Смерть инквизитора (сборник)

Это запись из дневника доктора Винченцо Аурии [9], человека, тесно связанного со священным трибуналом и числившегося на очень хорошем счету у инквизиторов, иначе ему бы не удалось выдать за ересь утверждение, что блаженный Августин Новый родился в Термини, — утверждение, противоречившее решению доктора принесть дар (собственное его выражение) городу Палермо, сделав этот город родиной блаженного. По правде говоря, когда он это писал, вопрос о блаженном еще не возник; однако, так или иначе, автору дневника было за что питать благодарные чувства к священному трибуналу, у которого он, как и многие другие, состоял в фамильярах (в 1577 году, по данным вице-короля Марко Антонио Колонны, в Сицилии насчитывалось двадцать четыре тысячи фамильяров — todos los ricos, nobles, у los delinquientes [10]).

Доктор Аурия старается связать в нашем представлении несомненную святость монсеньора де Сиснероса с местом, весьма похожим на описанное впоследствии Эухенио Д’Орсом: с тюрьмой, где заключенные довольно свободно разгуливают, свободно подходят к инквизитору, зашедшему узнать, как они питаются и нет ли у них жалоб или просьб. Но подробность со смыками, то есть кандалами, перечеркивает идиллическую картину. Допустим, с него забыли снять их, допустим, инквизитор как раз собирался сделать это, и все же факт остается фактом: руки у брата Диего были в кандалах. К несчастию монсеньора де Сиснероса.

Так уж водится, что слуги, если они еще и слуги в душе, обязательно превосходят своих хозяев подлостью и глупостью, и отчет отца Джироламо Матранги [11], театинца, советника и квалификатора священного трибунала, будет посерьезнее, нежели соответствующая запись доктора Аурия. Матранга рассказывает, что инквизитор направился в обычное время в тайные застенки, дабы заняться обычным делом во благо преступникам: выражение это многозначно по смыслу, который простирается от убеждения словом до пыток. Он говорит также, что фра Диего был приведен к инквизитору, а не сам подошел к нему. Основываясь на двух этих деталях, мы можем с уверенностью заключить, что его намеревались подвергнуть допросу и соответственно пытке.

Относительно святой смерти монсеньора де Сиснероса Матранга пишет только, что тот ни о чем другом не говорил, кроме как о покорности высшей воле, и с этими словами в Царствие вечное вознесся блаженствовать. Никакого прощения злодею, никакой исключительной любви.

Ни из дневника Аурии, ни из отчета Матранги невозможно установить, сколько дней монсеньор де Сиснерос был при смерти: недолго, говорит театинец; совсем недолго, если учесть, что Аурия сводит к одной записи упоминание о полученных ранах и о похоронах. Хоронили монсеньора с большими почестями: в городе звонили во все колокола, а на палаццо Кьярамонте остановили на этот день часы. Те самые, что вошли в народную поговорку: У инквизиторов часы ни гугу, не приближают часа освобождения, не пробьют его никогда.

В испанской капелле церкви святой Марии от Ангелов сохранилась гробница монсеньора де Сиснероса. На плите написано:

Aqui yace el licenziado D. Juan López de Cisneros, natural de Castromoncho en Castilla la Vieja, provisor y vicario general del obispado de Orense, colegial mayor del insigne colegio de San Idelfonso, universidad de Alcalá de Henares, y pariente de su fundador, fiscal y inquisidor apostólico en este reyno de Sicilia. Murió en el mismo exercicio de inquisidor a 4 de abril 1657, a los 71 de su edad. Fundó una capillania perpetua en esta capilla de que son patrones los inquisidores deste reyno [12].

Надпись увенчана гербом, внутри которого две вертикальные и четыре горизонтальные линии образуют как бы решетку: подходящий символ для его собственного милосердия и для милосердия его pariente (родственника), того самого кардинала Хименеса де Сиснероса, о коем Д’Орс разливается эпической песнью. Душащая рука поддерживает. Но рука Диего Ла Матины не обладала такой способностью, и родственник великого Сиснероса умер en el mismo exercitio de inquisidor (в оной должности инквизитора). От ударов кандалами, то есть в результате профессиональной травмы, какую может получить сбир, тюремщик. Несколько лучшей смертью умер в 1485 году в Арагоне инквизитор Педро Арбуэс [13]: был убит ночью из засады, устроенной conversos — обращенными евреями, с которых инквизиция никогда не спускала глаз. Это единственные, насколько нам известно, два случая насильственной смерти инквизиторов.

В церкви Аннунциаты в Ракальмуто Диего Лa Матина, сын Винченцо Ла Матины и Франчески ди Гаспаро, был крещен 15 марта 1622 года; крестный отец — Сферрацца, чье имя нам не удается разобрать в книге крещений за 1600–1622 годы, крестная мать — Джованна ди Джерландо ди Гуэли. Совершил обряд священник Паулино д’Азаро.

