После письменности

До настоящего времени Zombie Boy стал лицом концерна L'Oreal, линии модной одежды Jay-Z, он выступил в видеоклипе Леди Гага, в фильме "47 ронинов" наряду с Киану Ривсом и на многочисленных показах моды в качестве модели[4].

04.

В 2012 году в "Cultural Studies Review" появилось эссе Джона Фроу (John Frow) "Avatar, Identification, Pornography". Фроу сопоставляет в нем два наиболее важных выражения отношения человека к телу в настоящем: компьютерные аватары и порнографию.

Первым условием вхождения в какой-либо текст культуры является отождествление. "Без пробуждения заинтересованности персонажем, который каким-то образом напоминает нам нас, мы не будем столь глубоко ангажированы в процесс чтения". Фроу подразумевает, что это же относится и к дискурсивным нарративам, даже исключительно абстрактным, где, на первый взгляд, не с кем/чем отождествлять себя.

Популяризация компьютерных аватаров приводит к тому, что теперь гораздо легче ввести в массовое обращение более точные языки описания данных отношений. Необходимо разделить понятие тела на, как минимум, три инстанции: на физическое тело, тело виртуальное и тело феноменальное. Последнее соотносится с нашим представлением-восприятием тела, с "ментальной картой тела", построенной из субъективного его восприятия, в традиции Мерло-Понти.

СЧАСТЛИВЧИКИ, ВОЗДЕЛЫВАЮЩИЕ СКУКУ

"Труд в капиталистическом обществе является причиной умственного и физического недоразвития"[5], писал в 1883 году Поль Лафарг, зять Марка, обладающий горячей кровью креол с Кубы.

С 1870 до 2000 года среднее значение рабочего времени в таких странах как Соединенные Штаты, Франция или Великобритания снизилось с семидесяти часов до чуть ли не тридцати.

В опубликованном в 2013 году знаменитом отчете[6] ученые из Оксфорда оценили, что в течение двух десятилетий 47% рабочих мест будет отобрано у людей и передано автоматам и программам.

Разыскивая решение загадки успеха Дональда Трампа, были исследованы корреляции между числом голосов, отданных за него в отдельных округах США, со всеми возможными социальными, расовыми, демографическими показателями, и наиболее сильным оказалась связь между популярностью Трампа и состоянием здоровья респондентов. Чем более резкий в данном округе опиоидный кризис, тем больше человек там голосует за Трампа. А главной причиной усиления зависимости от опиидов является так называемое отсутствие жизненных перспектив. Говоря по-нашему: безнадега. "У меня нет работы, и я никогда не буду иметь работу". "Я не вижу для себя будущего".

Лица с ясным пониманием смысла и цели в жизни характеризуются более высокой экспрессией генов, ответственных за антитела, борющиеся с болезнями, и более низкой - воспалительных генов; равно как и значительно более низким уровнем кортизола, гормона стресса.

Исследования, проведенные Институтом Гэллапа в 2007 году в 132 странах мира, показали, что жители богатых стран чаще признаются испытанию чувства непосредственного счастья, зато жители бедных стран находят в своей жизни больше смысла.

Говорит ученый, анализирующий эти данные: "Их цели более выразительны: выжить, верить. В богатых странах у нас имеется столько вещей на выбор, что сложно установить выразительную цель"[7].

Тем временем, идея Универсального Минимального Дохода завоевывает очередных сторонников в мире средств массовой информации, бизнеса и политики. Ее провозглашает Марк Цукерберг. Ее провозглашают политики из Демократической Партии в Соединенных Штатах. Ее провозглашают экономические либералы и консерваторы в качестве выхода из ловушки снижающегося уровня социального страхования в стареющих обществах. И на пробу данный UBI (Universal Basic Incom) вводят у себя очередные города и округа.

Идея: каждому безусловно надлежит сумма средств, достаточная такому индивидууму для хорошей жизни.

Никто не обязан работать.

Так как оно есть: мы работаем, чтобы жить, или живем, чтобы работать?

В 2006 году правительство Великобритании обратилось к ученым с вопросом: "Хорошо ли воздействует труд на здоровье и самочувствие человека?". Проведя обширные исследования, те ответили решительным "да"[8], подчеркивая, что "труд является ключевым условием для индивидуальной тождественности, роли и статуса в обществе", а безработица означает "ухудшение здоровья, ментальный стресс и восприимчивость к психическим заболеваниям".

