«Если», 2017 № 02

— Ну вот, обошлось без драки, — сказал Аржаков. — Саяра, ты им все-таки вколи транквилизатор. От вертолета столько шума — даже моя психика не выдерживает, а детки ведь в тишине росли. Я сейчас лечу в Жиганск, оттуда дня через три — в заповедник, встречать вас. Поднимемся, когда «Айяна» отойдет километра на два… Арсен, ты куда?

— Туда, — парень махнул рукой в сторону леса.

— Ты спятил?

— Нет. Ты, Софрон, за меня не беспокойся, я не пропаду. Понимаешь, я должен их найти.

— Дикарей?

— Они говорят по-русски, Софрон. Я понял, кто это. Видишь ли, я — единственный, кто может их вернуть. Мне они поверят. Ты — единственный, кто смог вернуть мамонтов, а я — этих…

— И что же ты такое понял? — спросил Эргис.

— Это — беглецы, ребята. В тридцатые годы такое бывало — старообрядцы семьями уходили куда подальше от советской власти. Вы их тоже поймите — аэропланы, автомобили, радио, моленные закрываются, страшно! Для них же все это было — как будто из преисподней. Ну вот и убегали, а эти — совсем далеко забежали. Я думаю, ушли три или четыре семьи, раз сейчас у них есть молодые охотники — так, Иван Андреевич?

— Так, — подтвердил Ванька.

— И они унесли с собой богослужебные книги. Я этих людей знаю, Софрон, они одеяло лишнее с собой не возьмут, а «Торжественник», «Апостол», «Жития святых» — заберут непременно, чтобы безбожникам не достались. Это надо понимать…

— Так это они что же — чуть ли не сто лет по лесу шастают? — не поверил Ванька. — Надо же… Обносились, бедные… И что — в шалашах живут?

— Зачем в шалашах? Вы же их встретили недалеко от берега. Похоже, они нашли заброшенный поселок. А до того — наверно, якутские юрты ставили, — предположил Арсений.

— Арсен, не мудри! — прикрикнул на приятеля Аржаков. — Тут их Ваня уже вилами насмерть перепугал, вертолет добавил. Схлопочешь пару стрел в печенку — а «скорую» тут не вызовешь.

— Не схлопочу, Софрон. Я же говорю — никого другого они близко не подпустят. А у меня — старые распевы по крюковому письму, понял? Я для них — свой, они меня признают, будут со мной говорить.

— И что, ты надеешься уговорить их вернуться? — спросила Саяра.

— Я надеюсь, что они мне поверят.

— У тебя хоть карта есть? — спросил Аржаков.

— Есть хорошая, бумажная. Да вы не бойтесь, я опытный походник, — Арсений улыбнулся. — В случае чего — выберусь к реке, тут ведь постоянно то баржа тащится, то лайнер с туристами. Не пропаду.

Но Пуанг не мог понять, что происходит, и по-английски шепотом требовал от Тускула перевода. Тускул понятия не имел, как объяснить, что за люди старообрядцы и почему их можно приручить пением на старинный лад.

Ванька тоже не очень уразумел, с кем сцепился. Его образование по религиозной части было одной сплошной прорехой. Но простые вещи он очень хорошо понимал.

— Ты, это, погоди! — крикнул он Арсению и побежал к боксам, возле которых у него был оборудован закуток. Там Ванька держал в запертом ящике припасы на всякий случай и вкусную подкормку для мамонтят.

Он появился через пару минут, прижимая к груди банки с тушенкой и пакетики с китайской вермишелью.

— На, вот! Сунь в рюкзак! — приказал он и, повернувшись к Аржакову, которого считал главным начальством в этом мире, объяснил: — А то чего же им по лесу шататься? Надо найти, по-хорошему с ними потолковать, вот как вы, Софрон Игнатьевич, со мной тогда, в Москве. Разве ж я думал тогда, что вернусь к слонам? А вот ведь получилось! Да ты бери, сынок, не стесняйся! Хрен его знает, когда ты на этих чудиков набредешь. Бери, бери! Скажи им — Ванька Попов прощения просит, что вилами махал. Без обид, понял? Пусть только возвращаются.

