И оживут слова

— И еду ты не принимал первые дни… — продолжил Радим, и вдруг его озарило: — Это же не от ран! Они что-то сделали с тобой?

Олег вздрогнул и чуть отодвинулся, точно ждал, что Радим на него накинется и начнет правду выколачивать. Хотя воевода уже и к этому готов был. Злило его упрямство мальчишки неимоверно.

— Что это за обряд?

— Не нужно это тебе, воевода!

Опять «воевода». Словно отгородился.

— Это мне решать, нужно или нет, — хмуро ответил Радим.

Хванец промолчал.

— Добром не ответишь? — прищурился Радим.

— И не добром тоже не отвечу, — вскинул подбородок мальчишка.

— За борт бы тебя выкинуть, — сердито проговорил Радим, вспоминая слова матери, что на его упрямство однажды другое упрямство найдется. Вот, видно, и нашлось.

— Сейчас выкинешь или до утра подождешь? — раздалось в ответ.

Радим только головой покачал и сделал большой глоток из фляги, пообещав себе вернуться к разговору позже.

Получилось вернуться только через год. Все не до того было. Да и не хотелось Олега лишний раз мучить. Но после недели безнадежных поисков Всемилы Радим не выдержал. Едва сойдя на берег после еще одного дня в море, он догнал побратима почти у самых городских ворот и, схватив за плечо, развернул к себе. Нутром чуял, что просто так ответа не получит, но все-таки спросил:

— Что за обряд у кваров?

Олег дернулся, попытался отступить. Да куда там, когда стена позади, а рука на плече, точно клещи?

— Не нужно это тебе, Радим.

— Отвечай! — рявкнул воевода, не помня себя.

— Радим! Послушай… — Олег старался говорить спокойно, но Радимир уже понял, что тот не собирается отвечать. Сейчас снова словами запутает, а ничего не скажет. Это он умеет.

— Отвечай! — пальцы до боли впились в кольчугу на мальчишеском плече, когда воевода толкнул побратима в бревенчатую стену.

— С ней этого не сделают!

— Почем знаешь?!

— Просто поверь!

И вырвалось тогда злое, бессильное:

— Ты ведь только рад, что она пропала! Ты же ее всегда ненавидел! Как они все!

А в глазах напротив усталость и боль. Такая же, как у него самого. И в ответ тихое:

— Ты устал, воевода. Иди спать. Завтра поговорим».

Глава 10

Красивые фразы сплетались в красивые строки,

И сладко дрожало в груди от предчувствия счастья.

Придуманный мир не казался чужим и жестоким,

Он принял тебя, закружил и признал своей частью.

Но только летящие стрелы красивы лишь в фильмах,

В которых герой обречен на победу над смертью.

А в жизни так страшно! И люди вокруг не всесильны.

И ты, прижимаясь щекою к израненной тверди,

Неистово шепчешь молитвы за всех за них разом:

Нежданных, любимых, зовущих во снах за собою.

Пока еще можешь, пока еще теплится разум…

Ты веришь, что им суждено разминуться с бедою.

Возвращаясь от Златы, я не сразу поняла, что что-то не в порядке. Я настолько сосредоточилась на своих переживаниях, на нелепом мальчишестве Альгидраса и своем беспокойстве, что только на подходе к дому заметила, как молчалива Добронега. На ее лице не было даже тени привычной улыбки: она сосредоточенно смотрела прямо перед собой, а на приветствия свирцев отвечала коротко, стараясь быстрее покончить с разговорами. Это было настолько непохоже на обычно приветливую Добронегу, что я невольно заразилась ее беспокойством. Что такого случилось в доме Радима? Добронега отлучалась два раза. Один раз с Альгидрасом за ширму, второй — в сени позвать девочку. Но после ее возвращения я не заметила никаких перемен. Впрочем, я была настолько зла на этого мальчишку, что вполне могла что-то пропустить. При всех разговорах Златы и Добронеги я присутствовала, но ничего настораживающего в них не было. Обычные разговоры: немножко о Радиме, немножко о каких-то травах, пара слов об Альгидрасе, который, к слову сказать, будто растворился где-то во дворе Радимира. Во всяком случае, больше я его так и не увидела. И еще Злата упомянула, что приезжает ее отец. Вот, кажется, и все. Что же тогда так встревожило Добронегу? Рана Альгидраса?