Для Лафарга и современных ему апостолов рабочего рая ужас капитализма XIX столетия заключался в низведении людей до роли органических машин, живущих только лишь для того, чтобы работать. Тем временем, у нас уже XXI век, прогрессирующие автоматизация и компьютеризация, глобализация и рационализация, и теперь уже наступает новый ужас, проклюнувшийся в дистопиях покроя "Дивного нового мира" Хаксли; ужас жизни, которая не имеет цели, в которой не существует какого-либо внешнего принуждения и ценностного привода, чтобы каждое утро сползать с кровати, отправляться в широкий свет людей и людских дел, и выставляться на риск неуспеха; чтобы делать все, что угодно, ради того, чтобы жить.

Труд не является, не должен быть смыслом людского существования. Тем не менее, в течение тысячи лет он поставлял нам замечательно подогнанные протезы ценностей. На них мы возводили леса культуры, религии, права, нравов, хрупкие архитектуры психики. В тои числе, после смерти Бога и после того, как у нас из-под ног вырвали последние краеугольные понятия об Абсолюте, именно благодаря принуждению к труду мы продолжали жить так, словно бы Абсолют освещал наши ежедневные усилия и прибавлял нам каждый вечер на счет души Баллы Достижений.

После исчезновения труда, по крайней мере – его размывания, мы встаем перед голым ужасом существования, подвешенного в пустоте и потребляемого пустотой: перед необходимостью самостоятельного создания для себя смыслов жизни.

Можно ли избежать этой ловушки? Является ли это естественным состоянием человека, или оно неестественно? Какие вызовы ожидают нас на другом берегу необязательного труда? Откуда возьмем мы новые амбиции и мечтания, на чем натренируем мышцы воли, когда остановится и остынет тот внешний мотор ценностей?

I. После труда

"Мне всегда кажется, что я работаю больше, чем следует. Не думайте, что я уклоняюсь от работы. Я люблю работу. Работа увлекает меня. Я часами могу сидеть и смотреть, как работают. Мне приятно быть около работы: мысль о том, что я могу лишиться ее, сокрушает мое сердце"[9].

Различие между публицистикой о завтрашнем дне и не связанным безотлагательностью мышлением, обращенным в будущее, более всего звучит в распространенном изумлении над абсурдностью этого второго понятия. То, что царит в средствах массовой информации, в политической и культурной текучке, чаще всего, никак не связано с выявлением долгосрочных трендов, тем более – с будущим идей.

На какой-то дистанции можно мудрствовать, опираясь на числа, статистику, чертежи; в большинстве из практических сфер эта дистанция составляет десять-двадцать лет. После этого нам остается лишь оперировать все более субъективно оцениваемыми вероятностями. И наконец – голыми возможностями и невозможностями.

Завтрашний день средств массовой информации и политики определяют вопросы типа: откуда нам взять работников? Как конкурировать с рабочей силой из Азии, из Африки? Как увеличить натуральный прирост? Как уменьшить показатели безработицы?

Будущее, видимое сквозь подзорную трубу идей, дрожит и мерцает от таких сомнений: раз все, что человек делает ради выгоды, способна сделать лучше и/или дешевле машина либо программа, то что придает направление и весомость жизням миллиардов людей?

Я не намереваюсь анализировать технологические основы данных перемен, равно как и возводить дворцы цифр: в какой год, сколько миллионов человек, за какой счет и т.д. Все эти проблемы наиболее изменчивые и более всего сложные для понимания людей непосвященных; впрочем, по тем же самым причинам они скучны для большинства и столь же не понятны. Меня же интересует тренд и последствия тренда для самого человека.

Ключевым здесь является различие между необходимостью труда и правом на труд.

Мы все меньше трудимся – как в пропорции рабочего времени к свободному времени в течение недели, так и в пропорции лет проработанных к годам "перед работой", то есть детства, образования, и лет "после работы", то есть пенсии.

В среднем, ожидаемая продолжительность жизни систематично растет, причем, в своей производной, то есть, возрастает темп такого прироста. В 1800 году она составляла тридцать два года, в 1950 году – сорок восемь лет, а в 2012 – семьдесят[10].

