеть еще долгие годы?

Эти размышления породили дополнительную тревогу: останется ли случившееся между Владой и Стасом? Она надеялась, они сделают вид, что ничего не произошло. Наверное, так.

В конце концов, организм взял свое, и девушка заметила, что едва перемещается. Она засыпала на ходу. Кроме того, усилилась головная боль, и ее уже нельзя было так просто игнорировать. Может, потому она и попыталась оставить все, как есть, так сказать, простить всех, что выдохлась физически? Так или иначе, ей еще нужно дойти до дома, до Ритма минут пятнадцать ходу, не меньше.

Время перевалило за полдень, становилось жарковато. Лишь в прохладе подъезда Оля смогла о чем-то думать, так она устала. Она надеялась, что сестры с парнем уже нет. Они пропустили Всенощную, и не сидеть же им дома всю Пасху.

Девушка остановилась у входной двери, прислушалась. В соседней квартире был включен телевизор, и понять, есть ли кто в своей, стало невозможно. Оля открыла дверь, заглянула, не переступив порога. Обуви в прихожей не было. Оля с облегчением вздохнула, вошла и закрыла за собой дверь.

Обернулась и… вскрикнула.

На пороге ее спальни стояли сестра и ее бой-френд.

Они заждались ее. Изнервничались. И, возможно, упустили бы ее, если бы Влада не додумалась убрать из прихожей обувь. Они погрузились в дневную дрему, находиться поблизости от двери, чтобы вовремя среагировать на приход сестры, было невозможно. Единственное - они перебрались в ее комнату, сократили расстояние до порога.

Пять часов, прошедших с момента утреннего пробуждения, измотали их. Несмотря на уверенность, что младшая сестра всего лишь сбежала от них и вряд ли поделиться с кем-то случившимся, в их душах скользко шевелилось беспокойство. Влада свирепела при мысли, что они дождутся родителей, но сестра так и не вернется. Добавляли неприятностей вялое состояние, невозможность куда-нибудь выйти. И мысль, что Оля находится возле дома, ждет, когда они уйдут, чтобы видеть это лично. В конце концов, Влада отказалась от этой мысли. Возле дома негде спрятаться, разве что на соседнем подъезде стоять, но так она рисковала сама оказаться замеченной.

Наконец, когда они стали засыпать, лежа бок о бок на Олиной кровати, где не так давно младшая сестра лишилась девственности, в замочной скважине входной двери раздался лязг ключа. Пока они оба пришли в себя, сестра имела все шансы ускользнуть обратно. Влада была уверена, что та так бы и поступила. Она уловила паузу, во время которой Оля, без сомнения, изучала прихожую, стараясь понять, дома ли старшая сестра с бой-френдом. Когда она все-таки захлопнула дверь, войдя в квартиру, они вышли в прихожую.

Владе показалось, Оля хотела выскочить из квартиры, но поняла, что не успеет. И смирилась. Возможно потому, что была измучена. Она опухла, наверное, от недосыпа, и выглядела уродливей обычного. Влада не дала ей времени прийти в себя.

- Где ты была?! - она надвинулась на младшую сестру. - Почему не сказала, что уходишь?

- Вы еще спали, я не хотела вас будить, - слова у Оли вышли неразборчивыми.

Из-за страха.

- Ты должна была подождать, когда мы проснемся!

- Не трогайте меня.

Стас усмехнулся. Именно это “не трогайте меня” все решило для него. Он смотрел на сестру своей подруги, жалкую, насупленную, испуганную, и понимал, что перед ним классическая “давалка”, привыкшая преподносить себя, как деву Марию. Он никогда не пользовался услугами подобных девушек, обычно их “любовь” происходила в компании еще с кем-нибудь из парней, и ему это было неприятно. Но этот случай был особенным. Он мог попользоваться ей единолично.

Разве он мог ошибаться?