…………………..

© Далия Трускиновская, 2017

© Ronamis, илл., 2017

…………………..

Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

____________________________

Далия Мейеровна Трускиновская родилась и живет в г. Рига (Латвия). Окончила филфак Латвийского госуниверситета. С 1974 г. активно занимается журналистикой, публикуется как поэт. Прозаический дебют — историко-приключенческая повесть «Запах янтаря» («Даугава», 1981). Написала четыре сборника иронических детективов. Повесть «Обнаженная в шляпе» была экранизирована в 1991 году. В фантастику пришла в 1983 г. с повестью «Бессмертный Дим»; широкую известность ей принесли повести и романы «Дверинда» (1990), «Люс-А-Гард» (1995), «Королевская кровь» (1996) и другие. Роман «Шайтан-звезда» (2006) был включен в шорт-лист премии «Большой книги». Дважды лауреат приза читательских симпатий «Сигма-Ф» за рассказы, опубликованные в журнале «Если». На счету Далии Трускиновской премии фестивалей «Фанкон», «Зиланткон», «Басткон». Член Союза писателей России. В последние годы публикуется под псевдонимом Дарья Плещеева.

▲ Кимберлитовая трубка Удачная — крупнейшая по объемам сырья и размерам рудного тела месторождение алмазов в России.

/туризм

/транспорт и логистика

/биотехнологии

_{Подготовлено исследовательской группой «Конструирование будущего»}

Окно в вечную мерзлоту

Практически в центре Якутска находится «колодец» глубиной 116,4 метра — Шахта Шергина, первый источник фактических данных, подтверждающих наличие вечной мерзлоты. В 1827 году купец Федор Шергин, действительно, планировал вырыть обычный колодец, но даже через 2 года, когда глубина шахты составила около 15 метров, водоносный слой так и не был достигнут, а земля оставалась мерзлой. Дальнейшее углубление шахты уже проводилось чисто в исследовательских целях. В XX веке со дна колодца пробурили вертикальную скважину до глубины около 140 метров. Измерения температуры грунта в стволе шахты, эпизодически проводившиеся до 1942 года, возобновились, после перерыва, с 2008 года.

_{Фото: Институт мерзлотоведения им. П. И. Мельникова}

Олег Дивов

ПЕРЕГОВОРЫ НА САМОМ ВЕРХУ

/фантастика

/гуманитарные технологии

/индустриальное производство

Валера Попов ушел в шаманы, когда накрылся Южно-Якутский ГЭК. Хороший был проект. Девять гидроэлектростанций, сорок миллиардов киловатт-часов ежегодно для будущего «азиатского энергокольца», а главное, для самой Якутии; уже спроектированная уникальная Канкунская ГЭС с плотиной высотой 245 метров. Валера был уверен — именно эта плотина снилась ему в детстве… Все оказалось не нужно. Якобы наши не договорились с китайцами о цене на энергию. Если китайцы не хотят покупать электричество — перетолчется без него и российский Дальний Восток. Получается так. Выходит, китайцы для правительства России важнее, чем мы.

Валера плюнул и свалил из энергетики, пока еще молодой. А от Валеры свалила подружка, это удачно совпало. Сказала: «Парень ты хороший, но нельзя все принимать так близко к сердцу». Валера пытался объяснить, что он не нарочно, просто у него душа такая, болит за родную землю — а потом рукой махнул. Забрался в тайгу, просидел там все лето, вспоминая дедову науку и чувствуя, как сердце успокаивается день ото дня, а осенью вернулся в город и осчастливил папу с мамой: извините, родные, не пригодился Родине технарь Попов — значит, шаманом буду.

Ты же не посвященный, сказала мама, какой из тебя шаман, так нельзя, баловство одно.

Отец посмотрел на маму внимательно, будто впервые увидел. Мама поймала его взгляд и пожала плечами. Мол, ну извини, вроде знал, с кем связываешься.