В июне 2018 года ВОЗ опубликовала уже одиннадцатую версию Международной Классификации Болезней. Под кодом MG2A там помещена новая позиция: "старость".

Даже если труд не исчезнет полностью и не исчезнет столь быстро, все равно, нас, вне всякого сомнения, ожидает фундаментальная ревизия его роли и значения в жизни человека.

Нашим правнукам мир, в котором необходимо трудиться, чтобы выжить, будет казаться дистопийным кошмаром, как для нас диккенсовский ад труда детей или эпоха колониального рабства.

Япония представляет собой цивилизационный полигон для множества утопий и кошмаров, которые для остального мира приходят лишь в туманных снах. Общество Японии уже обладает структурой будущей Твердыни Европа: долговечные, малодетные, без притока иммигрантов, придавленные золотым балластом культуры и традиций.

Япония прокладывает ухабистые пути долголетия отрядами столетних живчиков; их количество там уже превысило 70 тысяч, причем, почти 90% из них – это женщины. Уже в 2012 году Япония была страной с наивысшим предполагаемым значением средней долготы жизни на всем свете: восемьдесят лет для мужчин, восемьдесят семь лет – для женщин. Рождаемость повсюду неумолимо снижается наряду с повышением уровня жизни и образованностью женщин – Япония первой пристала к этому берегу: до наступления 2065 года ее население должно уменьшиться до 88 миллионов человек, то есть, почти на 40 миллионов. Невозможно бесконечно рассчитывать на молодых и плодовитых иммигрантов, раз у нас на Земле конечное число стран и конечная популяция а Япония никогда не открылась для чужих, культурно замкнувшись в собственном прошлом.

Вот две японские смерти, смерти с правого и левого берегов Рубикона без работы:

Слева – karoshi, то есть смерть от переутомления работой. В 2016 году было зарегистрировано 1456 подобных смертей. Данная категория включает как инфаркты, сердечнососудистые заболевания и тому подобные недуги, так и самоубийства. Karoshi законодательно урегулирована, она включена в японскую систему оплат и страхования. Семья может получить компенсацию, когда жертва karoshi переработала более 160 часов за месяц или более 100 сверхурочных часов за три последовательных месяца.

Справа – смерь по причине утраты ikigai, то есть чувства ценности жизни. Это явление возрастает до таких размеров, что цветут интернет-услуги по выявлению подобного рода самоубийц, чтобы те, по крайней мере, не умирали в одиночестве. Смерть они описывают как "излечение" от жизни. В проведенном десять лет назад исследовании с участием 43 тысяч взрослых японцев были выявлены сильные корреляции чувства отсутствия ikigai с риском смерти по поводу различных внешних, вроде бы никак не связанных причин[11]. Так что трудно сказать, сколько японцев на самом деле скончалось по причине атрофии смысла жизни.

Так что же делать с японским будущим? Сражаться с ним? Приспосабливаться к нему? Здесь пытаются найти различные решения. Роботизация позволяет заменять работников-людей машинами. Пока что Япония, вместо того, чтобы ввозить культурно чуждых ей работников, экспортирует в их страны целые заводы; это срабатывает до тех пор, пока японская модель является исключением, а не нормой. Роботы к тому же должны будут решить проблему ухода за стариками.

Японцы первыми выстраивают общество и экономику на нормализации дискомфорта контакта человека с человеком. Отчизна hikikomori, поколений, не покидающих своих комнат и всю свою жизнь проводящих в Сети, знает тонкости экзистенциальных ловушек технологий, которые мы лишь хладнокровно подсчитываем. Около половины японцев и японок в возрасте тридцати и менее лет не занимается и никогда не занималась сексом с другим человеком в физическом плане. Вот уже несколько десятилетий царящая в Стране Цветущей Вишни экономическая стагнация кажется всего лишь отражением более глубинной стагнации. А проблема сотен тысяч столетних стариков, которых кто-то ведь обязан содержать – это всего лишь демографическая метафора духовного долга.

Все мы будем столетними японцами, едва лишь переступив порог детского садика.

Как долго человек обязан трудиться? Так долго, как долго не выдумает способов, чтобы кто-то работал за него – а потом Homo sapiens только "сидит и смотрит, как работают". И ему нравится иметь работу при себе. Чтобы сердце не разорвалось от печали.