Владельцем Ракальмуто был Джироламо второй дель Карретто, человек жестокий и алчный, которого менее двух месяцев спустя, 6 мая, один из его слуг, Антонио ди Вита, выстрелом из ружья отправит на тот свет. Кажется, ди Виту подослал настоятель монастыря августинцев-реформатов, чтобы отомстить за некую денежную сумму, присвоенную графом. Согласно местному преданию, настоятелю удалось собрать довольно большие деньги с благочестивым намерением расширить монастырь и украсить находившуюся при монастыре церковь святого Юлиана. Однако деньгами сумел завладеть дель Карретто. Как подтверждение намерений настоятеля и хищнического вмешательства графа люди показывают колонны, начавшие было подниматься рядом со старым монастырем, и неподалеку — печь для обжига извести.

Что народное предание правдиво в своей основе, доказывает, по нашему мнению, сам финал его, поведавший, как ди Вита вышел сухим из воды благодаря донне Беатриче, двадцатитрехлетней вдове графа: она не только простила ди Виту, со всей твердостью заявив тем, кто требовал покарать убийцу, что смерть слуги не вернет господина к жизни, но освободила его и спрятала. В этом финале определенно проглядывает лукавый намек на одного из графов дель Карретто — застреленного рогоносца, и все же главная причина его смерти — ненависть настоятеля. Словом, не будь реальных данных, указывающих на то, что убийцу подослал приор августинцев, народ не упустил бы возможности построить рассказ на версии с графскими рогами.

Хотя приор, разумеется, не был образцом святости, весь город одобрительно воспринял выстрел, сразивший графа. В каких-то мемуарах XVII века (ныне утерянных, но пересказанных в сокращенном виде Николо Тинеброй Мартораной, автором неплохой истории Ракальмуто, которая вышла в конце прошлого века) говорится о страшных поборах графов дель Карретто, и особенно дона Джироламо второго, свирепствовавшего самым разбойничьим образом. Полевая подать и оброк, взимавшиеся как арендная плата, назначались с непомерностью и произволом, и требовали их не только с тех, кто действительно был на оброке в Ракальмутском графстве, но и с тех, кто, проживая на территории графства, оброчную землю имел за его пределами, и находившихся в таком положении было немало. Вот почему бегство крестьян из владений дель Карретто не прекращалось веками, приобретая зачастую прямо-таки повальный характер, и новые заселения, будь они принудительными или льготными, не могли целиком заполнить оставленных беглецами пустот.

В документе, изложенном Тинеброй, сказано, что именно во времена правления Джироламо второго обитатели Ракальмуто, ранее подавшие прошение об отмене произвольных обложений, были жесточайшим образом обмануты: граф сделал вид, будто согласен, и объявил о готовности навсегда отменить эти непомерные подати — правда, лишь по внесении огромной суммы, а именно тридцати четырех тысяч скудо. Размер суммы, однако, наводит нас на мысль, что речь шла не об освобождении от определенных налогов, а о полном освобождении Ракальмуто от графского владычества, о том, чтобы графская земля стала землей казенной, королевской.

Чтобы собрать такую сумму, королевский суд санкционировал самочинное чрезвычайное обложение; но едва новые чрезвычайные налоги были взысканы, дон Джироламо дель Карретто объявил, что считает их очередными податями, а отнюдь не выкупом. Обитатели, естественно, стали жаловаться, но больной вопрос был решен в их пользу лишь в 1784 году, при вице-короле Караччоло.

Настоятель августинцев и слуга ди Вита отомстили, следовательно, за весь город, независимо от гиштории, героями которой, наряду с убитым и донной Беатриче, они оказались. (Любопытно, что текст пергамента, помещенного, скорее всего, годом позже в гранитный саркофаг, куда были перенесены останки графа, называет возраст донны Беатриче — двадцать четыре года — и умалчивает о возрасте графа. Правда, мы ссылаемся не на оригинал, а на копию 1705 года, однако у нас нет оснований сомневаться в достоверности списка, сделанного приором кармелитов Джузеппе Помой; оригинал же был составлен его предшественником Джованни Риччи, который, возможно, позволил себе съехидничать, завуалировав намек.)

Падре Джироламо Матранга, описавший аутодафе, когда был сожжен Диего Лa Матина, не знал этой истории, иначе он не преминул бы воспользоваться для своих блестящих рассуждений фактом, что убийство господина слугой произошло в том месте, где убивец родился, и в те же дни; равно как не знал он, что чудовище родилось и чудовище умерло под одинаковыми астрологическими знаками. Этот кровожадный дон Ферранте был помешан на чтении человеческих судеб по звездам, и мы рады засвидетельствовать ошибочность составленного им гороскопа испанского принца Просперо Филипе: он прочил ему великие дела не только по той причине, что принцу явно благоприятствовали звезды, но исходя также из совпадения даты его рождения и даты смерти фра Диего.