— Все в порядке? — спросила я осторожно, когда Добронега, споткнувшись, едва не выронила из рук корзинку с какими-то горшками, переданными Златой.

— Да-да! — ответила Добронега, на мой взгляд, слишком поспешно, что заставило меня заволноваться всерьез.

Я так задумалась о причинах столь странных перемен, что едва не вошла следом за Добронегой во двор через переднюю калитку. Чудом успела очнуться и, придумав какой-то предлог, побрела в обход.

Едва я настроилась на серьезный разговор, решив сыграть на том, что волнуюсь, и что Добронега выглядит нездоровой, как мать Радима и в самом деле объявила, что ей нездоровится, и скрылась в своих покоях. Я какое-то время изучала закрывшуюся дверь, а потом вздохнула и опустилась на скамью. Я ужасно устала от этих загадок, необъяснимого поведения окружающих и от своей чужеродности здесь. Мне хотелось домой — туда, где все понятно и привычно, где не нужно притворяться и следить за словами. Прислонившись затылком к стене и чувствуя, как волосы цепляются за шершавое дерево, я в который раз подумала, что вот сейчас закрою глаза, крепко-крепко, а потом открою их дома в своей постели. А это все окажется не более чем реалистичным сном. И я, наверное, никому никогда о нем не расскажу, потому что это только мое. И даже если после всего этого я решусь дописать роман, то увиденное здесь, пожалуй, в него не включу — слишком оно настоящее для простого текста.

Я зажмурилась изо всех сил, стараясь представить свою комнату в мельчайших деталях. Вот сейчас открою глаза и увижу маки на стене, вышитые Ольгой к моему прошлому дню рождения. Эта вышивка была первым, что я видела при пробуждении. Я дернула головой и больно ударилась затылком о стену. Проклятые сверчки! Стрекочут так, что в доме слышно. Ну как тут представишь себя дома под такой концерт?! Я пододвинулась к столу и, склонившись над столешницей, прижалась щекой к гладкому дереву. Я не справлюсь здесь одна. Я не смогу. Ведь обычно в книгах, попадая в иную реальность, человек вдруг становится героической личностью и походя спасает мир от краха. А я? Во мне же не появилось ничего героического! Я все так же до мурашек боюсь насекомых и темноты. И уж, конечно, никаких особых способностей в себе не ощущаю. Я усмехнулась, представив себе, что у меня был бы шанс оказаться каким-нибудь эльфом, ожидавшим своего часа в другом измерении. Или кем в таких случаях оказываются главные герои? Мысль так меня развеселила, что, не удержавшись, я начала смеяться. И только услышав странный всхлип, который уже сложно было замаскировать под смешок, я поняла, что это истерика. Выпрямившись, я принялась размазывать слезы по лицу, глядя на то, как на столешнице разрастается влажное пятно. Мне нужна помощь. Мне просто необходимо с кем-то поговорить. С кем-то здравомыслящим, кто поможет мне лучше понять этот мир, и тогда, возможно, я найду ответ на вопрос: зачем я здесь оказалась. Странно, но вопрос «как?» меня уже не интересовал.