Прогресс в производительности труда и в него технологиях означает, что при все меньшем расходе сил (вводимой в систему энергии) мы получаем все более лучшие, все более дешевые и все более многочисленные продукты (материальные и нематериальные блага, выводимые из системы).

Человек может работать двумя способами:

(1) расходуя энергию внутри системы;

(2) управляя работой системой снаружи.

Это соответствует символическому разделению работы на хардваре (железе, аппаратном обеспечении) и софтвере (программном обеспечении). То есть работе на физических объектах: на оживленной и неоживленной материи, преобразование которой требует вложения энергии; а так же работы над правилами работы на "железе", чтобы что-либо сделать с материей, нужно знать: как, где и когда это сделать.

Многие профессии включают в себе эти способы в различных пропорциях. Шахтер или каменщик представляют собой, чуть ли не исключительно, биологическую машину для работы на физических объектах. А вот уже, к примеру, электрик или сантехник к физическим усилиям прикладывают еще и особые знания про способы обслуживания материи. Работа в корпорациях, юридических канцеляриях, консалтинговых фирмах и т.д. – это уже, практически, работа только на софтвере. Документы, компьютеры, конторы и все остальное – это всего лишь вспомогательные элементы обработки информации.

Чем сильнее развита страна, тем большая часть ее дохода порождается в так называемом третьем секторе: предоставление услуг, творчество, обучение и наука. Непосредственная работа на материи не только во все меньшей степени включает человека, но и делается все менее ценной. Такая работа выполняется во все больших объемах, чем когда-либо в истории человечества, но она настолько дешевая, легкая и естественным образом встроена в окружающую нас среду (везущий нас лифт тоже выполняет работу), что исчезает из нашего сознания.

Работник, копающий ямы, способен выкопать конечное количество ям за час. Величайшие стахановцы - герои труда сталкивались с барьером биологических ограничений Homo sapiens.

Проектировщик машин для копания ям может, благодаря совершенствованию этой технологии, увеличить производительность в десять, сто, тысячу раз, одной мыслью влияя на эффективность копания ям во всем мире; никаких ограничений тут нет.

Человек, копающий ямы, имеет перед собой одну конкретную яму, которую необходимо выкопать. Человек, предающийся работе над techne[12], совершенно не обязательно должен заниматься выкапыванием ям, как таковым. Он может проектировать машины для их копания (второй уровень). Он может проектировать инструменты для проектирования машин для копания ям (третий уровень). А может совершенствовать методы управления коллективами проектировщиков инструментов по проектированию машин для копания ям (четвертый уровень). Он может писать песенки или рисовать комиксы – образовывая культурную среду, увеличивающую креативность как проектировщиков машин для выкапывания ям; проектировщиков инструментов для проектирования машин для копания ям, так м лиц, совершенствующих методы управления коллективами проектировщиков инструментов по проектированию машин для выкапывания ям (пятый уровень).

За уменьшения человеческой составляющей работ первого типа отвечает процесс роботизации. Машины, работающие с материей, делают это дешевле, быстрее, эффективнее, и ими намного легче управлять (программировать).

За уменьшение человеческой составляющей работ второго типа отвечает процесс компьютеризации. Компьютерные программы вытесняют с рынка умы людей, предлагающие те же услуги "поставки и обработки информации". Происходит это постепенно, начиная с первого уровня представленной выше иерархии.

Сегодня мы уже признаем совершенно естественным то, что на позиции инструмента-посредника между физическим трудом и его проектированием и управлением практически всегда выступает компьютерная программа. По сути своей, программы заменили целую армию работников умственного труда, образующих основу для среднего класса XIX века: клерков, чиновников, бухгалтеров, писарей (в употребительном смысле этого слова), секретарей, переводчиков, референтов, канцеляристов. Читатели великих романов XIX столетия находят на их страницах панораму судеб "людей – расчетных таблиц", "людей – текстовых редакторов". Сегодня мы часто и не распознаем названий данных профессий. Профессия Бартлби[13], одной из знаменитых фигур писательской фикции XIX столетия, была a scrivener, скриба.

То, что работа первого типа, раньше или позднее, полностью отделится от человека, мало кто сомневается. Образы совершенно безлюдных заводов Илона Маска или караван грузовых автомобилей, даже не имеющих водительских кабин, убеждают нас намного сильнее, чем академические анализы. Эту неизбежность мы принимаем. В культурном плане мы ее уже приняли.

