Серебряные змеи

– Можно и так сказать.

Через несколько месяцев после того, как они вломились в хранилище Дома Ко́ры, Вавилонский Орден нанял команду Северина для того, чтобы найти сокровище Падшего Дома, по слухам спрятанное в поместье Спящий Чертог, местонахождение которого оставалось для всех загадкой. В обмен Северину позволили изучить найденные артефакты и самостоятельно внести их в каталог – невиданная привилегия для того, кто даже не состоял в Ордене. Конечно, он должен был стать одним из них, но ему больше не хотелось быть патриархом. Только не после того, что случилось с Тристаном.

Орден заявлял, что сокровище нужно для того, чтобы лишить Падший Дом оставшихся преимуществ… но Северин не был дураком. Падший Дом уже раскрыл все свои карты. Они были мелкими змеями, которые отбрасывают большие тени. Конечно, без своего сокровища они будут бесповоротно ослаблены, но за поисками Ордена стояла совсем другая, не менее простая причина. Колонии были переполнены ценными ресурсами: каучук в Конго, серебро в шахтах Потоси, специи в Азии. Утерянные чудеса, спрятанные в хранилище Падшего Дома были слишком притягательными, и Орден готовился растащить эту коллекцию на части, как стая голодных волков. Это значило, что Северин должен добраться до хранилища первым. Его не заботило золото или серебро, он хотел заполучить кое-что куда более ценное:

Божественную Лирику.

Сокровище, пропажи которого Орден никогда не заметит, так как оно считается давно утерянным. Легенды говорили о том, что в Божественной Лирике хранится знание о том, как соединить все Вавилонские Фрагменты. С помощью этой книги можно было заново отстроить Вавилонскую Башню и получить силу самого Бога. Падший Дом попытался достичь этой цели, за что и был изгнан пятьдесят лет назад. И все же книга пропала много веков назад, по крайней мере, все они так считали…

Пока Ру-Жубер не проговорился.

Члены Падшего Дома, взятые в плен после битвы в катакомбах, оказались никудышними осведомителями. Они не только лишили себя жизни, но еще и сожгли свои лица и руки – чтобы их невозможно было идентифицировать. Не справился только Ру-Жубер. После убийства Тристана он случайно раскусил самоубийственную пилюлю, вместо того чтобы проглотить ее целиком и забрать все секреты с собой в могилу. Много недель он медленно умирал от яда и в очередном приступе безумия начал говорить.

– Папаша доктора – плохой человек, – сказал он, истерично смеясь. – Вы не понаслышке знаете о плохих отцах, месье, уверен, вы понимаете… о, как нехорошо… он не пускал доктора в Спящий Чертог… но книга была там, она ждала его. Он ее найдет. Он подарит нам жизнь после смерти…

Он? Этот вопрос не давал Северину покоя, но в архивах не осталось никаких записей о последнем патриархе Падшего Дома, и хотя Орден был разочарован, что о местонахождении Спящего Чертога ничего не известно… по крайней мере, они чувствовали некоторое облегчение от того, что Падший Дом тоже не мог его найти.

Только они с Гипносом – патриархом Дома Никс – продолжили работу, изучая записи и документы, в поисках любой несостыковки, и в итоге это привело их к человеку, сидящему напротив Северина. Это был старый, потрепанный жизнью человек, которому много лет удавалось скрываться в тени.

– Я уже заплатил за все сполна, – сказал мужчина. – Я даже не был членом Падшего Дома, лишь одним из множества поверенных. После того как их изгнали, Орден велел мне выпить какое-то лекарство, и у меня не осталось почти никаких воспоминаний о тех временах. Зачем приводить меня сюда? У меня нет никакой ценной информации.

Северин поставил свою чашку на стол.

– Я думаю, что ты можешь вывести меня к Спящему Чертогу.

Мужчина усмехнулся.

– Никто не видел его уже…

– Пятьдесят лет, – закончил Северин. – Он хорошо спрятан, я понимаю. Но мои осведомители сообщили мне о том, что Падший Дом создал специальные линзы. А точнее – очки со стеклами, похожими на Тескат-зеркала. С их помощью можно обнаружить Спящий Чертог и его восхитительные сокровища, – он улыбнулся. – Однако они доверили эти очки специальному человеку: тому, кто даже не догадывается, какой секрет они хранят.

Мужчина удивленно воззрился на Северина.

– К-как… – он прервался на полуслове и прочистил горло. – Тескат-очки – всего лишь слух. У меня их нет. Я ничего не знаю, месье. Клянусь своей жизнью.