С 1622 года, когда фра Диего родился, по 1658 год, когда взошел на костер, графы дель Карретто сменяли один другого со стремительной быстротой: Джироламо второй, Джованни пятый, Джироламо третий, Джироламо четвертый. Дель Карретто подолгу не жили. И если второй Джироламо умер от руки наемного убийцы (так же, кстати, как и его отец), то третий принял смерть от руки палача, виновный в заговоре, цель которого — независимое Сицилийское королевство. Едва ли он примкнул к заговору в силу своих убеждений: будучи женат на сестре графа Мадзарино (ее тоже звали Беатриче), он надеялся, что его родственник станет королем Сицилии. Но инквизиция не дремала, не дремали иезуиты, и, когда заговор был раскрыт, граф по наивности возьми и останься в Сицилии, рассчитывая, вероятно, на дружеские связи и покровительство в суде и при дворе. Однако заговор против испанской короны был делом куда более серьезным, чем преступные делишки и жестокость при сведении счетов, отличавшая всех дель Карретто. Джованни четвертый, например, приказал убить некоего Гаспаре Лa Кантину, который, как раз опасаясь графа, заручился перед приездом из Неаполя в Палермо заверениями вице-короля, герцога Альбы, в полной своей безопасности. Легко представить себе гнев вице-короля на дель Карретто, и все же гнев этот был бессилен перед покровительством, оказанным графу, своему фамильяру, инквизицией. (Того же Джованни четвертого мы встречаем в описании взрыва порохового погреба в Кастелло-а-Маре 19 августа 1593 года: когда произошел взрыв, он обедал с инквизитором Парамо [14] — в то время штаб-квартира священного трибунала находилась в Кастелло-а-Маре. Оба остались живы, правда, Парамо был тяжело ранен. Кто погиб, так это сидевшие в тюрьме Антонио Венециано и Арджисто Джуффреди — величайшие представители художественной мысли Сицилии XVI века.)

Мы располагаем и другими свидетельствами фамилизма графов дель Карретто со священным трибуналом. Но здесь довольно заметить, что против еретической скверны и как орудие власть имущих инквизиция в Ракальмуто вряд ли бездействовала. К сожалению, несмотря на утверждение знаменитого историка, что добавить к написанному об инквизиции в Сицилии Лa Мантией [15] нечего или почти нечего, знаем мы крайне мало. Гаруфи, например, роясь в испанских архивах, многое уже добавил к данным, опубликованным Лa Мантией, и все равно этого недостаточно. Именно из документов, опубликованных Гаруфи в 1914–1921 годах на страницах «Сицилийского исторического архива», нам известно, что в 1575 году в Ракальмуто было восемь фамильяров и один комиссарий священного трибунала, а двумя годами позже — десять фамильяров, комиссарий и нотариус, и это при пятитысячном населении (Маджоре-Перни [16] приводит такие цифры: 5279 жителей в 1570 году, 3825 — в 1583 году; хотя точность этих цифр относительна, можно считать, что колебание их вполне допустимо). Надо сказать, что одна только инквизиция располагала силами, каких сегодня, при населении в два раза большем, не имеют карабинеры. Прибавим сюда сбиров, представлявших светское правосудие, и сбиров викария, а также шпионов, и картина жизни нашего бедного городка в конце XVI столетия повергнет нас в ужас.

Правда, до фра Диего мы находим лишь одного ракальмутца, попавшего в когти священного трибунала, — нотариуса Якобо Дамьяно, обвиненного в лютеранских воззрениях, но примиренного с церковью во время аутодафе, состоявшегося в Палермо 13 апреля 1563 года. Примиренного — то есть получившего отпущение в результате публичного покаяния; впрочем, не без расплаты, как явствует из следующего трогательного прошения:

Досточтим. гг. Инквизиторы. Бедный нотариус Якобо Дамьяно, примиренный Св. Трибуналом Инквизиции, уведомляет Ваши Милости, что, сколь многие пути и предположения ни брал, иного чаяния не питает, окроме как воротиться в Ракальмутскую свою землю, где со помощию и споспешеством сродственников было бы можно ему влачить и окончить дни свои, краткие по причине старости и недужности. И поелику оные люди, как сказал, сродственники его, были и суть люди добропоравые, го, увидавши его в сказанной одеже, ни за что его не примут, а, насупротив того, прогонят и оставят помирать с голоду в нужде. Посему упадает он в ноги Вашим Милостям с мольбою великодушно заменить сказанную одежу иным покаянием и штрафом во спасение дурных христиан, обретающихся в земле Мавританской, он же вымолит у сродственников своих потребные для сказанного назначения деньги, в противном случае все от него отвернутся и останется помереть с голоду.

Одежда, которую имеет в виду бедный нотариус, — так называемое санбенито: благословенное платье, подобие короткой туники желтого цвета с двумя полосами в виде креста святого Андрея. Это было позорное одеяние (и хотя сегодня в провинциальных сицилийских городах каждый человек ходит, говоря словами Пиранделло, в санбенито, куда более страшным должно было считаться в прошлом по-настоящему носить постыдный наряд).

Гаруфи полагает, что просьба нотариуса заменить ему санбенито другим наказанием, штрафом, не оставила инквизитора безучастным, ибо инквизитором был Хуан Бесерра де Лa Куадра, человек, чья жадность не уступала жестокости.

Но в том, что нотариус на самом деле выражал лютеранские мысли, мы сомневаемся — ведь сомневаемся же мы в истинном лютеранстве всех тех, кто, будучи обвинены как злостные и возможные лютеране, выдавались светской власти или покупали примирение с верой ценой более или менее суровых штрафов, телесных наказаний, сроков тюремного заключения. Еще сегодня ничего не стоит, говоря на темы католической веры с крестьянином, с шахтером из серных копей и даже с солидным господином, охарактеризовать как лютеранские некоторые их суждения о причастии, о спасении души, о миссии священника, не говоря уже об отношении к преходящим ценностям и мирским поступкам духовных лиц. Однако в действительности такие суждения нельзя даже с натяжкой считать еретическими: применительно к религии они представляют собой нечто большее и худшее, ибо восходят к древнему материализму сицилийцев, отвергающему метафизику, мистику, незримые откровения.

