Tresor Ее Величества. Следствие ведет Степан Шешковский

– Произошло сие вроде бы за полгода до того самого бала, а причину всякий знает, Бестужева пригласила Шакловитую к себе домой, с тем чтобы та посмотрела присланный ей из Парижу редкий голубой муслин с дивной красоты павлинами. Бестужева хотела сделать из него платье, и Шакловитая должна была придумать, как и чем будет его украшать. А Софья Егоровна уже видела точно такой же материал у Елизаветы Петровны и после проболталась цесаревне-то нашей… В общем, потом выяснилось, что оба рулона материи привез один и тот же человек. Петр Шувалов, – камергер приложил палец к губам, – здесь повсюду уши. Кстати, Елизавета Петровна в этом платье с павлинами была на куртаге в доме канцлера, а вот Бестужева уже воспользоваться этим полотном не посмела. И правильно сделала. Ну, вы понимаете, о чем я?

Шешковский кивнул.

– Елизавета Петровна, добрая душа, на Бестужеву не осерчала, та у нее никогда не была под подозрением, а вот Анна Гавриловна вышивальщице за позор свой отомстила. М-да… синяк долго не проходил, чернел, желтел, зеленел… Софья Егоровна вся распереживалась. А вот шрамик остался. И надо же, именно в это время я узнаю, что Шакловитая завела себе полюбовника!

– Но не Лестока, – понимающе кивнул Степан.

– Слушок ходил, будто бы она с Иваном Шуваловым плотские радости вкушала, ну да это, я полагаю, домыслы, потому как сохла то она по вашему собрату по ремеслу. Впрочем, вы-то в ту пору еще не служили, – Шкурин весело рассмеялся. – По Антону Синявскому, насколько я понимаю, он до сих пор служит, во всяком случае, он не так давно слуг допрашивал в связи с исчезновением девицы Самохиной. Сам видел, раскланялись даже, не знаю, право, вспомнил он меня или так, из приличия.

– Шакловитая и Синявский?! – вытаращился Степан.

– Во всяком случае, с ее стороны интерес был весьма заметен, – очень довольный произведенным эффектом, Шкурин развалился в кресле, доброжелательно взирая на своего собеседника. – Да только не получилось у них ничегошеньки, ее после болезни сразу замуж выдали, ну и, в общем, уехала, и больше я о ней ничегошеньки не слышал. Нет, вру, от вас и услышал.

– А Синявский как же? Что же он в ноги не бросился к Ушакову или Толстому[73], не упросил, чтобы любимую за него отдали? Или, вы говорите, пятна на лице, шрам скобочкой… ребенок… так, может, он того… смалодушничал?

– Про чувства сего молодого человека мне ничего не известно, не исключаю, что любовь Софьи осталась безответной, что же до пятен… то пятна бывают и при горячке. А шрам… да не такой уж он и большой, этот шрамик, сначала, конечно, был такой красный, страшно ее уродовал, а потом посветлел, так что запудришь как нужно, поди, и незаметно будет. После оспы какие следы остаются, и ничего, маскируют как-то. Не думаю, что Лесток не объявил бы, обнаружь он у Шакловитой какую-нибудь заразу. Как минимум, все ее вещи, равно как и все вещи, находящиеся в ее комнате, должны были быть сожжены. Но ничего подобного не делали. Во дворце не объявляли карантина. Да если бы хотя бы намек на заразу появился, Елизавета Петровна первой покинула бы эти стены.

– Получается, что Софья выздоровела, но все равно не вернулась на службу? Была выдана за человека, которого не любила и не знала? И еще неизвестно, забрал ли новый муж ее дочку или та осталась с тетушкой, – подытожил Степан. Картинка вырисовывалась нерадостная.

– Пожалуй, что так, – согласился Шкурин. – Ладно, приятно было побеседовать, да только пора мне и честь знать. Первый день, он ведь все одно не праздничный. А вы лучше, милсдарь, с этим самым Синявским переговорите или к Лестоку на аудиенцию напроситесь. Эти должны больше знать.

Глава 16. Лисья шапка

РАЗУМОВСКИЙ ЗАГОНЯЛ КОНЕЙ, не отдыхал сам и не давал отдыха охране, спеша донести добрую весть до императрицы. Леший сказал, что у них будет ребенок! Долгожданный ребенок, и он займет трон. Впрочем, так ли он сказал?