Меня дед посвятил, сказал Валера. Давно еще, перед самым институтом, в последнее лето. У меня и бубен припрятан. Только бубен не нужен, я и без него могу.

Талантливый, значит, сказала мама — будто выругалась. Ты хоть сторожем устройся, попросил отец.

Валера пообещал.

Честно говоря, я так и знала, что этим кончится, сказала мама. Попадись мне сейчас твой дедушка… А что я могла сделать, что?!

Валера только вздохнул виновато.

Надеюсь, этот старый хулиган в тебя не вселился, сказала мама.

Валера аж подпрыгнул: да ты что, никто в меня не вселился, я сам по себе…

Чтоб вы поняли местную специфику: разговор происходил в городе Якутске в 2013 году.

«Шаманом буду» — это сказать легко, а по жизни-то, сами подумайте, как мужчина с дипломом инженера гидросооружений взял да переродился за одно лето в мистика и визионера, не имея к тому предварительной подготовки? Разве что с ума сошел. Нет-нет, Валера с детства имел и соответствующий талант, и интерес к колдовскому делу, и, главное, хорошего учителя, а по совместительству — любимого дедушку, практикующего волшебника такой мощности, что еще при советской власти эта самая власть регулярно моталась к деду в тайгу, когда надо было решить серьезный вопрос. Дед уходил в Верхний Мир и там договаривался, а ему за это не мешали спокойно шаманить. Обычно вопросы были насчет фондов и снабжения — просить за себя считалось западло. Только однажды деда уговорили постучаться в отдел кадров Верхнего Мира, уж больно надо было выпереть некоего товарища из республики на повышение, чтобы уступил место хорошему человеку. Дед вернулся и доложил: там говорят, товарищ выведен за штат. И действительно товарищ через полгода окочурился.

Для вас это, может, забавный пережиток или архаичная национальная черта вроде русской привычки запускать в новый дом сначала кошку, только в Якутии колдовство — работает, и доказывать местным обратное бесполезно. Они вежливо улыбнутся в ответ. Они-то знают. И Валера Попов, как любой нормальный якут, одной ногой стоял в космическом веке, а другой — в железном, если не вовсе каменном, не испытывая ни малейшего дискомфорта.

Валере еще маленькому приснилось, что он на огромной бетонной плотине, а внизу кипит вода, и где-то внутри титанического сооружения живут своей жизнью стальные механизмы — и зарождается в душе ощущение полета, вот так и прыгнул бы, и воспарил. Проснувшись, мальчик пересказал все деду и спросил — что это было? — он ведь ничего подобного в жизни не видел, даже по телевизору. И дед вдруг загрустил. Ушел, ни слова не сказав, покопался в старых журналах, принес затрепанный «Огонек» и спросил: оно? На обложке была фотография какой-то ГЭС. Малыш кивнул и аж задохнулся от восторга: если это чудо могут построить люди, тогда и он, Валера, сделает такое, даже, наверное, получше, когда вырастет. И встанет на краю, раскинув руки. И полетит.

Ну, значит, судьба твоя приснилась, сказал дед, а теперь подъем, лежебока, пора в детский сад.

Дедушка зимой перебирался в город — разлюбил он под старость отшельничать в тайге, изображая гендальфа-хрендальфа, когда врежет минус шестьдесят. А говоря совсем честно, ему это и по молодости не особо улыбалось. Чтобы мерзнуть в гордом одиночестве, говорил дед, надо иметь много здоровья и какой-то важный повод: например, замышлять недоброе. Или просто очень не любить людей и себя в первую очередь. Зимний лес прекрасен, но дед успевал насладиться им, пока устанавливались холода, а потом вовремя уходил поближе к теплой печке. В крепкий мороз шаман не может накапливать энергию, она все время полегоньку расходуется, и даже когда ты «запитался» от мощного внешнего источника — сила будет протекать сквозь тебя, унося по капельке и твою собственную. Если не беречься, в какой-то момент сам не заметишь, что энергии не хватает на удержание души в теле. Уснешь и замерзнешь, попросту говоря. Да, если надо срочно провести сложный обряд, требующий уединения и отрешения от всего суетного, тогда шаман полезет через сугробы и бурелом хоть в самые космические холода. Но, решив задачу, быстренько смоется в тепло. Правильный шаман отличается от неправильного тем, что знает, когда имеет смысл работать на износ, а когда нет.