Я подумала о Злате. Она была ненамного старше меня. А что если попытаться наладить отношения с ней? Я мысленно отбросила написанное когда-то и попробовала проанализировать то, что видела здесь своими глазами. Встав из-за стола, я прошлась по комнате, вытирая слезы, зачерпнула воды из деревянной бочки, сделала большой глоток, умылась. Итак. Что я знаю о Злате? Первое, что я поняла — очень сложно составлять свое мнение о человеке, которого уже якобы знаешь. Обрывки придуманных событий так и крутились в сознании, мешая анализировать. Но здесь я не могла полагаться на выдуманные сведения. Вдруг они далеки от истины? Я вздохнула. Злата была умной. Но не просто умной, она была мудрой, раз уж сумела укротить и привязать к себе такого человека, как Радимир. А еще у нее хватило мудрости не делиться с мужем своим мнением относительно Всемилы. Почему-то казалось: Радим бы не стерпел критику в адрес сестры. Значит, Злата была хозяйкой положения гораздо больше, чем могла предположить Всемила, и при этом искренне любила мужа. Как-то даже слишком честно… слишком… по-настоящему. Я снова поймала себя на мысли, что в этой сумасшедшей реальности все какое-то слишком настоящее. Итак, если допустить, что Злата — здравомыслящий человек, к тому же не ослепленный любовью к Всемиле, может быть, рассказать ей правду? Просто взять и рассказать. И…

И загреметь в психушку в привычном мире, а здесь… Интересно, как с сумасшедшими поступают здесь? Я поймала себя на том, что хожу от стены к стене, и испугалась, что могу разбудить Добронегу. Подхватив со стола кованый фонарь, я перебралась в покои Всемилы и снова принялась расхаживать по комнате. Нет, Злата отпадала. Все-таки она женщина, так что, даже если случится чудо, и она мне поверит, где гарантия, что не расскажет Радиму? Более того, наверняка расскажет, потому что попросту побоится взять ответственность на себя. Да и чем она может мне помочь? Больше расскажет про Свирь? Про Всемилу? Этого недостаточно. Радим отпадал. Он не просто не поверит, он… Впрочем, я вдруг подумала, что боюсь как раз того, что он поверит. Я когда-то решила, что он просто верит, что я Всемила, и против этой веры я бессильна. Но если эту веру разрушить, я не просто лишусь защиты. Даже предположить страшно, как отреагирует горячий нравом Радим на предательство и осознанную ложь.

Улеб? Он не поверит ни единому слову. Это ясно как день.

Добронега? Я вспомнила, какой подавленной она сегодня выглядела, возвращаясь из дома сына, и почувствовала беспокойство. Нет. Я не смогу взвалить на нее эту ношу. Даже если она поверит, даже если согласится помогать... Разве она заслужила подобное: узнать, что та, кого она считала дочерью, мертва, а я — неведомая приблуда, занявшая чужое место, обманувшая ее сына? Впрочем, сколько бы я ни прикрывалась беспокойством о Добронеге, страхом перед Радимом, недоверием к Злате, на самом деле я знала, что ни один из них мне не поверит. Никогда. Да я бы и сама на их месте не поверила.

Я устало опустилась на кровать и бездумно оглядела комнату, освещенную неясным светом фонаря. Мне оставалось просто плыть по течению и ждать, чем все это закончится. Я и рада бы была бороться с потоком, но мне ведь даже неизвестно, в какую сторону плыть. Я вздохнула, вновь вспомнив визит в дом Радима и бусы, которыми хвасталась Злата. Запретив себе думать о том, кто их сделал, я вновь и вновь представляла резные бусины. Это успокаивало и одновременно беспокоило. Я встрепенулась и еще раз обвела взглядом комнату. Меня осенила догадка.

Вскочив, я подхватила фонарь и бросилась в общие комнаты, открывая дверь за дверью и стараясь не шуметь. Я высоко поднимала фонарь, разглядывая стены, шкафы, ставни, а потом, вернувшись в покои Всемилы, потрясенно присела на сундук. В этом доме не было ни одной резной поверхности. Альгидрас, украсивший все, что попалось под руки, в доме Радимира, не прикоснулся ни к чему в доме Добронеги. Может быть, Добронега не позволила? Я тут же вспомнила, как она обнимала Альгидраса и ее фразу «у Олега золотые руки», сказанную с гордостью. Неужели из-за Всемилы?