Алексей Григорьевич зябко поежился, кутаясь в меховой плащ, после того как его новенькая лакированная карета въехала в город, ее фордыбачило так, словно возница собирался из него душу вытрясти. Какая-то засевшая глубоко в сердце заноза царапала острыми краями, не давая в полную силу радоваться обретенной надежде. Елизавета сказала, что поверит колдуну, что бы тот ни предсказал. Леший явно догадался, кто перед ним, чай, не первый день людям ворожит. В зеркале, правда, говорили на немецком, ну да кто сказал, что он не понимает этого языка? Может быть, для таких, как он, не существует проклятия Вавилонской башни, и колдун способен на всех языках, точно птица певчая, петь и других птах разуметь. А раз так, то все понял и выводы сделал.

Именно поэтому Разумовский и не особо таился в этот раз. То есть, разумеется, имен не называл и своей связью с государыней не козырял. Не первый день при дворе, там, коли человек суесловный язык свой за зубами держать не способен, враз лишнее урежут, как Лопухиной урезали, как… Почему Наталье Федоровне отрезали язык? Могли бы просто высечь и выслать с глаз долой. Но почему-то именно отрезали. Экзекуция проходила напротив здания Двенадцати коллегий, и Алексей Григорьевич был вынужден присутствовать, хотя никогда не испытывал душевного влечения к созерцанию казней. Не то что великий князь, вот этого хлебом не корми, дай только на мучения человеческие поглядеть, не только человеческие. Разумовский и сам не раз видел, как цесаревич то ни в чем не повинную собаку сечет кнутом, то мышей вешает. Самого в детстве пороли как сидорову козу, вот теперь и злобствует. Неприятный молодой человек. Нехорошо на такого престол оставлять, а вот родит Елизавета ребенка. Стоп. Он ведь как раз так и поставил вопрос. Спросил:

– Помнишь, любезный, приезжал я к тебе несколько дней назад?

Колдун в пояс поклонился, старый, а спина на диво гнется.

– А припоминаешь ли ту особу, что к тебе недавно приезжала? О наследнике вопрошала?

– Помню, батюшка. В лисьей шапке. Как не припомнить, – колдун совсем низко склонился, бороденкой пол подметает, голова на уровне его, Разумовского, сапог дорожных, голос еле слышен. – В лисьей шапке, красивая.

– Хочу знать, будет ли у этой барыни ребенок? – сказал и сел на лавку, где в прошлый раз государыня восседала. – Тащи зеркало.

– Так луна же нонче помирать изволит, нельзя зерцало беспокоить, мало ли какая нечисть из него полезет. И не проси.

– Как так нельзя?! Да я к тебе, дураку, из самой столицы прискакал, а ты говоришь, нельзя?!

– Прости великодушно, никак нельзя. Беду накличем, не на себя, так на ту барыньку, о которой вопрошаешь. Могу без зеркала, дыму вопрос задам, он полетит, с ветром погутарит. Все выяснит.

– Ну, дым так дым, – Разумовский только плечами повел, его-то какое дело, каким образом Леший правду у грядущего вызнает.

Колдун поставил перед гостем черную свечу. Аккуратно срезал со стены пучок пушистого ковыля. Поджег ковыль над пламенем, но когда огонь начал осваиваться на веточке, тут же затушил его.

– Спрашивай, – колдун сунул к самому носу Алексея Григорьевича дымящий пучок.

– Будет ли у дамы, что к тебе приезжала, ребенок? – выдавил из себя Разумовский. Дым щипал глаза, но Алексей Григорьевич изо всех сил старался держаться, как будто бы всем доволен. На самом деле ему вдруг сделалось тошно и тоскливо, по спине поползли холодные мурашки, наверняка простыл в проклятой карете. Глаза болели и слезились. Обер-егермейстер отер выступивший на лбу пот, и тут неожиданно дым сделался плотнее и словно бы обрел некие очертания. На долю секунды ему даже показалось, что дым стал похож на прозрачный человеческий силуэт, впрочем, чего только не покажется после бессонной ночи. Призрачный человек постоял секунду перед вопрошателями и сиганул в окно.