Взять, например, исповедь. Чтобы вызвать недоверие сицилийцев к этому таинству, не нужен был Лютер: оно всегда понималось как ухищрение — в духе Боккаччо, что ли, — как прием, изобретенный социально привилегированным сословием, то есть священниками, дабы пользоваться сексуальной свободой на чужой территории, одновременно порицая за такую свободу людей непривилегированных; кстати, привилегия для сицилийца заключается скорее не в свободе пользоваться определенными вещами, а в удовольствии отказывать в них остальным. Тот же обет безбрачия священников оказался в конечном счете своего рода хитростью, обманом: чтобы обеспечить свою неуязвимость, не допустить равенства сил на зыбкой почве, где женщины распоряжаются честью мужчин. Из этого убеждения и исходили мужья, отцы, братья, когда запрещали своим женам, дочерям, сестрам ходить на исповедь. Что касается их самих, они полагали не мужским делом рассказывать другому мужчине о своих чувствах, слабостях, тайных поступках и намерениях и, кроме того, не допускали мысли, что такому же человеку, как они сами, бог дал власть отпускать им грехи, если грехи вообще существуют. Представление сицилийского мужчины о грехе, можно сказать, спрессовано в следующей пословице: «Кто случай упустит, тому и поп не отпустит». А ведь это все равно что вывернуть наизнанку не только таинство исповеди, но основной принцип христианства: от духовника не получит отпущения тот, кто не использует представившийся случай, любую возможность завладеть вещью другого, и особенно женщиной, принадлежащей другому. От такого отношения к чужому происходит чувство ненадежности и неуверенности в отношении своего собственного, та острая, настороженная подозрительность, та болезненная тревога, та паническая мнительность, которыми окружены женщины и вещи и которые представляют собой форму религиозности, если не религии.

Что исповедь — слабое место сицилийцев, понял (вернее, ему дали это понять) небезызвестный инквизитор Хуан Бесерра де Лa Куадра:

Желая служить Господу Богу, некоторые верующие из епархии изъявили пожелание, чтобы мы наказали священникам из разных приходов составить списки всех, кои ходят к исповеди и причащаются, дабы знать, кто сим долгом пренебрегает, а таковых суть много…

Но, разумеется, приказ этот совершенно ничего не изменил, ибо у нас есть основания полагать, что от исполнения столь важной обязанности действительно уклонялись очень и очень многие.

Потому и не составляло труда выдвигать против кого бы то ни было обвинения в лютеранстве, не учитывая коренного равнодушия сицилийцев к религии и пренебрегая одной деталью, решающей в неприятии истинного лютеранства, а именно, по выражению Верги, войной святых, которая являлась единственным компонентом католицизма, близким и привлекательным для сицилийцев отнюдь не своей христианской подоплекой.

Мы, естественно, не отрицаем, что в Сицилии, особенно в восточной Сицилии, были люди или группы людей, воистину разделявшие лютеранские и кальвинистские идеи; однако едва ли резонно говорить о распространении реформатских брожений за пределы единичных очагов в Мессине, Манданичи, Ното. И ничего, думается, не стоит с еще большим основанием отнести к Сицилии то, что в связи с инквизицией Америко Кастро пишет об Испании:

Само существование столь тупого и далеко не священного трибунала оказалось возможным из-за отсутствия мыслящих людей вокруг. В действительности же не было никакой ереси, с которой следовало бороться…

Вернее, в Сицилии было с чем бороться — с безверием всего народа; но для этого священному трибуналу, при отсутствии святости, не хватало также и ума.

* * *

В Ракальмуто еще несколько лет назад часть площади Франческо Криспи называли ошейником: память об орудии, широко применявшемся священным трибуналом для наказания обычных богохульников, богохульствовавших ради красного словца, а не из ереси. Тут же, возможно, помещался комиссариат инквизиции.

Ошейник, объясняет Питре, представлял собой железное приспособление, которое открывалось и закрывалось посредством соответствующей застежки, в точности как ошейник собачий, и было прикреплено к стене или к столбу. Обнаженного по пояс и специально вымазанного медом богохульника не из злостных держали на виду несколько часов — не более трех, судя по следующим стихам, записанным Гуастеллой в окрестностях Модики:

Злодей, замкнули на тебе ошейник, И три часа тебя кусали мухи…[17]

Логично предположить, что стихи, сочиненные с целью заклеймить злодея, подразумевали для него максимальное наказание. И еще нужно отметить, что наказание, грозившее каждому, являлось позором для наказанных, подобно санбенито, к ношению которого поистине мог быть приговорен весь сицилийский народ.

Исключительное право надевать на людей ошейник принадлежало священному трибуналу; но возможно, его применял и викарный суд, весьма активный в провинциальных городах, — что-то вроде полиции нравов. Занимался он продажными женщинами, случаями супружеской неверности, внебрачного сожительства, несоблюдения поста и воздержания, привлекал к ответу за азартные игры, за совращение малолетних, за богохульство. Возглавлял его викарий, и в него входили судья из духовенства, нотариус, прокурор, а также эрарии — нечто среднее между стражниками и судебными исполнителями — и экзекуторы, осуществлявшие телесные наказания, назначенные судом. По ночам, чтобы застать грешников врасплох, таверны, постоялые дворы, жилища обходила викарная стража — многочисленная, ибо иной раз возмущенные грешники устраивали засады с последующей дракой (случались и убитые); нередко предводительствовал стражей сам отец викарий.