Огромные сомнения зависли над работой второго типа. Неужто мышление программ окажется в действительности более дешевым, быстрым, эффективным и более легким в управлении, чем людское мышление? Сможет ли найти себя всякий вид творческого труда в процессорах, не похожих на мозг человека? Можно ли возложить правовую и моральную ответственность за решения о человеческих судьбах на нечеловеческие существа?

Что же, пока что здесь не было пока встречено никакой абсолютной границы. По сути же, каждый год программы входят в сферы деятельности, которые мы столетиями считали настолько "людскими", что именно по ним и определяли человечество.

В третьем секторе экономике размещается вся гамма немасштабируемых работ, связанных с контактом "человек – человек". Ключевым значением для ценности предлагаемой здесь услуги является сам факт того, что ее поставляет человек. Именно в этих сферах обычно и высматривают спасение для людского труда; именно туда все мы и должны уйти со своими карьерами, зарплатами, профессиями, изгнанные машинами и программами.

Здесь идет речь о функциях типа няни, воспитателя для детей (ребенок развивает личность путем общения с role models[14]), персонального тренера (и подобные формы отношений "учитель – ученик"); духовного наставника (например, священника-исповедника), терапевта, хостес, проститутки, политика, пресс-атташе, командующего.

Их объединяет генезис: коммерциализация ролей, которые в естественной социальной и семейной среде выполняются бесплатно. Здесь же платят за усиление связи с иным человеком, даже если связь эта временная и поверхностная. И ни в коем случае уже не звучит как шутка то, что последняя работа, выполняемая человеком по необходимости, скорее всего, будет исполнение древнейшей профессии: которая за деньги поставляет впечатления и представления физической любви. По сути же – установление контакта с чужим сознанием. Отражение самого себя в глазах сексуального партнера.

Чтобы избавить такого рода виды работы от людей, необходимо было бы дать определение человеку. Только человек неустанно переопределяет себя. Сегодня мы живем не так, чем жили сто, тысячу, пять тысяч лет назад; по-другому о себе думаем; иные естественности и очевидности создают нам космос чувственных и духовных переживаний. Первым, еще до наступления Возрождения, это кредо человечности провозгласил Джованни Пико делла Мирандола (говоря в данном фрагменте гласом Бога Отца): "Мы не определяем тебе, Адам, ни постоянного места, ни свойственной формы, ни какого-либо отдельного дара, дабы ты, в соответствии с выбором и согласно мнением своим овладел тем местом и занял его, принял ту форму и тот дар, который свободно себе изберешь. Установленные же Нами законы ограничивают определенную натуру иных созданий. Ты, ничем не ограниченный, благодаря собственной воле, в силу которой Я тебя оставил, сам ее себе определишь"[15].

Мы уже можем приглядеться к себе в зеркале Японии и проверить, как лежит на нас эта новая натура.

Силой, ускоряющей тренд избавления от труда, хотя столь различно действующей в различных частях света, является глобализация. Конкретно по случаю и локально она способна создавать рабочие места, но в масштабе всего человечества, равно как десятилетий и поколений, общий подсчет кажется отрицательным.

Глобализация во времена высоких технологий максимизирует эффективность и минимизирует затраты, связывая работника с работой независимо от делящего их расстояния. Поначалу результатом этого становится экспорт рабочих мест из высокоразвитых стран, где труд дорог, в развивающиеся страны, где труд дешев, и удешевление продуктов данного труда для потребителей во всем свете.

Эту начальную фазу глобализации в версии low tech человечество проходило неоднократно. Первую глобализационную культуру создали города и государства эпохи бронзы, развивавшиеся вокруг Средиземного моря во II тысячелетии до нашей эры; завершила ее волна вторжений так называемых Народов Моря и первые Темные Века. Последней попыткой глобализации, предшествующей нашей, была общемировая система морской торговли под Pax Britannica, процветавшая до Первой Мировой войны.

Только глобализация – это не игра с нулевой суммой; она не сводится к перемещению постоянного числа рабочих мест отсюда туда и обратно. Сама возможность такой оптимизации затрат и максимизация производительности уменьшает количество необходимых работников. Уже не каждый город, округ, страна обязаны иметь своих специалистов. Те же самые эксперты способны обслужить любого клиента на Земле. А творения – в основном, нематериальные, но все чаще и материальные – одних и тех же лучших фирм в своей сфере способны удовлетворить потребности всего человечества.