В школьные годы Валера все каникулы проводил с дедом в лесу. Родителям не очень нравилось, что он там мается со стариком всякой фигней, но попутно ребенок учился еще выживанию в диких условиях, а это точно было полезно, и вообще по-нашему, по-якутски. Да и про самого деда отец говорил так: конечно, тесть у меня малость с приветом, но, положа руку на сердце, он ведь замечательный мужик.

Когда у отца домкрат сорвался и ему УАЗом ногу порвало, а было это в улусе, и, как назло, погода нелетная, «замечательный мужик» прямо во дворе набрал каких-то травок, вида самого неказистого, разжевал их в кашу, приложил к ране, усыпил больного тихим заговором, и с утра нога выглядела на удивление неплохо, даже отек сошел. А через неделю хирург сказал отцу, который уже преспокойно ходил: сколько раз видал такое, столько раз и не верю, давай ковыляй отсюда, везунчик.

Врачи, они, пожалуй, единственные из якутов, кто относится к шаманам без особого уважения — потому что общаться с духами, улучшать погоду или призывать на головы врагов падение биржевых индексов, это пожалуйста, это колдуйте сколько вам угодно; а вот что касается целительства, тут на одного такого, как Валеркин дед, приходится десять горе-волшебников, из которых пятеро искренние неумехи, а еще пятеро конкретные шарлатаны. А глаза у всех добрые-добрые, честные-честные, и пока не загремишь в реанимацию, фиг поймешь, лечат тебя или калечат. Только опытным путем.

Конечно, если колдун живет строго по заветам предков, годами пропадает в тайге, сливаясь с природой до состояния реликтового гоминида, чего-то там мутит потустороннее, а сам по национальности даже не эвенк, а вовсе эвен и по-русски знает только «водка», «спасибо» и «уходи, пожалуйста», шансов найти в нем профессионала куда больше, чем в чистеньком и образованном «городском шамане». Но все-таки изначально шамана формирует не соблюдение обрядов, не самоотдача в колдовском труде и даже не опыт, а некая внутренняя сила, глубокая приверженность добру и хороший наставник. Если сердце человека бьется в унисон с могучим пульсом Древа Жизни, тогда будет шаману польза и от соблюдения древних заветов. Шаман, он как художник: десять процентов таланта, девяносто процентов ремесла, и без таланта, увы, никуда. Ну и надо, чтобы старший товарищ помог, как говорится, руку поставить. А в идеале — передал свою силу преемнику, вселившись в него. Но это уже как повезет. Валера, например, с дедом проститься не успел, пришел уже на могилу, и тут словно радио в голове включилось и голос дедушки произнес: «Валерка, ничего не бойся, живи не умом, а сердцем, слушай его, и мечта непременно сбудется».

Слишком банально для галлюцинации.

Мечта у Валеры была честная, лучше не придумаешь: принять хотя бы скромное участие в создании новой энергосистемы Якутии, а потом залезть на самую высокую в России плотину, оглядеться и… Нет, не взлететь, конечно, просто возрадоваться, что жизнь прожил не зря. Ибо Якутия — это три миллиона квадратных километров, на которых есть все, ну просто все, и этого всего не по чуть-чуть, а очень много. А слыхали вы, в лучшем случае, про якутские алмазы, золото, ну еще мамонтовую кость. Хотя тут одного разведанного урана шесть процентов мировых запасов. И если дать народу саха как следует развернуться на его богатейшей земле, эффект будет, мягко говоря, глобальный.