Несколько любопытных примеров того, чем занимались викарии, можно найти в книге Алессандро Италии «Феодальная Сицилия», изданной в 1940 году, — ну хотя бы вот этот пример с любовниками, застигнутыми на месте преступления, да еще в канун праздника:

Мастер Паоло, сын мой, исповедаться подобало бы и причаститься завтрашним утром, в день великого праздника Св. Причастия, ты же столь бесстыдно пребываешь в доме с блудницею, не видишь, что Господь за грехи наши побил виноградники градом; мастер же Паоло ответствовал: отец викарий, невелика штука застать меня с женщиною, сие в обычае мужском.

Последствия для мастера Паоло Вьянизи из Палаццоло были, понятно, не такими веселыми, как приведенная беседа, которая звучит очень смешно — комедия, да и только.

Под стать этой комедии, согласно народному преданию, — жизнь художника Пьетро д’Азаро, родившегося в Ракальмуто в 1591 году и умершего в 1647-м. Пропустить этого художника, говоря о сицилийском искусстве XVII века, непозволительная роскошь: его большие алтарные картины есть в Ракальмуто и во многих других провинциальных городах Сицилии (при том, что работам, сохранившимся лучше других, место в Национальной галерее в Палермо; взять хотя бы «Рождество», подписанное по-латыни Monocuius Racalmutensis, ибо, будучи слеп на один глаз и прозван Одноглазым из Ракальмуто, он иногда так подписывался). Человека, любившего таверны и женщин, вечно безденежного, вечно бегающего от кредиторов; впрочем, мы подозреваем в нем, на основании некоторых документов, просмотренных в Палермском государственном архиве, фамильяра инквизиции, что давало тогда наилучшую возможность противостоять кредиторам, вынуждая их возбуждать дело против своих должников в привилегированном суде.

Ровесником д’Азаро был выдающийся врач Марко Антонио Алаимо (родился в Ракальмуто в 1590 году, умер в Палермо в 1662-м), которому его время воздало хвалу за участие, в меру своих человеческих сил и средств, в божественном деянии, совершенном святой Розалией во спасение Палермо от чумы в 1624 году. В одном только Палермо, по подсчетам Маджоре-Перни, эпидемия унесла 9811 жизней — меньше, чем эпидемии других лет, и, следовательно, Алаимо сделал все, что умел и что было в его силах, чего нельзя сказать о святой Розалии; более того, если бы не паломничества и процессии в ее честь, число умерших было бы не так велико.

Мы вспомнили д’Азаро и Алаимо, чтобы показать, как в далекий глухой городок проникло в начале XVII века дуновение новой жизни. Художник, ученый. Присутствие человека, подобного Пьетро д’Азаро, побывавшего в Риме и Генуе, ездившего по Сицилии, лишенного предрассудков, волокиты, гурмана, насмешника и острослова, должно было восприниматься как скандал и вместе с тем как пример свободы. Не говоря о той свободе, о том новом понимании человечности, которым художник давал выражение на своих полотнах в церквах и монастырях, а также на стенах постоялых дворов и на расписных блюдах в тавернах.

Церквей и монастырей в Ракальмуто было предостаточно, и Пьетро д’Азаро не мог пожаловаться на отсутствие заказов, претворяя в живопись обеты горожан и завещания священников и ростовщиков. Не останавливаясь на церквах, перечислим ракальмутские монастыри: бенедиктинцев, кармелитов, францисканцев-обсервантов, францисканцев-конвентуалов, клариссинок, реформатов блаженного Августина. Этот последний назывался обителью августинцев святого Адриана или чентурипинской реформы, и как раз сюда пришел (предположительно, совсем юным) Диего Лa Матина — не знаем, по семейным ли обстоятельствам, по расчету ли, по призванию.

Орден августинцев святого Адриана был основан в 1579 году Андреа Гуасто да Кастроджованни: учредив устав ордена в церкви блаженного Августина в Катании, он перебрался в Чентурипе, место в ту пору почти безлюдное, и, построив там тесные кельи, заложил основы отшельничества и постепенно распространил их по Сицилии — данные, которыми мы обязаны Вито Амико и его «Топографическому словарю Сицилии», напечатанному в Палермо в 1859 году, и которые не подтверждаются католическими и духовными энциклопедиями, бывшими в нашем распоряжении. Тот же Вито Амико сообщает, что монастырь в Ракальмуто был задуман благочестивым монахом Эводио Полицьенсе и финансирован графом Джироламо дель Карретто в 1628 году. Явная ошибка: в 1628 году графа Джироламо уже шесть лет как не было в живых. Более точен Пирро в «Святой Сицилии», увидевшей свет в 1641 году: S. Juliani Agustiniani Reformati de S. Adriano ab an. 1614, rent promovente Hieronymo Comite, opera F. Fuodij Polistensis [18].