– Будет ребенок, и не один, – задыхаясь и выпуская изо рта клубы дыма, каким-то не своим, глухим голосом пробасил Леший.

– Будет ли он править? Видишь ли на нем корону? – забыв о субординации, надсадно заорал Разумовский. На самом деле больше всего на свете в этот момент ему хотелось сбежать от ужасного колдуна, но он снова сдержался, приказав себе дотерпеть до конца.

– Будет, – давился дымом старик. – Вижу корону и мантию горностаевую тоже вижу. Пожалей, господин хороший, не можно больше спрашивать. Воды дай. Воды. Горю, по-ги-баю…

Разумовский вскочил и, метнувшись к сеням, набрал ковшик воды из кадки, не выдержал, сначала отпил сам, а затем подал задыхающемуся старику. Горница была уже вся в дыму, схватив колдуна поперек туловища, Алексей Григорьевич подтащил его к дверям, которые вдруг распахнулись перед ними. Охрана заметила, что из окон повалил дым, и прибежала на помощь.

Вот так, значится, съездил, выполнил приказ. Хорошо еще, что Лизанька не соблазнилась гаданием. С ее-то чувствительностью могла бы и не пережить. В последний момент Разумовский вспомнил о награде для старика и сунул последнему два кошелька за два вопроса.

Отчего же теперь, после того как воля государыни была исполнена, и он возвращался с добрыми вестями, что-то упорно не давало ему покоя? Что он сделал не так? В чем оплошал? Проезжая мимо Сытного рынка, он вдруг приметил знакомых: в белой подаренной государыней шубе герцогиня Иоганна шла под руку с Фредерикой, на голове которой красовалась приметная лисья шапка. За ними важно шествовал Бецкой. Ни дать ни взять доволен собой и счастлив. Выгуливает будущую великую княгиню и ее матушку. И тут Разумовский все понял. В тот день, когда они с Елизаветой посетили колдуна, на ней был темный дорожный капр и никакой лисьей шапки. Да и время-то было какое – конец осени, раскисшая земля, лужи под ногами. С чего бы государыне в такую погоду, да еще и в теплой карете с печкой, в меха рядиться? А вот Бецкой получил приказ Ушакова сопроводить Фредерику совсем недавно, стало быть…

«А припоминаешь ли ту особу, что к тебе недавно приезжала? О наследнике вопрошала?»

А о чем должна была вопрошать Лешего Фредерика? О наследнике и только о нем.

«Помню, батюшка. В лисьей шапке. Как не припомнить».

– Вот дурак! Дураком был, дураком помру! – С досады Разумовский ударил себя по лбу. – Все напрасно. В лисьей шапке. Приезжала недавно.

Получается, что пока он медлил, скорый на ногу Бецкой уже отвез своих дам к колдуну, и тот дал Фредерике положительный ответ. Немке выпало родить наследника престола. Не Елизавете, а этой девчонке Фредерике. Колдун как описал вопрошающую его о наследнике даму? В лисьей шапке, красивая. Государыня по нескольку раз на дню меняет наряды, все не упомнишь. Кроме того, Разумовский никогда особенно не приглядывался к принцессе, четырнадцать лет, ему бы и в голову не пришло называть ее барыней, тем более красивой. А колдун, что колдун, отчего бы Лешему ее барынькой не назвать? Для него кто платит – тот и барин.

Определенно, гадание не получилось, следовало возвращаться и все начинать сначала. Но на этот подвиг сил уже не было, и Алексей Григорьевич решил сперва доложиться о своей оплошке Елизавете Петровне, а уж затем, отдохнув и собравшись с силами, двинуться в обратный путь.

Глава 17. Малый совет

– ЧТО ЖЕ, НЕ могу назвать твою поездку совсем уж бесполезной, Бецкой уже доложился Ушакову, а теперь ты подтвердил сказанное. Как говорится, семь раз отмерь, один отрежь. Фредерика родит наследника – на одну проблему меньше. – Вопреки стараниям фаворита, с государыней ему удалось встретиться только на следующий день, так как она была занята на Совете. Ему же поручили срочно явиться в крепость для встречи с Ушаковым.