Позже, ворочаясь в постели в бесплодных попытках уснуть, я вдруг задумалась о том, насколько точно моя писанина отобразилась в этом мире. Вдруг Всемила не погибла? Может, и не было никаких кваров в тот раз и она просто уехала с мужчиной, упорхнув из-под крыла чрезмерно опекавшего ее брата? Вдруг она передумает да вернется? А еще, если совпадение все-таки детальны, выходит, что кваров и впрямь не было. Ведь похитил-то Всемилу кто-то из своих. Я попыталась вспомнить, к чему собиралась свести сюжетный ход, но так и не смогла. Будь я писателем, мой роман имел бы четкий план, а так… Я надеялась на то, что в нужный момент сюжет сам вырулит куда-нибудь. Я даже конец истории не придумала, если уж на то пошло. И уж точно свое появление в ней я никак не планировала. Ведь мысли из серии «как, должно быть, интересно в том мире» нельзя назвать осознанным желанием погрузиться в историю по-настоящему! Да и на деле это оказалось тем еще удовольствием.

И зачем только я придумала этих дурацких кваров? Какие мотивы у них могли быть для похищения и убийства сестры воеводы? Ладно бы выкуп потребовали, а то просто так… Я себя одернула. Похитили не квары. Я просто начинаю думать так, как твердит Радим. Это он назначил злодеев, и обсуждению его версия не подлежала. Но его можно было понять: квары являлись единственными врагами княжества. Я задумалась: вдруг то, что Всемилу похитили свои, важно? А если так, то нужно рассказать правду. Но как тогда выкрутиться? Как правдоподобно объяснить свое появление здесь?

В каждой уважающей себя книге про попаданцев есть какой-нибудь старец, который все всегда знает и берет шефство над главным героем. И где он? Я подумала было об Улебе, но его шефство заключалось в словах «все хорошо будет» и «не дури, девонька». Мысли сами собой переметнулись на Альгидраса, но я упрямо отбросила этот вариант прочь. И так нервы никуда не годятся, а с этим мальчишкой как по краю обрыва — одно напряжение.

Так я и промучилась всю ночь. Неудивительно, что утром я чувствовала себя совершенно разбитой. Еле выбравшись из постели, я направилась в баню, чтобы принять что-то вроде утреннего душа. Вода в бочке была прохладной, но с недавних пор меня это не смущало. Так странно. Я поймала себя на мысли, что привыкла быть здесь. Привыкла просыпаться среди запахов дерева и сушеных трав. Привыкла к тому, что утром приходится умываться холодной водой, привыкла к одежде, которая сперва казалась неудобной и за все цепляющейся. И мне было здесь… неплохо. Гораздо лучше, чем я могла бы ожидать. Особенно так казалось в моменты спокойствия, когда рядом никого не было и мне не нужно было притворяться.

Я насухо вытерлась и оделась. Утро встретило меня легким ветерком и щебетанием птиц. Добронега уже хлопотала у печи, и я, натаскав воды всем, кто в ней нуждался, присела за стол, глядя на то, как ловко мать Радима управляется с ухватами. Только я подумала о том, насколько активна Добронега для своего возраста, как чепела выпала из ее рук, сбив крышку с котла. Крышка покатилась по полу. В полной тишине она прогрохотала по комнате, заставив дымчатого котенка умчаться за порог, а потом ударилась о ножку стола и упала. Я подняла крышку и впервые за утро взглянула на лицо Добронеги. Оно словно осунулось и постарело.

— Что случилось? — выпалила я, стиснув крышку и мгновенно вспомнив вчерашнее подавленное состояние Добронеги.

Добронега протянула руку и попыталась забрать крышку. Я не отдала. Тогда она пододвинула стул и в молчании опустилась на него. Я положила крышку на загнетку и присела рядом. Добронега внезапно подняла на меня взгляд и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными и мокрыми. Видимо, вода выплеснулась из чугуна.