Чтобы развернуться, нужна электроэнергия. Много энергии. И представьте себе, экологически чистой возобновляемой энергии в Якутии хоть задом ешь, хоть делись с остальным Дальним Востоком, хоть продавай излишки в тот же Китай. Надо просто взять электричество у природы — построить на якутских реках несколько гидроэлектростанций. Впервые об этом задумались еще в шестидесятых, не дураки ведь были предки. А сейчас вообще никаких технических препятствий нет, все выполнимо, нужны только инвестиции и политическая воля. И тогда заживем. Сотни тысяч рабочих мест — нет, вы не ослышались, сотни тысяч, — промышленный бум, колоссальная отдача для всей страны…

И в один прекрасный день — свершилось. Проект был настолько внушителен, что под него создали отдельную компанию, «Южно-Якутский гидроэнергетический комплекс». И Валера Попов, зеленый совсем «молодой специалист», успел поработать на реке Тимптон, когда там велись изыскания, определялись створы двух первых ГЭС, включая и его заветную Канкунскую. Радости-то было, радости…

А потом все зависло. Правительство страны как-то потихоньку съехало с темы, оставив ее якутам: давайте, сами ищите финансирование. А там один каскад из двух станций на Тимптоне стоит сто двадцать миллиардов… Проект вроде бы включили в большую программу по развитию Дальнего Востока, на которую все равно не было денег, — и стало ясно, что это надолго. А то и навсегда.

У Валеры из рук вынули мечту. Он принюхался своим чутким носом потомственного колдуна и понял: да, проект заморожен.

В ту же ночь ему приснилось, что он на краю плотины, и станция работает, и все хорошо, только сам Валера — старик-не старик, но какой-то поношенный, усталый, без огня в душе, и совсем ему не радостно, а скорее все равно, и вообще он тут ни при чем, просто так зашел постоять над кипящей водой.

Он проснулся, задыхаясь, в слезах. Напугал подругу. Сказал ей: «Знаешь, дорогая, надо мне пока не поздно менять профессию — идти в шаманы, я же посвященный, имею право…» Ну, дальше вы знаете.

Этот сон в разных вариациях будет мучить его десять лет. Валера уже насобачится исцелять людей наложением рук — ну, внушением, если честно, и только по психосоматике, — но так и не сумеет побороть свой кошмар. Потом нажалуется знакомому психологу, а тот спросит: ну-ка, вспомни, что происходит в твоей жизни, когда тебе это снится? Валера хлопнет себя по лбу. Наконец-то он сообразит, что сон приходит в строго определенные моменты: когда что-то не получилось и исправить положение невозможно. Как раньше не догадался? А туда же, с высшим образованием — умный, типа. Играет в ученого, исследует якутский шаманизм, а сам с собой разобраться не может.

С собой ему было трудно. Он быстро обучился таким вещам, к которым шаманы идут полжизни — видать, и правда у него был талант, — но даже подъем на седьмое небо Верхнего Мира не давал того ощущения полета, что обещало детское сновидение. К седьмому небу приходилось карабкаться, и оттуда можно было только свалиться вниз. Где-то он ошибся. Что-то пошло не так.

Он жил очень скромно, хотя и не нуждался, камлал потихоньку «на здоровье», занимаясь больше психотерапией, чем реальным колдовством, имел определенный успех у молодежи как шаман новой формации, которому не нужен бубен — а Валера и правда легко обходился без инструмента. Старшие коллеги ругали его за это. Относились к нему, в общем, снисходительно — он умел расспрашивать и слушать. Верховный шаман сказал однажды, что Попов одаренный парень, но несет его куда-то не туда, и хотя душой этот молодой человек определенно из наших, у него слишком холодный аналитический ум; он вполне способен сотворить настоящее чудо и не поверить в него. Скорее всего, заключил Верховный, Попов проявит себя тем, что напишет очень толковую ученую книгу по якутскому шаманизму — ну и замечательно, не будем мешать, помогать будем. Хотя жалко парня, какой-то он потерянный.