– Один вопрос снят, правда, мне доложили, что после вчерашней прогулки она умудрилась захворать, причем сильно, но, даст бог, выправится. А как поднимется, тут-то мы ее сразу же под белы рученьки да в православную церковь. А потом и замуж. Давеча девица очнулась и попросила пригласить к ней православного батюшку. Представляешь, за дверями пастор ждет, а она ни в какую, мол, считаю себя православной! Так что все один к одному. – Несмотря на бодрый тон, Елизавета выглядела осунувшейся, наверняка всю ночь провела в молитве или у постели больной.

– А что с ней приключилось? Не заразно ли? – Так как в комнате не было слуг, Разумовский сам налил себе из прозрачного графина и, не ощущая вкуса, выпил. После поездки, да еще и ночевки в крепости предусмотрительный Андрей Иванович уговорил его не ехать на ночь глядя. От Петропавловской крепости до Аничковой заставы путь не близкий, но если ехать в темноте, да еще и мимо строительств… В любом случае раньше утра не доберешься. Утром же Ушаков с Апраксиным были вызваны к государыни на тайный совет. Так отчего же не поужинать в приятной компании да не выспаться в тепле?

Проснувшись, он наскоро умылся в личном кабинете Ушакова, куда слуга принес тазик и кувшин для умывания, и, приведя себя в порядок с помощью того же слуги, теперь сидел в зале Малого совета, слушая доклад Степана Федоровича.

– Лесток считает, что девица простудилась, а вот Андрей Иванович с ним в этом вопросе не согласен. Устроили консилиум, Санчес[74], Бургав-Каау, Кондоиди[75], слава богу, все здесь.

– Когда перед свадьбой невеста вдруг серьезно заболевает, это всегда подозрительно. Тем более если диагноз выставляет человек, который этой самой невесты рядом с великим князем изначально видеть не желал, – Ушаков стрельнул метким взглядом в Елизавету, и Разумовский понял, что снаряд достиг цели. Еще не успокоилась голубка ясноокая после смерти своего жениха, не поверила в случайность, не смирилась с роком. А может быть, и правда, не просто так заразился перед венчанием черной оспой Карл Август Гольштейн-Готторпский[76]? Кто-то подсунул ему зараженную вещь. Какую? Тогда не выяснили. Ну да много ли надо, чтобы хватануть заразы? Елизавета никогда не говорила о своих подозрениях Алексею Григорьевичу, но то, что допускала подобное предположение, – факт. Иначе не зацепилась бы так за версию Ушакова, не стала бы созывать консилиум придворных медикусов.

– И что же доктора? – Разумовский не сводил взгляда с взволнованного лица любимой.

– Разошлись во мнениях. – Елизавета закусила губу. – Кондоиди считает, что имел место медленный яд. Остальные согласны с Лестоком.

– А ваше мнение? – Чувствовалось, что Алексей Григорьевич ошарашен услышанным.

– А мое мнение, Лестока к Фредерике на пушечный выстрел не подпускать! – Елизавета с трудом сдерживала бешенство. – Пущай Санчес пользует. Вылечит, озолочу.

Ушаков довольно кивнул.

– Тем более что канцлер докладывает, что на нашу невесту готовится покушение! А ведь он – Бестужев – изначально был настроен против немок. Теперь же, пообщавшись с Фредерикой, вдруг так смягчился, что прямо-таки лучше ему никого не надо.

– Истинная правда, – Апраксин поднялся со своего места, поклонившись императрице. – Алексей Петрович просил уведомить вас, что, по его сведениям, лейб-медик Лесток получил специальное задание от короля Франции извести смертью принцессу Фредерику. За что французский посланник был уполномочен пообещать ему двадцать тысяч экю в год, что увеличило его жалование от французского двора втрое.

– Какое втрое, – задохнулся возмущением Ушаков, – мало того, что Лесток на службе официально три жалования получает, плюс дворец на Фонтанке, плюс содержание от Людовика. Бестужев прав в том, что действительно за убийство Фредерики французы Лестоку двадцать тыщ отвалили, но принял ли, нет, не уточняет, потому как шпионы его – дрянь. На самом же деле было так – они ему двадцать тыщонок предложили, а Лесток, каналья, их послал куда подальше, ему, мол, менее чем за пятьдесят грязную работу делать не с руки.