— Князь едет, — проговорила она.

— Да, я знаю. Злата вчера что-то такое говорила. Когда? — я решила проявить вежливость, хотя лично мне было наплевать на приезд отца Златы.

— Он не сказал. Но, верно, скоро, — негромко откликнулась Добронега, отводя взгляд. — Что ты помнишь о нем?

— О князе Любиме? — быстро спросила я.

Добронега кивнула и пристально на меня посмотрела. Я напряглась, чувствуя в вопросе подвох.

— Он… князь этих земель. И Радим у него на службе. И он подарил Свирь отцу, — я чуть не добавила «Радима», но вспомнила, что Всеслав был и Всемилиным отцом.

— Не он подарил — его отец, — откликнулась Добронега. — Да не о том я, дочка. Князь отдал Златку за Радима, чтобы власть здесь укрепить, верность его подтвердить. Хотя куда уж верней Радимушки? — Добронега на миг замолчала.

Я нетерпеливо кивнула.

— У него шестеро детей, да все в укрепление союзов розданы.

— Это разумно, — ответила я, чтобы что-то сказать.

Добронега странно посмотрела на меня и вдруг проговорила:

— Помнишь-то, что сама просватана?

И я вспомнила. Желудок нехорошо сжался. Как у меня из головы могло вылететь, что Всемила просватана за княжеского сына?! Ведь Злата же упоминала! До этого момента я как-то не соотносила себя и Всемилу настолько, а тут вдруг поняла, что, если ничего не изменится, мне… придется выйти замуж неизвестно за кого? Я вспомнила, что Всемиле не понравился суженый и она надеялась уговорить брата отменить свадьбу, и сжала виски руками.

— Он едет с сыном?

— Никто не знает. Вчера вести пришли, что скоро ждать, а когда, с кем, неведомо.

Я медленно встала, подошла к котлу, накрыла его крышкой, двигаясь точно во сне. Что делать? Оказывается, все эти дни я жила припеваючи. Теперь же, когда Добронега озвучила факт просватанности Всемилы, я по-настоящему испугалась. Испугалась до дрожи в коленях. И сразу на меня нахлынули миллион «а если». А если я так и останусь здесь навсегда? А если мне вправду придется выйти замуж неизвестно за кого? А если…

Сама мысль была настолько абсурдной, что поразила меня больше, чем вся ситуация с моим появлением здесь.

— Но почему? У Радима и Златы уже есть… союз. Зачем я?

Добронега вздохнула так, словно разговор причинял ей боль.

— Союз-то союз. Только те союзы ради детей заключаются. А Златку с Радимушкой Мать-рожаница до сих пор своей милостью обходит.

Мне стало нехорошо, а Добронега продолжила:

— Да через тебя, дочка, верность Радимова еще крепче будет. Тут он уж никакого указа княжеского не ослушается.

Добронега снова вздохнула, теребя край фартука.

— Он мне не нравится, — чужим голосом проговорила я, повторяя мысли Всемилы.

Добронега подошла ко мне и крепко меня обняла. Я прижалась к ней изо всех сил и вдруг отчетливо поняла, что надежды Всемилы на отмену свадьбы были нелепыми и детскими. Просто потому, что сама она была взбалмошной и ветреной, и считала, что жизнь похожа на сказку. А то, что Радим с детства во всем ей потакал, привело к тому, что она не воспринимала трудности всерьез. Я тоже пока многого не понимала, но даже мне было ясно, что здесь в конечном итоге все решает тот, у кого больше власти, а все остальные просто повинуются. Например, в Свири прослеживалась четкая иерархия. Приказы Радима не обсуждались, хотя несогласные с ними и были. Спорил с воеводой и вовсе один Альгидрас. Даже Улеб мог лишь что-то по-отечески посоветовать, но далеко не всегда Радимир его слушал. С Альгидрасом же, как я поняла, спорил до хрипоты, но нередко соглашался.