Про себя Верховный подумал, а не напоролся ли Попов еще в детстве на астральный самострел, — это хитрая и чертовски убойная штуковина, которую всякая шаманская сволочь любила ставить, чтобы грохнуть зазевавшегося коллегу. Сейчас так не делают, но с прошлых веков, когда шаманы конкурировали жестоко, самострелов осталось по всей Якутии достаточно. Стоят настороженные и ждут свою жертву. Если Попов — подранок, тогда понятно, что с ним творится. А ведь мог бы стать сильнейшим из нас, бедный добрый мальчик…

Верховному было невдомек, что Валера прекрасно видел спусковые веревки самострелов, и пока был маленький, пролезал под ними, а когда вырос — переступал. Некоторые самострелы были насторожены не на шаманов-конкурентов, а на обычных людей, потомков тех, кто шамана обидел. Разряжалась эта пакость только выстрелом. По-хорошему, стоило бы нарисовать карту опасных зон, куда некоторым лучше не соваться, но даже Валера не очень понимал, как объяснить людям смысл опасности, и совсем не понимал, как замотивировать шаманское сообщество, чтобы коллеги составили такую карту. Особенно если ты — бестолковый внук знаменитого деда и тебя скорее терпят, чем любят.

Собственно, в этом и была главная проблема Валеры Попова: он не понимал даже такой ерунды, что его вполне считают за своего, — потому что сам не видел в себе полноценного шамана старой школы. Он с детства привык изучать дедушку и сохранил этот взгляд на профессию со стороны: ему был интересен якутский шаманизм как образ мыслей и образ жизни, как особая философия — и совсем не интересен шаман внутри себя. «Да так, балуюсь…» — говорил он о своих занятиях и был вполне искренен. Он знал в Якутске одну прорицательницу — вот это талант! Познакомился со стареньким эвеном, в одиночку на-камлавшим для России Олимпиаду 2014 года — вот это силища! А сам я, так, балуюсь, чтобы быть в форме и лучше понимать феномен шаманизма.

В юности Валера вычитал у какого-то фантаста: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии». Рассказал об этом деду и получил в ответ: правильно, а любая хорошо развитая магия — технология. Научить основам камлания можно любого. Вопрос — надо ли. Ну, будет у тебя целая нация бездарных шаманов. И что? Надеюсь, ты понимаешь, что если заставить бесконечное число обезьян бесконечно долго стучать по клавишам пишущих машинок, они все равно не напишут «Войну и мир»? Впрочем, я не читал. Я убегал из школы пасти лошадок. Я хотел стать ветеринаром. Поэтому я ничего не смыслю в литературе, но кое-что понимаю в людях, хе-хе…

А Валеру шаманство увлекало именно как технология. Он не сумел дать Якутии электричество — ну, взамен придумает, как поставить шаманизм на промышленную основу во благо России. Такова была единственная конструктивная мысль, которая пришла Валере Попову в голову, когда он задумался: а нафига я вообще этим занимаюсь? Другого более-менее внятного ответа просто не нашлось. Не признаваться же себе, что десять лет страдал ерундой…

Тут вдалеке захрустели ветки — по тайге шли явно непривычные к этому делу люди, — и Валера, пропахший дымом, заросший бородой, высунулся из палатки. Чуткий нос шамана подсказал: сейчас что-то будет.

Вообще-то он уже целую неделю волновался и дергался, чего с ним просто не могло быть под покровом леса. У него ничего не получалось, и каждую ночь ему, конечно же, снилась плотина гидроэлектростанции. Валера даже подумывал, не податься ли в поселок, чтобы накидаться там с мужиками водки до полного изумления, авось поможет. А то вообще сорваться в город. Побриться, влюбиться, устроиться хоть сторожем…

Ему целую неделю яростно хотелось жить, наконец-то пожить обычной человеческой жизнью. Это было слишком просто, чтобы Валера сразу понял, что именно с ним творится. И уж точно он не понял бы, почему. Он только чуял: что-то надвигается.

Когда оно вышло из леса на опушку, у Валеры отвисла челюсть.

* * *

— Простите, отвык разговаривать… — Валера закашлялся. — Хотите чаю? Я сейчас…