Что до благочестивого монаха Эводио Полицьенсе, или Фуодио Полистенсе, речь, вне всякого сомнения, идет о том самом настоятеле, от которого, по народному преданию, исходило поручение убить графа Джироламо. И Тинебра Марторана, не позаботившийся проверить, что сказано на сей счет у Пирро и у Амико, впадает в противоречие, когда говорит, будто за настоятелем этого монастыря предание сохраняет имя фрате Одио [19], подразумевая, по всей видимости, его поступок. На самом же деле виновато тут было довольно редкое имя Эводио или Фуодио, превратившееся со временем в Одио.

Обитель св. Юлиана, Августинцев-Реформатов св. Адриана, основана в лето 1614 братом Фуодием Полистенским, подвигнутым на сие графом Иеронимом (лат.).

* * *

В 1923 году в «Джорнале ди Сичилия» печатался с продолжениями роман «Фра Диего Лa Матина». Автором его, под псевдонимом Уильям Гэлт, был профессор Луиджи Натоли — тонкий знаток сицилийской истории и плодовитый создатель (под псевдонимом) «исторических» романов. Как и другие его сочинения (достаточно вспомнить самые известные: «Блаженные Павлы», «Кориолан из Флоресты», «Плешивый ублюдок»), напечатанные сначала в той же газете, а затем распространенные в виде выпусков и отдельных изданий в Сицилии и Соединенных Штатах, роман о фра Диего имел огромный успех у читателей — особенно в Ракальмуто. Вот почему та часть легенды о фра Диего, которая еще жила в городке, подверглась непоправимой контаминации, и не только среди людей полуобразованных или хотя бы выучившихся читать, но и среди неграмотных, ибо при отсутствии тогда кино и радио в кустарных мастерских, в серных копях и за работой в поле всегда находился какой-нибудь умелец «вести рассказы».

Роман представляет собой нагромождение разрозненных событий и исторических лиц, связанных разве что общим отрезком времени между 1641 и 1656 годами: чудовищные небылицы возникают одна из другой под стать китайским шкатулкам. Фра Диего, послушник-августинец, племянник августинца, нашедшего смерть на костре инквизиции, посвящает жизнь заботе о некой молодой женщине. Эта женщина — плод пылкой юношеской любви его дяди. Вырвавшись из-под безжалостного надзора опекуна-священника, она отдалась по любви молодому повесе-французу, причем француз — лицо реальное: Жан Батист Вернон, которого, осудив как алхимика, сожгли живым на аутодафе в Палермо 9 сентября 1641 года. После трагической дядиной смерти и смерти Вернона фра Диего с присущим ему хитроумием всеми силами борется против опекуна-священника. И он не одинок: рядом с ним в борьбе против деспотизма и несправедливости — заговорщики Антонио Лa Пелоза, Антонио дель Джудиче, Джузеппе д’Алези. Не станем останавливаться на д’Алези, чье восстание упоминается даже в школьных учебниках истории в связи с восстанием Мазаньелло; а вот об Антонио Лa Пелозе и Антонио дель Джудиче скажем, что первый из них (на самом деле мельник, тогда как в романе — грузчик) был в первые дни восстания д’Алези лихим народным вожаком и кончил на вице-королевской виселице после страшных пыток, причем ни народ, ни сам д’Алези не воздали ему должного, а второй, знаменитый законовед, поддерживал восстание сорок седьмого года и входил в число участников заговора, стоившего в сорок девятом головы ему и графу Джироламо третьему дель Карретто.

В душещипательном сочинении Натоли все держится на том, что жадный и злой опекун-священник состоит в родстве с инквизитором де Сиснеросом и пользуется этим, дабы удержать власть над молодой женщиной и ребенком, которых он преследует, когда фра Диего удается вызволить их. Женщина в конце концов погибает, а мальчику ценой жизни своего покровителя удается спастись.

Итак, в романе фра Диего никакой не еретик: просто это человек благородного сердца, защищающий женщину и ребенка, с которыми связан кровными узами и которых любит, и старающийся вырвать их из-под кабальной опеки. Но отдельный, частный случай помогает ему шире взглянуть на вещи, рождает ненависть против испанского владычества, чьим детищем является инквизиция, приводит к осознанию того, что народное восстание справедливо и необходимо. И в этом — интуитивное чутье Натоли по отношению к своему герою, правда, оно скрыто романическим хламом, подорвано дешевой интригой. Романист Уильям Гэлт был большим врагом историка Луиджи Натоли: он произвольно взял у него исторические лица и события сицилийской истории, которые мы по мере сил и возможностей пытаемся восстановить (и все же нельзя не признаться, что мы в долгу перед Уильямом Гэлтом, оставаясь под обаянием таких его персонажей, как Франческо Паоло ди Блази и фра Диего Ла Матина, с давних пор, когда читали его романы).

Сегодня в Ракальмуто, если вы спросите о фра Диего Ла Матине (одна из окрестностей носит его имя, под которым значится и в писцовой книге, а в окрестности есть в свою очередь пещера фра Диего), большинство поведает вам о событиях, изложенных в романе, причем как о подлинных, действительно случившихся в далекие времена, не ведая, что пересказывает роман, а если и ведая, то не допуская мысли, будто написанное на бумаге, особенно если оно относится к прошлому, к истории, может оказаться неправдой, вымыслом. Тем не менее в чьей-то памяти продолжает жить легенда, предшествовавшая популярному сочинению Натоли, и нам удалось восстановить ее в следующем виде.