– Вам стоило бы научиться лучше подбирать слова, – сказал Северин.

Он достал из кармана перочинный нож Тристана и провел пальцем по инициалам: Т.М.А. Фамилия Тристана была утеряна, поэтому Северин разделил с ним свою. На рукояти ножа был изображен уроборос – змея, кусающая свой собственный хвост. Когда-то она символизировала Дом Ванф. Дом, патриархом которого он мог бы стать, если бы все пошло по плану… если бы мечта о собственном наследии не убила самого близкого для него человека. Теперь уроборос превратился в символ всего, что Северин собирался изменить.

Он понимал, что даже если они и найдут Божественную Лирику – этого будет недостаточно, чтобы защитить остальных… Всю оставшуюся жизнь на их спинах будут нарисованы мишени, и он не мог с этим смириться. Поэтому у Северина появилась новая мечта. Он мечтал о той ночи в катакомбах, когда Ру-Жубер растер золотую кровь по его губам, о том натяжении, что он почувствовал в мышцах спины, когда из нее начали появляться крылья. Он мечтал о давлении, клокочущем у него в голове, когда его кожу пронзили завитые рога с острыми кончиками, касающимися его ушей.

Мы могли бы стать богами.

Вот что обещала Божественная Лирика. С этой книгой он стал бы богом. Богу неизвестна боль утраты или тяжесть вины. Бог может воскрешать мертвых. Он мог бы разделить силу книги с остальными, сделать их неуязвимыми… Это навсегда защитило бы их от опасности. И когда они покинут его – а Северин знал, что этот день неминуемо настанет – он ничего не почувствует.

Потому что больше не будет человеком.

– Вы собираетесь меня зарезать? – воскликнул мужчина, резко отпрянув от стола. – Сколько вам лет, месье? Чуть больше двадцати? Вы слишком молоды, чтобы запачкать руки кровью.

– Не знал, что кровь имеет возрастные предпочтения, – сказал Северин, наклоняя клинок. – Я вас не зарежу. Какой в этом смысл, когда вы уже отравлены?

Глаза мужчины переметнулись на чайный сервиз. Над его бровями выступили капли пота.

– Вы лжете. Если бы в чае был яд – вы бы тоже отравились.

– Совершенно верно, – согласился Северин. – Но яд был вовсе не в чае. Его тонким слоем нанесли на фарфоровое покрытие вашей чашки. А теперь, – он достал из кармана прозрачную склянку и поставил ее на стол, – перед вами противоядие. Вам точно нечего мне рассказать?

ДВУМЯ ЧАСАМИ ПОЗДНЕЕ Северин поставил восковые печати на несколько конвертов: одно письмо должно было незамедлительно отправиться к адресату, а другие – через два дня. Какая-то его часть сомневалась в принятом решении, но он все-таки взял себя в руки. Он делал все это для них. Для своих друзей. Чем больше он беспокоился об их чувствах – тем сложнее становилась его задача. Именно поэтому для всех было бы лучше, если бы он не чувствовал абсолютно ничего.

2

Лайла

Лайла уставилась на письмо, которое принесла ее горничная. Принимая конверт, она думала, что это записка от Зофьи, извещающая о ее возвращении из Польши. Или от Энрике, решившего рассказать о том, как прошла встреча с Илустрадос. Или от Гипноса, приглашающего ее на ужин. Но на конверте стояло имя последнего человека, который мог бы ей написать, а сама записка содержала последние слова, которые она ожидала прочесть:

Я знаю, как найти Божественную Лирику.

Встречаемся в 12 часов.

Шорох простыней вывел ее из оцепенения.

– Возвращайся в постель, – произнес сонный голос.

Холодный декабрьский свет струился из окон, освещая ее апартаменты во Дворце Сновидений – кабаре, в котором она выступала под псевдонимом «Энигма». Вместе с утренними лучами к ней пришли воспоминания о прошлой ночи. В последнее время она часто приводила кого-нибудь в свою комнату, и вчерашний вечер не стал исключением. Это был сын дипломата, который заказал для нее шампанского и клубники после ее выступления. Он понравился ей с первого взгляда. Его тело было не тонким и изящным, а наоборот – крепким и широким. Его глаза были не темно-фиолетовыми, а светлыми, как молодое вино. Его волосы были не сливово-черными, а золотистыми.

Он нравился ей не за то, кем он был, а скорее за то, кем он не был.

Поэтому она могла доверить ему секрет, который каждый день съедал ее заживо. Секрет, из-за которого родной отец называл ее чудовищем. Секрет, который она не могла рассказать самым близким друзьям.