– Повинен в измене, – подытожила Елизавета. – Пусть Кондоиди, пусть Санчес принцессу с того света как хотят вытаскивают. Коли Леший сказал, что сия пигалица родит наследника, пусть так оно и произойдет. Степан Федорович, все у вас?

– Никак нет. – Апраксин снова поднялся, но был остановлен Ушаковым.

– Подождите, сударь, чуть не забыл. Лесток произвел осмотр Петра Федоровича и признал его организм недостаточно созревшим для благополучного супружества. Сказывал, года через два… может быть. Время тянет. Полагаю, что ежели он давал Ее Высочеству какой-то яд, то теперь рассчитывает завершить черное дело. Медленные яды ведь чем хороши, все выглядит как натуральная болезнь, а на самом деле… Извините, Степан Федорович, что перебил, в моем возрасте немудрено и запамятовать, а у вас память, чай, хорошая, уж не собьетесь. Так что велел передать Бестужев-Рюмин?

– Канцлер сказал, что нынче, опять же, по его сведениям, при дворе находится особа, в планах которой умертвить принцессу. – Апраксин сделал паузу, выжидая ответной реакции.

– Оно и понятно, не своими же руками Лесток ее травил. Камеристка, служанка, фрейлина…

– Рядом с Фредерикой должны быть проверенные люди. – Елизавета раскраснелась от возбуждения. – Во-первых, Шкурин – это верный человек, Евреинов, далее Мария Семеновна, я ей как себе доверяю. Гагариных Настю[77] и Дашу[78] отправлю, Долгорукую Машу, она на службе с четырнадцати лет. Самохину Полиньку придется, после бегства Дусеньки я ее все одно в свою свиту взять не могу, девушка же неплохая. Поучится, обвыкнется – шелковой будет. Кошелеву Машу – опытная – фрейлина, старательная, Матрену Балк[79], само собой, она и сейчас при ней, так чего же разлучать? Кого еще? Ладно, список позже утвердим.

– Бестужев также просил предупредить, что герцогиня Иоганна у него под большим подозрением, она много раз встречалась с Мардефельдом и пересылала через него письма. Канцлер, правда, не сумел заполучить эти бумаги, за что нижайше просит простить его, – Апраксин потупился, точно провинившийся ребенок, – но полагает, что в них шпионские донесения.

– Письма герцогини у нас давно перехвачены, списки сделаны. – Довольный собой, Ушаков вытащил из-за манжета бумаги. – Слышали, как ее называют при дворе? «Королева». Читая сии трогательные послания, я, признаться, смеялся до слез. Прелестнейшей шпионке безумно нравится в России. Представляете, все, что делается для ее дочери, она приписывает исключительно своему высочайшему авторитету. Все ее письма похожи одно на другое, она либо хвастается своим высоким влиянием на Ваше Императорское Величество, либо описывает, какие новые почести получает. Вот, к примеру, – он послюнявил палец и, поднеся к свету листок, прочитал: «Мне страшно при мысли, что все это делается для меня, для которой в Германии еле слышно стучали в барабан, а чаще всего и того не делали…» Это о торжественной встрече принцессы в Риге. Или вот: «Здесь мне прислуживают как королеве. Меня посещали дамы, я уже играла в карты и ужинала с теми из них, которые признаны того достойными». Также она хвастается своей нежной дружбой с будущим зятем и тем, что благодаря ее усилиям положение в обществе прусского посланника упрочивается с каждым днем. Если позволите, я не стану всего читать.

– Вот вместе с ним мы ее и вышлем. Дай бог мне не сорваться до свадьбы и не выставить эту гадину раньше времени.

– Раньше нельзя, мать имеет все права на свое дитя, но зато, когда она утратит их, передав мужу… – Разумовский присвистнул.

– Может, услать ее куда-нибудь на время? Чтобы не мешала.

– Так она и не мешает, – добродушно усмехнулся Апраксин, – пока что герцогиня сильно опечалена состоянием дочери. Она хоть и не перестает писать Фридриху, но из-за состояния Фредерики не может посещать балов и ходить в гости, так что вред минимальный.

