Ворона и правда спала, сидя на спинке кровати — на своём любимом месте, под которым мы с Катей аккуратно расстилали лист бумаги… Совершенно приучить к чистоте нашего воспитанника нам не удавалось.

Услышав возню за столом, Платочек сейчас же сорвался с места и перелетел на спинку отцовского стула. Здесь он всегда сидел и высматривал, нет ли на столе чего по его вкусу. Завидев пирог или белую булку, он прыгал на стол, хватал кусок побольше и перелетал на подоконник или, если окна были открыты, улетал в сад и там съедал добычу. Иногда прятал её в свой заветный «сундук» на крыше сарая, под дранкой.

В этот вечер окна были закрыты.

Платочек быстро наелся и стал сердито стучать в стекло носом, положив недоеденный пирог на подоконник.

— Ффффф, — шипел он. Окно не открывалось, а пирог надо было спрятать непременно: вдруг кто соблазнится и утащит.

— Не выпускайте его, — сказала мама. — Потом опять стукаться начнёт, — впускай его, а всем уже спать пора, завтра рано вставать.

Как ни сердился Платочек, пришлось остаться дома. Взъерошенный и злой, он караулил на подоконнике кусок пирога и неблагодарно ущипнул меня за палец, когда я подошла погладить его.

— Ну и сиди! — рассердилась я и пошла умываться.

— Девочки, — через минуту позвал нас отец и тихонько засмеялся. — Посмотрите, что ворона выделывает!

Платочек сидел на кровати и с сердитым бормотаньем запихивал пирог под подушку.

Готово! Он с торжествующим видом отошёл и, подозрительно покосившись на нас, взлетел на спинку кровати.

— Молодец, ловко спрятал! — смеялись мы и вперегонки прыгнули на кровать — устраиваться на ночь.

«До моего пирога добираются! Э, нет! Не позволю!»

Разъярённая ворона в одну минуту оказалась на подушке и ринулась в бой.

Рраз! — и Катя с криком схватилась за щеку.

Два! — закричала и я от сильного щипка за ухо.

А Платочек, весь взъерошенный, широко расставив лапки и распустив крылья, боролся за своё достояние.

Тут уж вмешался папа и перенёс пирог на пол, в уголок, под газеты.

Мы были незаслуженно обижены, щека и ухо болели.

— Из-за противного пирога, — плакала Катя, — из-за пирога на нас бросился, на своих матерей!

И мы успокоились только тогда, когда придумали жестокую месть: заведём какую-нибудь другую птицу и будем любить её больше, чем неблагодарную ворону.

Уже засыпая, я почувствовала, как Катя дёргает меня за руку.

— Знаешь, я боюсь, что даже нарочно не смогу другую птицу полюбить больше Платочка. Правда, обидно?

Но у меня уже не хватило силы ответить.

Утро выдалось ясное и такое тёплое, что мама вынесла самовар на столик перед окнами.

За ночь обида прошла, мы сидели за столом весёлые, а Платочек клевал хлеб с творогом.

— Чего он только не ест! — удивлялась наша квартирная хозяйка, толстая ворчунья Мария Яковлевна. — На, Платочек, Что ты с этим делать будешь? — И, смеясь, подала ему большую конфету.

Платочек вежливо взял конфету и огляделся — есть не хочется, на крышу лететь лень. Куда же спрятать? А, догадался! Слетев на землю, он положил конфету на песок и несколькими ударами клюва закопал её.

Мария Яковлевна опять засмеялась и палочкой выковыряла конфету.

Хорошо, что палке не больно. Здорово же её клюнули!

Ворона рассердилась и задумалась. «Неужели всё-таки лететь на крышу?»

Около конфетки крепко спал щенок Урсик. Ворона осторожно, с видом доктора на операции, шагнула к нему и, потянув пушистый хвост за самый кончик, раскрутила его и закрыла им конфетку.

Вот это чистая работа!

С довольным видом ворона отступила, и вдруг перья на её голове так и встали от негодования: хвост мгновенно пружиной закрутился на спину, а конфетка так и осталась лежать на виду.

Скорый на расправу, Платочек в ярости щипнул собачонку и уже без всякого стеснения опять потянул за хвост. Бедный Урсик спросонья страшно перепугался, вырвал хвост из вороньева клюва и на этот раз крепко прижал к животу.