– Я умираю, – прошептала она, когда он притянул ее к себе.

– Умираешь? – ухмыльнулся сын дипломата. – Неужели тебе так не терпится?

Каждый раз, когда Лайла шептала эти слова на ухо любовнику, правда становилась маленькой и незначительной, и казалось, что однажды она уменьшится настолько, что поместится в ладонь и потеряет свою силу. Jaadugar – индийский колдун, который собрал ее тело по кусочкам – сказал, что она не переживет свой двадцатый день рождения. Ей оставалось жить чуть больше месяца, и единственной надеждой на спасение была Божественная Лирика. В этой книге хранились секреты силы Творения – искусства, которому были подвластны разум и материя, в зависимости от природной склонности мастера. С помощью книги ее Сотворенное тело смогло бы продержаться гораздо дольше. Но прошло уже много месяцев, и след Божественной Лирики был утерян, несмотря на всеобщие усилия. Ей оставалось только наслаждаться отпущенным временем… что она и делала.

Теперь в ее груди расцвела острая боль. Лайла положила письмо на туалетный столик. Ее пальцы дрожали после прочтения. Настоящего прочтения. Воспоминания, оставшиеся на бумаге, заполнили ее сознание: Северин выливает расплавленный воск на конверт, а его сиреневые глаза ярко горят.

Обернувшись через плечо, Лайла посмотрела на юношу, лежащего в ее кровати.

– Боюсь, тебе придется уйти.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ Лайла вышла на холодные улицы Монмартра. Рождество уже прошло, оставив за собой шлейф праздничной магии. За покрытыми инеем стеклами мигали разноцветные лампочки. Над булочными поднимался теплый дым, разнося по округе аромат рождественского пряного хлеба, покрытого густым слоем янтарного меда. Мир нетерпеливо дожидался Нового года, и каждую секунду Лайла спрашивала себя: как долго ей еще удастся прожить?

В утреннем свете ее алое платье с воротником, вышитым бусинами черного и красного цвета, выглядело слишком вызывающим и казалось, будто ткань пропиталась кровью. Этот наряд стал для Лайлы необходимой броней, которая защитит свою хозяйку от того, что ожидало ее в Эдеме.

Девушка не видела Северина с тех пор, как он зашел в ее комнату без разрешения и прочитал письмо, которое ему не предназначалось. Какой была бы ее жизнь, если бы он не нашел письмо? Если бы она его не написала?

Тогда Лайла не знала, как смириться с тем, что она чувствовала по отношению к Тристану. Она оплакивала его жестокую смерть точно так же, как и тьму, скрытую в глубинах его сознания. Секрет Тристана казался слишком тяжелым, чтобы нести его бремя в одиночку, и девушка написала письмо своему погибшему другу. В письме Лайла сознавалась в том, что нашла доказательства жестокости Тристана, но, несмотря ни на что, продолжала его любить. Этот ритуал она повторяла время от времени: писала тем, кто не мог ответить, и надеялась, что это подарит ей немного умиротворения.

Она вышла из своего номера всего на пару минут, а когда вернулась, ее сердце чуть не выскочило из груди при виде Северина. Но затем ее взгляд упал на письмо, сжатое в его побелевших пальцах. Глаза молодого человека были широко распахнуты, а зрачки потемнели от шока.

– Как долго ты планировала скрыть это от меня?

– Северин…

– Я позволил этому произойти, – пробормотал он.

– Нет, это неправда, – сказала Лайла, делая шаг к нему. – Откуда тебе было знать? Он скрывал это от всех нас…

Но от отшатнулся от нее, выставив вперед трясущиеся руки.

– Маджнун, – ее голос задрожал, возвращаясь к прозвищу, которое она не использовала уже несколько месяцев. – Не позволяй этому призраку преследовать тебя. Он упокоился с миром, освободившись от своих демонов. Тебе нужно сделать то же самое и жить дальше.

Лайла схватила его за запястье, и ее пальцы коснулись клятвенной метки. Она вынудила Северина дать обещание в день его рождения. Ей нужен был статус его любовницы, чтобы она могла следить за прогрессом поисков Божественной Лирики. Но была и другая причина. Лайла хотела, чтобы Северин хоть что-то почувствовал… и на мгновение ей показалось, что она сможет ему помочь. Девушка не забыла его жестоких слов, но она понимала, что эта жестокость вызвана острым чувством вины, и была готова простить Северина, если он простит себя.

– Выбери жизнь, – умоляюще сказала она.

Выбери меня.