У Диего Лa Матины была сестра, очень красивая девушка. Девушке не давал прохода один из приближенных графа дель Карретто — управляющий графством, имением, что-то в этом роде. Вернувшись как-то вечером домой, Диего, который жил отшельником и лишь время от времени наведывался к родным, застает их в отчаянии и горе: могущественный графский слуга обесчестил девушку, похитил ее. Диего не произносит ни слова, а назавтра ни свет ни заря выходит из дому с ружьем в руках. В ту пору принято было чуть свет служить в соборе заутреню для простого народа, и на ней присутствовал графский управляющий, который по окончании мессы распределял людей по дневным работам. Диего выстрелил в него во время заутрени, и опозоривший его сестру, его дом упал. Месть свершилась, и Диего ничего не оставалось, как скрыться, превратившись из отшельника в разбойника: росло количество награбленного добра в тайниках пещеры, носящей его имя, и клад все еще там, ибо никому не хватило смелости углубиться в пещеру.

Разумеется, эта легенда — всего лишь вариация на тему других легенд о разбойниках. Однако есть в ней элемент отличия и подлинности, заставляющий нас задуматься: месса на заре для простого народа, та самая missa cantus galli, которую действительно служили в феодальных владениях. И мы задаем себе вопрос: а не произошел ли и правда во время одного из этих богослужений в 1644 году какой-нибудь трагический случай, что лег в основу долгой печальной истории брата Диего? Никто не убивал ни графского управляющего, ни кого-либо другого, это точно. Но Диего Лa Матина, дьякон, совершил в 1644 году преступление такого характера, что оно вызвало вмешательство обычного закона — уголовной полиции. Будучи арестован, он был затем передан в руки инквизиции — не то после одного из постоянных споров о компетенции между светским судом и привилегированным трибуналом, зачастую кончавшихся в пользу последнего, не то в результате безоговорочного признания собственной некомпетентности со стороны обычного правосудия. Во всяком случае, речь, очевидно, шла о преступлении, при котором светский суд, по крайней мере в первый момент, считал себя вправе вмешаться, несмотря на дьяконство виновного; с другой же стороны, преступление это должно было быть таково, что светский суд, по собственной ли инициативе или по требованию инквизиции, поспешил передать виновного священному трибуналу, не настаивая на своей компетентности.

Путаница с судами была в те времена огромная; но не настолько, насколько показывает Матранга, утверждая, будто фра Диего, прежде чем в руках трибунала оказаться, был, как беглый и как самый настоящий разбойник с большой дороги, светскими властями арестован: он тотчас признал за собою вину, однако возникло подозрение, что раскаяние его столь же притворно есть, сколь искренним было признание, ибо, вместо того чтобы исправиться, он сызнова принялся за свое, запятнав себя еще более тяжкими преступлениями.

После этого утверждения Матранги напрашивается вопрос, который мы адресуем историкам: мог ли в 1644 году в Сицилии человек, достигший всего лишь второй из высших степеней священства и превратившийся в самого настоящего разбойника с большой дороги, то есть в грабителя, мог ли этот человек, будучи арестован обычными властями, воззвать к священному трибуналу инквизиции либо быть передан обычным правосудием священному трибуналу как суду компетентному по отношению к нему или, по той же причине, быть вытребован инквизицией у обычного правосудия? Мы со своей стороны (правда, как люди несведущие) отвечаем, что нет: по крайней мере если в его преступлении нельзя было усмотреть двоякого характера, благодаря чему оно могло заинтересовать равным образом оба суда.

Священный трибунал преследовал, как правило, пять категорий людей: еретиков и подозреваемых в ереси, их пособников, колдунов и ведьм, богохульников, тех, кто оказывал противодействие инквизиции и ее представителям, и в исключительных случаях (зато с трагической частотой) — иудеев, магометан и других иноверцев. Что касается двоеженцев, то они как будто входили в категорию богохульников и подлежали безразлично какому суду — инквизиционному или епископскому. Разбойник с большой дороги, грабитель мог лишь в одном случае, полагаем мы, быть передан обычным судом суду инквизиции: коль скоро он пользовался привилегией фамильяра. А ведь именно фамильяры, если исключить знать и богачей, и были преступниками, как писал Марко Антонио Колонна, — фамильяры, завербованные из содержателей постоялых дворов, трактирщиков, торговцев мясом, птицею и тому подобной провизиею и, уж конечно, не из духовенства. Более того, мы можем сказать, что не встречали случаев, когда в роли фамильяров оказались бы священники или монахи. Но даже если допустить, что фра Диего был фамильяром, так или иначе, непонятно, какого клятвенного отречения можно требовать просто от преступника, от разбойника с большой дороги. С другой стороны, мы знаем, что священный трибунал, подвергая своих фамильяров суду за обычные преступления, выносил довольно мягкие приговоры, не отличавшиеся к тому же от приговоров обычного правосудия, и, если бы фра Диего судили за обычное преступление, его приговорили бы к недолгому заключению, либо к ничтожно малому штрафу, либо к выселению (высылке, переводу в другой приход). Вместо этого оказалось достаточно покаяния, чтобы его простили: он предстал и покаялся по форме и прощен был, как утверждает доктор Аурия.