Ворона зашипела, как гусак, и, долбанув Урсика в живот, снова вцепилась в несчастный хвост. Щенок не выдержал и с отчаянным визгом побежал к дому, а Платочек летел за ним и ещё несколько раз успел тюкнуть его клювом за непослушание.

Вернувшись назад, он потащил конфетку на крышу сарая и долго разбирал там своё имущество.

Мы все просто умирали от смеха.

— Надо как-нибудь заглянуть в его запасы, — сказал папа. — Вороны, как сороки, любят таскать самые неожиданные вещи, особенно всё блестящее. Ну, мне пора, будьте умницами, девочки!

И папа ушёл. Мама занялась шитьём, а мы, послонявшись по огороду, пошли домой за корзиночками.

— Мама, мы в лес за ягодами. Можно?

— Только далеко не ходите, — ответила мама обычной фразой и занялась своей работой.

А лес с нашего пригорка виден был далеко-далеко. Вблизи солнечный и весёлый, а дальше — нерубленый, густой в таинственный.

Я вдруг расхрабрилась.

— Катя, давай возьмём ворону и хлеба и пойдём вон туда, далеко, хочешь?

Катя робко посмотрела на меня.

— Да, а лесник-то, помнишь? И собака у него…

Но я была неустрашима.

— Ну, и пожалуйста, не хочешь — не надо, одна пойду. Это прежде девочки были трусихами и мальчишки над ними смеялись, а теперь у нас разно… разноправие, — и я гордо взглянула на Катю.

Катя посмотрела на меня с уважением.

— А что это — разноправие?

— Это… это… вот когда тебе будет девять лет, тогда и узнаешь, теперь не поймёшь!

— Ещё два года ждать, — с грустью сосчитала Катя.

Положив в корзиночки по большому куску хлеба с маслом, мы вышли из дома. Перебежали по шаткому мостику речку Незванку и зашагали к вырубке.

Ворона и Урсик, как всегда, увязались за нами. Урсик весело бежал впереди, а Платочек по-прежнему никак не мог приспособиться к нашим шагам. Крылья уносили его слишком быстро вперёд. Приходилось поджидать нас на какой-нибудь ветке и скучать. А если бежать по земле — коротенькие ножки не поспевали за нами.

И вот Платочек, залетев метров на двадцать вперёд, опускался на землю и принимался бежать что есть силы, спотыкаясь и оглядываясь — скоро ли его догоним.

Утомившись, он садился ко мне или Кате на плечо, но спокойно ему не сиделось, и он снова принимался за свои фокусы. Платочек сердился и шипел, а мы смеялись до упаду и незаметно всё шли и шли извилистой тропинкой между пнями и громадными старыми соснами.

Наконец ворона придумала такое, что мы от удивления даже смеяться перестали и чуть не выронили из рук корзинки. Поднявшись кверху, она опустилась Урсику на спину и запустила крепкие когти в его пушистую шкурку. Урсик взвыл и заметался.

Ворона сидела как в цирке, покачивалась, но держалась.

Однако Урсик не собирался сдаваться. Он бросился на землю, перекатился на спину и чуть не подмял ворону под себя.

Своенравная птица не выдержала. И славно же отделала она непослушного щенка: долб в спину, долб в загривок, цап за ухо! «Что, теперь будешь слушаться?»

И Урсик, поджав хвост, бросился бежать, а ворона опять уселась ему на спину, слегка распустив крылья для равновесия, очень довольная своей выдумкой.

Но вот тут-то она и просчиталась.

Урсик, покорившись силе, далеко не примирился со своим унижением и придумывал план мести вороне.

Случай представился неожиданно.

Мы давно уже свернули с вырубки в густой старый лес и совсем неожиданно вышли к незнакомой речке.

Мы остановились было и оглянулись назад. Вдруг мимо нас пулей пронёсся Урсик с вороной на спине и прыгнул прямо в речку. Сознательно он это сделал или нет, но водой ворону сшибло с его спины, и наш бедный Платочек с криком закружился в быстром течении. Пёрышки его намокли, он бился, а вода несла его всё дальше.