– Тем более, что ее милость в тягости, – выложил свой очередной козырь Ушаков. – Во всяком случае, отрываясь от больной дочери, она носится по всему городу в поисках средств для умерщвления плода…

– Действительно, негуманно изгонять из страны беременную женщину? – вторил отцу Апраксин.

– Ага, беременную женщину с пятьюдесятью тысячами долгу? – поддержал в свою очередь пасынка Ушаков.

– Ладно вам, ладно, развеселились! – в шутку прикрикнула на них Елизавета. – Прямо как дети малые, вы бы еще поздравление герцогу отправили! Скажите лучше, Степан Федорович, как там моя Анна Васильевна, Полинька говорит, вы к ней заезжали. Кстати, забавное дело, Полинька Самохина ни капельки не похожа на свою сестренку. Крупнее, шире, выше, но при этом с ангельским характером, и такая услужливая. – Елизавета Петровна чарующе улыбнулась. – Клад, а не девушка. Жалко, что Бецкой заинтересовался ее распутной сестрой и совсем не обращает внимание на Полину. Я ему давеча сама намекнула, какой, мол, смысл о коварной изменнице слезы лить, когда рядом этакий цветочек? Он же у нас известный любитель опекать юношество. Вот сестрицу свою воспитал, теперь бы Полиньке французский преподал, а то ведь она ни бельмеса не знает, затем и сошлись бы. Хорошо бы они все же поладили, девица нынче осиротела, родители ее оба в доме своем угорели, царствие им небесное. Как легли с вечера спать, так и не проснулись. Теперь Полинька круглая сирота и владелица фамильного имения. Я ей посоветовала все принадлежащее побыстрее продать, как она, бедненькая, вернется в дом, где такое приключилось? Вот тут Бецкой бы ой как пригодился. Кстати, как проходит расследование гибели нашей комнатной девушки Айдархан, царствие ей небесное?

– Позвольте по порядку, с Полиной Тихоновной я познакомился в доме у ее тетушки, когда заходил туда во второй раз. Одно дурно, с Анной Васильной нонче решительно невозможно общаться, – досадливо пожал плечами Апраксин, – ибо больна, и весьма серьезно. Домоправительница при ней неотлучно, днем и ночью лекарствами потчует. Но только Анна Васильевна все равно не в себе, глаза мутные, а зрачки с булавочную головку, ей-богу, лицо бледное, на себя не похожа. Пыталась мне что-то сказать, даже куколку в руку вложила, полагаю, подарок хотела сделать, но, должно быть… язык ей отказал. Мычит нечто бессвязное. Я думал, может, напишет, но да, видно, не судьба. Пока письменные принадлежности искал, пока кукол со столика убирал, оказывается, Анна Васильевна в свободное время куколок мастерит, камеристка ей уже отвар принесла, а Анна Васильевна все куклу мне пыталась подарить, показывала, как платье с нее снимается, как ладно она все ей там устроила, и нижнее платье, и тонкая юбочка, и… А как того отвару выпила, так и заснула.

– Куклы у нее знатные, – кивнул Разумовский, – у нее там целый царский дворец. Есть и моя кукла, лицом весьма похожа, с орденской лентой, в голубом кафтане с серебром и… – он покосился на императрицу. – Ну, Анна Васильевна ведь представление устраивала и всем их кукол показывала.

– Я, признаться, не обратил внимания, была ли среди прочих моя, – растерялся Апраксин, – хотя откуда ей там взяться? Я ведь совсем недавно из-за границы. Так что вряд ли она имела возможность с меня это дело срисовать. Да и не разбираюсь я в куклах-то…

– А вот это ты, милый друг, напрасно. Вспомни, кого показывала Анна Васильевна? Чью куклу выделила? – ухватился за слабую надежду Ушаков.

– Вы бы, Степан Федорович, нам хотя бы описали, как была одета куколка, которую вам Анна Васильевна показывала, – мягко вмешалась Елизавета, – мы же с Алексеем Григорьевичем всех их неоднократно видели, может, вспомним.

– Маленькая такая азиаточка, в красном платьице и вроде как зеленых башмачках. Анна Васильевна платьице ей задрала и юбочку тоненькую, а под ней на бедрах и в тайном месте вроде как проволока золотая намотана с бусинками.

При упоминании о кукле Елизавета и Разумовский разом вздрогнули, так что это не ушло от внимания приметливого Ушакова.