В ходе дальнейших этапов – которые мы переживаем сейчас впервые в истории - глобализация угнетает саму натуру труда. Перетекание бизнесов и заработков в менее развитые страны, раньше или позднее, поднимает и в них уровень жизни и размер заработной платы. Этот процесс поиска наименьших затрат и баланс в их отношении жизненного уровня обязан завершиться если не полным выравниванием игрового поля, то, по крайней мере, таким его нивелированием, что простое преимущество в средствах исчезнет по отношению к другим конкурентным преимуществам. Самые существенные среди них это: право (степень регуляции и бюрократизации, равно как и размер налогов), покупательная способность денег, культура (производными от которой являются трудолюбие, способность к кооперации, честолюбие, приспособляемость к новым условиям, к новым сотрудникам(, безопасность (в пересчете на стоимость страхования), географическое положение, глубина инфраструктуры, климат. Ведь климат определяет не только количество часов дневного освещения, но и образ жизни, поощряющий или препятствующий к пребыванию на свежем воздухе, участию в социальных мероприятиях, в свободном обмене мыслями и опытом – все это является обстоятельствами, помогающими развитию креативной экономики.

Осознание данного процесса подчиняет указанные выше факторы логике глобализации, делая из труда продукт, элемент обмена, торговли ценностями. Создание и поддержание данного количества рабочих мест с тех пор имеет конкретную цену, выражаемую в благах, которые, в конце концов, можно свети и наиболее тонких, "духовных" свойств.

И для каждого государства, участвующего в подобной конкуренции, приходит момент, в котором такая цена оказывается слишком высокой.

Теперь представим противоположный тезис: будто бы нет такой цены, которую мы не заплатим за труд. Что мы впишемся в любые условия, лишь бы работать, лишь бы, благодаря этому, обеспечить себе пропитание и выживание. Так вот – это определение рабства.

Так что окончательно игра в глобализацию осуществляется в соответствии с правилами гегелевской борьбы за признание: раньше или позднее выше ценности труда кто-то поставит ценности, связанные с сохранением предыдущего представления о себе.

Дольше и сильнее всего сопротивляются глобализации занятия, обязательным образом связанные с местом. Невозможно аутсорсить[16] в Бангладеш работу, заключающуюся в том, что необходимо вынести на мусор соседскую стиральную машинку.

Опять же они впутаны в культурный контекст: требуют знания местного языка, но еще и того, чтобы ты вжился в местные обычаи, историю, ментальность. Точно так же невозможно аутсорсить собственную биографию, то есть работу, заключающуюся в жизни годами в данной среде и данном обществе.

В конце концов – имеются работы, требующие легитимизации снизу, демократической ил другой, либо же предполагающие некую представительскую функцию или опирающиеся на обоюдостороннем доверии. Многие пытались и до сих пор пытаются аутсорсить доверие – Европейский Союз представляет здесь неплохой пример – только мне не известны зрелищные успехи подобного рода усилий.

Теперь же давайте попробуем очертить в воображении общую часть двух множеств: те и только те виды работ, которые могут сопротивляться как перед автоматизацией с компьютеризацией, так и перед глобализацией.

Здесь я подхожу к проблеме минималистически, не принимая сильного тезиса о полном вытеснении людей из труда – но только лишь то, что для последующих поколений труд уже не будет тем, чем он был для нас и наших предков; что глагол "трудиться" будет высвечивать уже иные активности, потребности, отношения и эмоции.

В очень упрощенном, чисто численном продолжении этих трендов мы видим мир сверхдешевых благ, добравшихся до каждого уголка на Земле; благ, для производства которых необходимо небольшое число лиц, весьма неравномерно расположенных в географическом и культурном пространстве. Мир громадной массы мужчин и женщин без работы – поскольку они, либо, уже пенсионного возраста, но с перспективой нескольких десятков лет жизни; либо же они недостаточно творческие и интеллигентные, чтобы вообще иметь возможность найти работу, в которой бы превосходили компьютерные программы. Мир капитала и прав интеллектуальной собственности, сконцентрированных в нескольких хабах производительности, удовлетворяющих потребности всего человечества.