Будь все не так, сестра подруги выглядела и вела бы себя иначе. Ее вид навевал мысли, что она до сих пор пьяна, возможно, так казалось из-за усталости. Она прятала глаза, и одно это говорило, что она сама во всем виновата. В противном случае она не просила бы что-то таким убитым голосом. Она бы рвала и метала и уже давно порывалась бы сообщить обо всем хотя бы родителям.

И еще была злоба. Улыбаясь, Стас ощущал ее волну, требовавшую каких-нибудь действий. Злоба на то, что сестра подруги заставила его так обмануться. Заставила испытывать страх, пусть и непродолжительный. Как он мог хоть на минуту подумать, что для нее это не стало обычной, знакомой процедурой? Какой он был болван! Конечно, она сыграла на публику в лице сестры, отлично сыграла, стоит признать, но все равно он не должен был дать так легко себя запутать.

И потом, это время до обеда. Лишь сейчас он понял, что его все же касались щупальца страха, что-то вроде прелюдии, но она была. Они с Владой не порывались заняться сексом, хотя когда алкоголь выходит из организма, Стас превращается в настоящего маньяка. Они вообще не разговаривали, не смотрели друг на друга. Их поглотило ожидание. Они лежали и смотрели в потолок. Лишь иногда Влада что-то шипела, будто кошка, что-то неразборчивое, внятно заговорила, лишь предложив перейти в комнату младшей сестры.

Улыбаясь, Стас изучал некрасивое лицо Оли, но его возбуждение, прорвавшись после нескольких часов стресса, от этого не ослабевало. Наоборот оно усиливалось с устрашающей скоростью. Комплекс “мамочки-мадонны”, как сказал один из приятелей, Андрей из его двора, умненький, чистенький, словно мальчик из крутого заграничного университета. Чтобы не говорили женщины о своей якобы очень сложной психике, объяснял он собранию из четырех соседских парней, потягивавших пиво “Юбилейное”, у мужчин она закручена куда сложнее. И Стас понимал, странность, некогда поразившая его, встречалась достаточно часто. Во всяком случае, у подростков, не у зрелых мужчин.

Он помнил из юности, что частенько девушки, явно не соответствовавшие его вкусам внешности, возбуждали гораздо сильнее, нежели те, кто при первом взгляде заставлял столбенеть, испытывать дрожь в ногах, потеть ладони и говорить заикающимся голосом. Последние рождали желание к прогулкам под луной, к легким, отнюдь не откровенным поцелуйчикам, желание обнять эту девушку, крепко-крепко обнять, но не более. Животное желание к ним выглядело только противоестественно. Но к тем, кто не особенно впечатлял, оно было основополагающим чувством.

Вот как сейчас.

Эрекция превратила плоть в камень. Злоба стала некоей специей, добавленной в блюдо, придавшей ему особую специфичность. Безупречная готовка, как говорил отец Стаса, если его жена превосходила саму себя.

- Не трогайте меня, - снова прошептала Оля.

После того, как перехватила взгляд Стаса. Заведомая жертва почти смирилась с тем, что ей уготовано.

Стас шагнул к ней.

- Мы тебя не тронем, - он взял ее за локоть. - Давай-ка, пошли в спальню.

Она не кричала. Практически не сопротивлялась. Возможно, ее парализовало столь откровенное намерение парня и молчаливое согласие сестры. До этой минуты она все еще надеялась, что Влада не знает о том, что сделал ее парень с младшей сестрой. К усталости и страху добавилось неверие, что все происходит в реальности. Если ночь еще таила в себе хотя бы подобие оправданий для Влады и Стаса, свет дня обнажил все, с чего только можно содрать маскировку.

И она не знала, что чувствовала старшая сестра. Не знала, что та не ожидала от Стаса подобной уверенности и прыти. Влада предполагала, что его придеться натравливать, но она получила возможность стать сторонним наблюдателем.

Стас потащил сестру подруги в ее спальню. Оля вырвалась, но он схватил ее снова. Заставил снять ее легкое голубое пальто и повалил лицом на кровать.

- Что ты делаешь? - Оля все еще не верила, что такое может быть.