– А вторую, – продолжал Апраксин, – а впрочем, вторую она, должно быть, случайно рукавом со столика спихнула. Вроде как в розовом или… ну да, пепел роз, но… если бы я знал, что это так важно…

– Айдархан, – кивнула государыня. – Кто как не она?

– Лестока требуется допросить и ювелира Иеремию Позье, – Ушаков поднялся. – Полагаю, один из них мог быть любовником вашей Айдархан. М-да, потому как Мария Семеновна, может быть, за ней и следила, да только, боюсь, не уследила. Не просто же так девицу обезглавили, и тело ее, может быть, даже с приплодом, где-то закопали.

Всю эту тираду Андрей Иванович произнес, не сводя глаз с, казалось, испуганного не на шутку Разумовского. Когда он закончил, Алексей Григорьевич попытался встать, но вдруг схватился за сердце и со стоном рухнул в обморок.

Пока вокруг фаворита копошились прибежавшие на зов слуги и медикусы, Апраксин подскочил к отчиму и, схватив его за грудки, тряхнул так, что пуговицы от кафтана со звоном полетели по паркетному полу.

– Языка хочешь лишиться, батя? – гневно зашипел он в лицо Андрея Ивановича. – Вынуждаешь певчего в измене признаться? Да если только… нас же всех в ссылку на вечные времена! В Сибирь на старости лет захотел?!

– Правду хочу выяснить, – Ушаков с силой оттолкнул от себя пасынка. – Шкурин сказал, что бурятку готовили для высокопоставленного лица, Айдархан – девка Разумовского, он ее с детства знал, так отчего же не предположить, что все эти годы ждал, когда цветочек распустится.

– А Лестока, а Позье он с какой стати тогда вызывал?

– Медикус должен был определить, что девица созрела его шишку шлифовать, а ювелир… ювелир мог быть нужен для изготовления ей по такому случаю памятного подарка, утренний дар вполне в духе этого красавчика.

– О чем это вы смеете шептаться за моей спиной, да еще и когда Алексею Григорьевичу дурно? – Елизавета выглядела взбешенной.

– Не смейте, – прошипел Апраксин Ушакову и тут же склонился перед императрицей в придворном поклоне.

– Матушка, мне кажется, придется рассказать Андрею Ивановичу по поводу Айдархан, а то он, поди, опять меня обвинит, – слабым голосом попросил Разумовский.

– Тебя, мой друг, никто ни в чем не обвинял, не обвиняет и впредь обвинять не посмеет. – Лицо Елизаветы раскраснелось, рыжая прядь выбилась из прически, но было понятно, что она нисколько не сердита на своего любимчика и действительно даже не допускает мысли о его связи с Айдархан. – Ничего объяснять не стану, – она сделала нетерпеливое движение рукой, и явившиеся на помощь Разумовскому слуги и медикусы покинули кабинет. – Скажу только, что вы совершенно правы, идея устроить жизнь Айдархан у влиятельного вельможи полностью принадлежит мне. Я хоть и требую от своих девушек целомудрия, но Айдархан воспитана при дворе, и правильнее, чтобы она продолжала привычный ей образ жизни. Замуж ее, безродную, никто не возьмет, титул ей давать курам на смех, а так… Теперь о ее девственности раз и навсегда: Айдархан была девственной, об этом свидетельствовал лейб-медик Лесток, и позже мы приняли меры, благодаря которым, даже если бы кто-то и попытался взять Айдархан силой, ничего бы у него не вышло. Великий князь назвал ее японской принцессой, а я эту самую восточную красавицу хотела превратить в дивный подарок для знатного и благородного человека. Но только подарок этот не должен был оказаться подпорченным, оттого и строгости.

Если бы всего этого не произошло, я бы уже вручила эту драгоценную награду тому, кому она предназначалась, и горя бы не знала.

– Все равно не понимаю, как вы могли быть уверены, что принятые вами меры защитили бы Айдархан от… посягательств? – Апраксин казался растерянным.

– Позже объясню. – Ушаков пихнул его кулаком в спину. Оба вельможи с такой поспешностью склонились перед императрицей, что в воздухе повисли облачка дорогой ароматной пудры.

Глава 18. Расследование Ушакова