Значит, князь фактически хочет получить в заложницы сестру Радимира, чтобы навсегда приручить воеводу Свири. Радим как-то дал понять, что его верность не абсолютна? Или же Свирь настолько ценна, что князь перестраховывается, а для этого и сына не жалко? Я зажмурилась. И что мне делать в этой ситуации? Как вести себя?

— Ничего, дочка, — негромко проговорила Добронега. — Все образуется.

Я кивнула. Мы обе понимали, что она просто успокаивает себя и меня. Ничего не образуется.

В тот день князь так и не приехал, а я так измотала себя бесплодным ожиданием, что к вечеру мне уже настолько было плевать на собственное будущее, что я даже решилась подойти к Серому. После того, как он поранил Альгидраса, я уже пыталась с ним подружиться, но мои первые шаги навстречу в виде большой кости, миски с молоком и куска хлеба остались непонятыми. При каждом моем появлении шерсть на загривке Серого вставала дыбом, а верхняя губа приподнималась, обнажая крепкие зубы. Он не рычал — просто скалился, но от этого оскала хотелось убежать в дом и подпереть дверь изнутри. Мне никогда не удавалось ладить с собаками. Я не понимала, что у них на уме и почему иногда виляние хвостом в доли секунды может смениться рыком.

Не знаю, как долго бы еще я обходила собачью будку стороной, но в тот вечер я слишком накрутила себя и слишком устала. И вот в таком подавленно-хандрящем настроении я отправилась на очередной сеанс налаживания отношений с Серым.

Серый меланхолично помахивал хвостом, устроившись в большой яме, вырытой им, судя по его виду, собственноручно. Я задумалась: уместно ли к собаке применить слово «собственноручно» или правильнее будет «собственнолапно»? Пока мой мозг был занят филологическими изысканиями, голова Серого приподнялась, и розовый язык быстро облизал покрытый землей нос.

— Привет, — сказала я. — Давай наконец с тобой подружимся.

Серый навострил уши, но впервые не оскалился. Я присела на бревно чуть поодаль и разгладила длинную юбку.

— Понимаешь, я не виновата в том, что попала сюда. Я понятия не имею, как это случилось. И ты даже представить себе не можешь, как мне хочется вернуться, — я почувствовала, как горло перехватило, и подняла лицо к небу, цепляясь взглядом за розовеющие облака. — Мне страшно здесь, Серый... Вот вчера еще не было так страшно, а сегодня... Меня ждет неизвестно что. Понимаешь? Здесь мне все чужое. И я вообще никому не нужна. То есть нужна, но не я. А дома я нужна. Наверное. У меня там родители, друзья, интересная работа… Там дом!

Я говорила все это и отчетливо понимала, что мир, о котором я рассказываю Серому, сейчас даже мне самой кажется призрачным и ненастоящим. Словно это он был когда-то придуман, а настоящий — вот этот. Я посмотрела на настороженного пса, неотрывно следящего за мной, словно он и вправду понимал, о чем я ему рассказываю, и вздохнула:

— Ждешь хозяйку? Да?

Серый тревожно повел ушами и понюхал воздух.

— Или уже не ждешь? Говорят, собаки чувствуют, когда что-то случается. Ты чувствуешь, да? Сразу понял, что ее нет?

Пес опустил голову, пристроив морду на вытянутые лапы, прижал уши и вдруг заскулил. Тоненький жалобный звук, казалось, никак не мог исходить от этого огромного зверя. Тем страшнее он звучал в предзакатном воздухе. Словно реквием по всему, что уже никогда не случится. Я зажмурилась, борясь с желанием зажать уши. Значит, не врут те, кто рассказывает душещипательные истории про преданность и верность. Значит, собаки все понимают и все чувствуют. Я сглотнула, почувствовав комок в горле. Так плохо мне не было даже в ту минуту, когда я впервые смотрела в глаза Радиму и понимала, что он обманывается, продолжая любить ту, которой уже нет. Серый не обманывался. Он знал. И я почувствовала вину.