- Молчи сука! - судя по голосу, по хриплым животным ноткам, Стас ничего уже не соображал. - Я тоже имею право тебя трахать!

Последние слова лишили девушку остатков воли. Она понимала, что решение ничего не рассказывать родителям похоронило все пути к отступлению. Будто кто-то расписался в документе, поставил печать, и теперь ничего не изменишь. Звать на помощь соседей - все равно, что рано или поздно рассказать обо всем большинству знакомых и родственников. Стыд каленым железом прижег эту мысль. Только ни это!

Он вдавил ее в кровать, впечатав пятерню ей в спину. Он был очень сильным. Может, эту силу придало ему дикое возбуждение. Оля пыталась выскользнуть, но бесполезно. Казалось, из-за излишнего рвения ей сломают позвоночник. Мелькнула мысль, что она жестоко ошиблась, надев длинную юбку вместо брюк. Стасу осталось лишь задрать ее. Будь на Оле джинсы, ему бы пришлось повозиться. Она могла сжаться, уцепиться за ремень, и, быть может, его запал бы иссяк.

Сумбурные мысли исчезли, как только Стас коснулся рукой ее трусиков. Теперь остались лишь стыд и страх. Девушка завизжала.

- Заткнись! - сказал он, горячо дыша ей в затылок. - Все и так знают, кто ты такая.

Он вдавил ей голову в подушку, и визг прекратился. Потом он сделал то, к чему стремился. Боль, казалось, распорола Оле живот. На несколько минут ушли и страх, и стыд. Сознание заполонила жгучая боль. В первый раз боль была не такой силы.

Девушка заплакала. Стас что-то бормотал, вминая ее в кровать, кряхтел, и, в конце концов, его голос снова вернул ее к способности понимать происходящее. И она осознала, что прошедшая ночь не была пиком кошмарных ощущений. Теперь ее насиловали по-настоящему.

Она не могла видеть, что делала ее старшая сестра. Та стояла на пороге комнаты и расширенными глазами созерцала зад своего бой-френда. Она не могла понять, когда Стас успел стянуть с себя джинсы, и не осознавала, что собственные пальцы теребят соски. Когда Стас застонал, Влада покинула спальню, просеменила в ванную и там запустила ладонь между ног.

Спустя считанные секунды она закричала, кусая губы.

6

На деревьях распустились маленькие листочки. Если несколько дней назад кто-то и запаздывал, теперь зеленело каждое дерево. Появилась новая трава, после долгого перерыва она казалась изумрудной, приятно режущей глаза.

Все, не только растения, но и дома, люди, казалось свеженьким, вымытым и легким.

Ничего из этого не замечала худенькая шестнадцатилетняя девушка в голубом, по колено, пальтишке. Она спешила, глядя себе под ноги, но все равно спотыкалась. Закончился последний урок в школе, учительница отпустила их до звонка, и Оля первая выбежала из класса. Одна из ее одноклассниц, подружка Женя, единственная с кем у нее в классе было тесное общение, позвала ее, но Оля отмахнулась, сказала, что срочно нужно домой. Она заметила в глазах подруги легкое недоумение с примесью назревающей обиды, но что она могла сделать?

После Пасхи ее жизнь изменилась, и это не могло не сказаться на общении с людьми, особенно с подругами, которых и так было немного. Оля закрылась, будто раковина, разговор не получался даже с Таней, самой близкой подругой. Вчера она позвонила Оле, предложила проехать в Центр, прогуляться. Сказала, там полно гуляющих, особенно на набережной. Так всегда случалось, когда наконец-то приходило настоящее тепло, пахнущее близким летом. Оля, конечно же, отказалось, посетовала, что не успеет сделать уроки. Таня не настаивала, хотя по ее реакции Оля уловила недоуменное недовольство. Если бы Таня знала, что произошло с подругой, она бы поразилось ее выдержке, тому, что та до сих пор держит такое в себе.