Он посмотрел на нее. Сквозь нее. Лайла не могла спокойно смотреть, как он снова уходит в себя, поэтому она схватила Северина за лицо и резко развернула его к себе.

– Ты не можешь защитить всех, – сказала она. – Ты всего лишь человек, Северин.

В тот момент его глаза прояснились. В сердце Лайлы вспыхнула надежда, которая так же быстро погасла, как только он отстранился от нее. Не сказав ни слова, Северин вышел из комнаты. В последний раз, когда она слышала о нем, он был занят поисками Божественной Лирики, как будто это могло избавить его от вины за то, что он жив, а его брат умер.

Лайла крепче закуталась в свое пальто. Свет отразился в гранатовом кольце, которое для нее сделала Зофья. Камень выглядел живым и влажным, словно это было не украшение, а маленькое сердце, вырванное из груди небольшой птицы и обрамленное золотом. На блестящей поверхности виднелись цифры: 21. Двадцать один день до смерти.

Сегодня она впервые усомнилась в этой цифре. До сих пор она довольствовалась маленькими мечтами… больше вечеров с Зофьей, Гипносом и Энрике. Гуляя по заснеженным улицам Парижа, она представляла себе, что теплый пар, который вырывался у нее изо рта, это душа, покидающая ее тело. В такие моменты она говорила себе, что умирать холодно, но, по крайней мере, не больно.

Письмо Северина изменило все.

Орден нанял его, чтобы найти сокровища Падшего Дома, но для этого нужно было найти Спящий Чертог… а это еще никому не удавалось. В итоге, Северину так и не удалось найти ни одной зацепки, и Орден заявил, что они найдут сокровища и без его помощи. Это означало, что их больше не ждут на Зимнем Конклаве, и единственным плюсом такого поворота событий было то, что ей не придется изображать любовницу Северина.

Похоже, планы вновь изменились.

Наконец Лайла заметила звук, следовавший за ней по пятам. Мерный стук копыт. Она медленно повернулась к темно-синей карете, украшенной чеканным серебром, которая остановилась в пяти футах от нее. На двери кареты поблескивал знакомый символ: широкий полумесяц, похожий на хитрую ухмылку.

– Я ужасно оскорблен тем, что ты не пригласила меня присоединиться к твоему ночному приключению, – произнес обиженный голос.

Гипнос открыл дверь и высунулся на улицу, посылая ей воздушный поцелуй. Лайла улыбнулась, поймала поцелуй и направилась к карете.

– Кровать была очень маленькой, – сказала она.

– В отличие от твоего гостя, – парировал Гипнос, доставая из кармана письмо с печатью Северина. – Полагаю, тебя тоже вызывали на собрание.

Лайла молча показала свое письмо. Улыбнувшись, Гипнос жестом пригласил ее в свою карету.

– Забирайся, ma chère. До назначенного часа осталось не так много времени.

Что-то больно кольнуло у нее в груди.

– О, мне хорошо это известно, – сказала она, поднимаясь на ступеньку кареты.

3

Энрике

В пятый раз за последнюю пару минут Энрике Меркадо-Лопес пригладил волосы и поправил свою идеально отглаженную манишку. Затем он прочистил горло.

– Уважаемые члены Илустрадос, благодарю вас за присутствие на моей презентации о древних мировых державах. Только на один вечер мне удалось достать избранные Сотворенные артефакты со всех уголков планеты. Я уверен, что после того, как Филиппины получат суверенитет, нам стоит искать дальнейшие подсказки в истории. Наше прошлое может изменить наше будущее!

Моргнув, он сделал паузу, а затем пробормотал:

– Погодите, наше прошлое… или прошлое всего человечества?

Энрике опустил взгляд на зачеркнутые и перечеркнутые записи в своем блокноте, подчеркнул и выкинул из текста почти половину лекции, которую он готовил на протяжении нескольких недель.

– Прошлое всего человечества, – сказал он, делая новую запись.

Он оглядел читальный зал Национальной Библиотеки Франции. Это была одна из самых красивых библиотек, что он видел, со сводчатым потолком, напоминающим ребра поверженного монстра из легенд, витражами в окнах, высокими книжными стеллажами и Сотворенными справочными книгами, которые хлопали своими переплетами на отдельных золотых подставках.

В библиотеке было совершенно пусто.

Энрике посмотрел в центр зала. На месте люстры крутилась большая сияющая сфера, на которой отражалось время: половина двенадцатого.