С плачем мы кинулись бежать по берегу, продираясь сквозь кусты. Корзинки с ягодами бросили — не до них было. А Платочек кричал всё тише и уже несколько раз окунался в воду с головой.

Не помня себя, я прыгнула в речку. Протянутые вперёд руки вцепились в растопыренные крылья Платочка, но я сама в ту же минуту пошла ко дну. О том, что не умею плавать, я и не подумала.

Вдруг кто-то схватил меня за шиворот, потянул кверху, и я оказалась на берегу, всё ещё судорожно держа в руке полуживого воронёнка.

Круглая веснушчатая физиономия со знакомыми рыжими вихрами весело смотрела на меня.

— Вот те на!.. — протянул мальчишка. — Я тебе ворону подарил, а ты её в речке топишь!

— Я не топлю, — задыхаясь, ответила я, — это её Урсик утопил.

Тут с плачем прибежала и бросилась мне на шею Катя.

— Я думала, ты утону-у-ула! — плакала она.

— И хорошо бы сделала, — отозвался мальчишка, и лицо у него стало злое-злое. — Она мне все удочки перепутала и рыбу распугала. Возьму вот тебя и её тоже (он показал на Катю) и утоплю опять, а вороне шею сверну!

Мы прижались друг к другу. День был полон слишком сильных впечатлений, и нам нестерпимо захотелось домой.

— Мы не знали ведь про рыбу! — дрожащим голосом сказала я. — Отпусти нас, пожалуйста!

— То-то, отпусти! — смягчился довольный нашим испугом мальчишка. — А чего вы мне за рыбу-то дадите?

Мы тоскливо переглянулись.

— Ничего у нас нет, — жалобно сказала Катя. — И платочки старые. А корзиночки мы потеряли. Отпусти так!

В эту минуту в кустах что-то зашумело и на поляну выскочила… громадная чёрная собака с белой кисточкой на кончике хвоста. Меня забила лихорадка, и не только от купания.

— Испугались! — подмигнул мальчишка. — Ну, ладно, ничего вам не будет. Дорогу-то домой знаете?

— Не знаю, — призналась я и неожиданно горько заплакала. Катя вторила мне.

У мальчишки нрав был озорной, но сердце доброе. Увидав, до чего мы испуганы, он почувствовал жалость и раскаяние.

— Ладно, — совсем уже ласково сказал он. — Бежим, что ли, на дорогу вас выведу. Вороны вы мокрые, все три! — И, воткнув удилища в землю, он пошёл вперёд, указывая дорогу.

Мы с Катей нерешительно переглянулись.

— Давай убежим! — шепнула я.

— Да, а дороги мы не знаем, — печально ответила Катя и, совсем уже не стыдясь, вытерла слёзы. — И собака нас догонит.

Держась крепко за руки, мы последовали за моим спасителем. Его босые ноги так проворно перескакивали через пни, что мы почти бежали, спотыкаясь и задыхаясь. Свободной рукой я крепко держала ворону, тоже мокрую и испуганную. Она дрожала, но не пробовала вырываться.

— Волк, эй, Волк! — крикнул вдруг мальчишка, и громадный пёс так и кинулся к нему.

Мы боязливо прижались к дереву, а он одним прыжком перемахнул через высокий пень и остановился перед хозяином.

Страшная догадка наполнила моё сердце ужасом.

— Катя, — прошептала я, — слышала, как он собаку звал? Это того лесника собака, он сын его, наверно.

Ну тут мальчишка схватил сломанную ветку, высоко подкинул её в воздух и свистнул. Пёс прыгнул, ловко поймал ветку и, став на задние лапы, подал её хозяину.

— Учёный! — восхищённо прошептала я, забыв о страхе.

— Видали? — торжествующе оглянулся на нас мальчишка. — Он и не то ещё умеет. — И, глубоко засунув руку в карман штанишек, вдруг остановился и пристально посмотрел на нас. Мы крепче схватились за руки: уж не придумал ли он чего…

— Есть-то, небось, хотите, воронята? — спросил он, но не по-обидному, как раньше, а почти дружелюбно, так что мы почувствовали к нему доверие.

— Хотим! — быстро ответила Катя и тут же вопросительно покосилась на меня.