На самом деле Оле с неимоверным трудом удавалось вести себя так, как будто ничего не произошло. И главным фактором являлся стыд. Он удерживал девушку от видимых изменений в поведении, толкал ее по течению, которое и несло ее все эти годы. Она все больше убеждалась, что узнай обо всем родители, они посчитают, что она сама спровоцировала парня своей старшей сестры. Особенно отец. Тот вряд ли примет сторону дочери, для него девушка, ведущая правильный образ жизни, никогда не окажется в чьей-то постели.

Уже которую ночь она плохо спала. Живот все время болел, хотя боль слабела. Ей постоянно что-то снилось, но, просыпаясь, она, быть может, к счастью, ничего не помнила. Разве что чьи-то руки, хватавшие ее, и горячее дыхание, противное, как прикосновение насекомого в ночи. Аппетит пропал вовсе. Ее тошнило от одного только вида еды. Естественно, ей все равно приходилось садиться за стол, когда они ужинали всей семьей. И это являлось дополнительным мучением, заталкивание в себя пищи.

И все-таки, несмотря на старание, родители заметили, что с ней что-то не так. Мать спросила, не заболела ли она. Это происходило, как обычно, на кухне, единственное место, где члены их семьи совершали то, что с натяжкой можно было назвать искренним интересом к другому. Они были вдвоем с матерью, но Оле показалось, что в прихожей находится Влада, застыла и напрягает слух. Оля сослалась на то, что, возможно, чем-то отравилась в гостях у Тани. Мать потребовала выпить какие-то таблетки. Оля молча согласилась: ей было все равно, что сейчас глотать.

К сожалению, вечерних трапез не могла избежать и Влада. Сестра сидела напротив нее и в отличие от младшей не могла пожаловаться на аппетит. Оля сидела с опущенными глазами, но изредка она все же ловила на себе короткие взгляды Влады. Понять их значение, понять, что сестра думает, она не могла.

Сначала Оля искренне верила, что прошедшая Пасха унесет с собой весь этот кошмар навсегда. Верила, что больше этого не повторится. С сестрой и ее парнем произошло какое-то затмение, они совершили невыносимую гадость, но Оля готова все забыть, хотя понимала, что не простит их никогда. Не простит, даже несмотря на собственное природное великодушие. В слишком темную яму она опустилась благодаря иь накинет кофту, вденет ноги в кроссовки и выскочит следом. Она даже увидит, как они отъезжают, выйдя из подъезда. Влада еще будет спать. Вчера вечером она ушла и вернулась за полночь, Оля слышала сквозь нервный, тонкий, как паутина, сон, как старшая сестра вошла в квартиру. Когда родители уйдут, вряд ли сестра проснется. Главное - уйти. День она как-нибудь проведет на улице, может, зайдет к кому-нибудь из знакомых. На ночь придет к Тане. И останется. Воскресение провести и того легче. Конечно, у нее почти нет денег, у Тани же она осмелится перекусить лишь один раз. Но ничего, она поголодает, это не смертельно. И не унизительно, не больно. Никакого сравнения с тем, когда в тебя входит мужчина.

Это ожидание, боязнь проспать, и убило практически ее сон, продырявило его так, словно сон являлся чьей-то изувеченной плотью. Она бы завела свой маленький будильничек, но время было неизвестно: родители встанут, как только проснутся сами собой. Это произойдет рано, до того, как ей нужно будет встать в школу, но когда именно, они и сами не знали. Девушка без конца просыпалась и просыпалась, и когда ее слух уловил шаги в прихожей, она испугалась, что опоздала, и родители уже уходят.

Оля вскочила, суетливо покинула спальню. И столкнулась в прихожей с матерью. Та еще была в ночной сорочке.

- Ты куда это собралась? - спросила мать.

Неужели по одному виду Оли стало ясно, что она намерена вот-вот уйти?

- Никуда, - прошептала девушка. - В туалет захотелось.

- А-а, - мать тут же потеряла к ней интерес.

Оле захотелось снова попросить их, чтобы взяли с собой на дачу, но она знала, что это бесполезно.

- Вы уже уходите? - вырвалось у нее вместо просьбы.