Илустрадос опаздывали. Очень сильно опаздывали. Их встреча должна была начаться в десять. Может, они перепутали время? Или потеряли свои приглашения? Нет, не может быть. Он дважды проверил адреса и убедился, что его письма пришли по назначению. Они бы не стали вот так его игнорировать… правда же? Энрике уже доказал свой профессионализм как куратор и историк. Он писал статьи в «Солидарность» и достаточно красноречиво – как ему казалось – доказывал, что колонизированные цивилизации должны иметь равные права со своими колонизаторами. Кроме того, у него была поддержка Гипноса – патриарха Вавилонского Ордена – и Северина Монтанье-Алари – самого влиятельного инвестора Парижа и владельца самого роскошного отеля во Франции.

Энрике отложил свою записную книжку и сошел со своего подиума, направляясь к обеденному столу в центре комнаты, который был накрыт для девяти членов внутреннего круга Илустрадос. Он надеялся, что вскоре их станет десять. Пряный имбирный чай уже начал остывать. Скоро ему придется накрыть крышками блюда с афритадой[1] и панситом[2]. Лед в ведрах с шампанским превратился в воду.

Энрике посмотрел на угощения. Возможно, было бы не так плохо, если бы на эту встречу пришел кто-нибудь, помимо Илустрадос. Он подумал о Гипносе, и по его телу разлилось приятное тепло. Энрике хотел бы позвать его на презентацию, но патриарх Дома Никс избегал любых намеков на обязательства, предпочитая держать их отношения в расплывчатых рамках «не совсем друзья и не совсем любовники». Конец стола украшал прекрасный букет от Лайлы, которая тоже не собиралась приходить. Когда Энрике разбудил девушку в десять часов утра, его ожидало совсем недружелюбное рычание и раздраженный взгляд покрасневших глаз, а затем в голову историка полетела ваза. Когда она наконец спустилась вниз ближе к полудню, этот инцидент напрочь стерся из ее памяти. Энрике решил, что больше не хочет сталкиваться с Лайлой до двенадцати часов дня. Оставалась только Зофья. Зофья пришла бы послушать его выступление, выпрямившись на своем стуле, а в ее глазах, синих, как сердцевина пламени, горел бы неподдельный интерес. Но она еще не вернулась из Польши, где жила ее семья.

В момент отчаяния он даже подумал пригласить Северина, но это казалось слишком бессердечным поступком. Одной из причин, по которой он организовал эту презентацию, было то, что он не мог вечно оставаться историком Северина. К тому же Северин не был… прежним. Энрике не мог винить своего начальника, но не каждый выдержит, когда перед его носом раз за разом захлопывают дверь. Он говорил себе, что покидает Северина не просто так, а потому, что ему хочется жить дальше.

– Я пытался… – сказал он вслух в сотый раз, – …правда пытался.

Энрике не знал, сколько раз ему придется повторить себе эти слова, чтобы его перестало мучить чувство вины. Несмотря на все его поиски, они не нашли ничего, что могло бы привести их к Спящему Чертогу – месту, где были спрятаны сокровища Падшего Дома и одна особенная вещь, которую Северин был намерен заполучить: Божественная Лирика. Потеря этой книги стала бы последним ударом по Падшему Дому. Без нее все их надежды по воссоединению Вавилонских Фрагментов пошли бы прахом. Им нужно было найти Божественную Лирику, и, возможно, тогда Северин смог бы почувствовать, что смерть Тристана полностью отомщена.

Но этому не суждено было сбыться.

Когда Орден объявил, что они берут эту миссию на себя, Энрике почувствовал лишь облегчение. Мысли о смерти Тристана преследовали его. Он никогда не забудет свой первый вздох, сделанный сразу после осознания смерти Тристана. Это был хриплый, рваный звук, как будто Энрике боролся с миром, чтобы получить привилегию наполнить свои легкие воздухом. Вот что такое жизнь. Привилегия. Он не хотел потратить свою жизнь на отмщение. Он сделает что-то более масштабное и значительное, что-то более важное.

После смерти Тристана Лайла покинула Эдем. Северин стал холодным и недосягаемым, как звезды. Зофья осталась собой, но она уехала в Польшу… так что оставался только Гипнос. Гипнос, который понимал его прошлое настолько, что, возможно, мог бы стать частью его будущего.

Позади него раздался голос:

– Добрый день?

Энрике резко пришел в себя, поправил пиджак и растянул губы в самой широкой улыбке, на которую был способен. Может, он зря так волновался. Может, все и в самом деле опаздывали… но фигура подошла ближе, и улыбка на лице Энрике потускнела. Это был вовсе не член Илустрадос, а посыльный, протягивающий ему два конверта.