Остается единственное разумное предположение: преступление носило двоякий характер, то есть являлось одновременно ересью и нарушением обычных законов. Например, состояло в отрицательном отношении к собственности либо к определенным видам собственности. Или всего-навсего ограничивалось, учитывая политическую сущность инквизиции и ее в полном смысле слова полицейскую роль в испанских владениях (да и в самой Испании), отрицательным отношением к налогам, лежавшим в то время особенно жестоким бременем на плечах сицилийского народа: не следует забывать, что налицо обстановка, которая приведет к восстанию д’Алези.

В свете этого предположения надо отдать должное Матранге, в чьем сознании, в чьем представлении об обществе если и была разница между «татем» и человеком, выражающим протест против феодальной собственности, пошлин ли, десятин ли, то разница минимальная (у нас еще и сегодня имеются солидные люди, для которых коммунист и «тать» — одно и то же).

Точности ради добавим, дабы ничего не упустить из виду, что в основе как пересказанной нами легенды, так и романа Натоли может лежать истина; докопаться до этой весьма смутной и невероятной основы непросто, но она возникает из одного документа, находящегося в Агридженто, в Архиве епископской курии. Согласно этому документу, 6 ноября 1643 года епископ Джирджентский направил кого-то, скорее всего одного из судей епископской курии, в район Ракальмуто, чтобы отлучить от церкви (servatis servandis [20]), арестовать, доставить со всеми предосторожностями в Джирдженти дона Федерико Лa Матину и одновременно собрать о нем все сведения, какие только возможно, а также описать и конфисковать его имущество. В случае если свидетели не покажут на него или будут заподозрены в умалчивании истины, наставляет епископ, надлежит заточить оных в тюрьму, либо сослать, либо применить прочие меры, вам хорошо известные, предварительно отлучив каждого от церкви и конфисковав его имущество; подобным же образом рекомендует он поступить с теми, кто чинить помехи дерзнет вашему делу: докажите сим, что есть дорога вам милость Достославного Монсеньора.

По-видимому, в такую ярость привело епископа сообщение ракальмутского викария; но в чем вина, которой запятнал себя дон Федерико Лa Матина, мы не знаем. Нам удалось лишь установить, что он был священником; и мы снова встречаемся с ним пятнадцать лет спустя — 10 апреля 1658 года, когда он исповедует некую монахиню, сестру Марию Маддалену Камаллери: это значит, что он вернулся к отправлению своей миссии после того, как в его деле разобрались, или же отбыв наказание. И возможно, существует какая-то связь между его делом и делом фра Диего, которое возникает несколько позднее, и, таким образом, история фра Диего началась, как повествует легенда и как это представляется Натоли, с семейных обстоятельств (Натоли, однако, не знал об этом документе, иначе он назвал бы дядю-августинца не Джерландо, а Федерико). Как бы там ни было, любопытно, что два человека из одного и того же города, носившие одно и то же имя, оба церковнослужители, попали с промежутком в несколько месяцев в столь неприятные истории.

Помилованный и освобожденный в том же году, что и арестован, фра Диего, вполне вероятно, вернулся в Ракальмуто, где нашлись, несомненно, люди, которым не понравилось его возвращение, не понравилось, что ему отпустили вину, и вот с упорством, с каким у нас в провинциальных городах держатся за свою ненависть и за жажду мести, недовольные решили добиваться, чтобы он снова предстал перед священным трибуналом. А может, они руководствовались не столько ненавистью или жаждой мести, сколько страхом, классовым и полицейским, типичным для тех, кто из корысти или по долгу службы защищает общественные установления тем более неистово и свирепо, чем они несправедливее и отвратительнее.

И действительно, в следующем, 1645 году фра Диего вновь предстает перед священным трибуналом. Он еще раз приносит формальное отречение, его еще раз прощают. Подобное милосердие со стороны суда, известного больше неумолимой суровостью своих приговоров, чем снисходительностью, удивляет: того и гляди поверишь Матранге, будто фра Диего вор, а не человек с убеждениями.

На самом же деле снисходительность инквизиции подтверждает нашу мысль: ересь фра Диего носила скорее социальный, нежели теологический характер, она основывалась на евангельских положениях, толкование которых должно было выглядеть тогда опасным и крамольным, но едва ли подлежало опровержению, едва ли подлежало приговору. В конце концов, в трибунал инквизиции входили квалификаторы и советники, способные теоретически точно определить, где ортодоксальность, где отклонение, и ведь кто-то у них должен был верить в бога, должен был чувствовать дух евангельского слова. Короче говоря, снисходительность трибунала может объясняться необычностью прегрешения фра Диего, трудностью его квалифицировать, сомнениями в уместности решительного и сурового приговора. От провинившегося требовалось лишь отречение: и фра Диего представал пред очи судий и, отрекшись, возвращался в монастырь. Так было дважды. Но на третий раз, в 1646 году, трибунал счел нужным наказать его если не за ересь, то за упрямство, и фра Диего получил пять лет галер.

Тяготы, мучения на галерах не исправили его, не смирили, пишет Матранга; и в 1647 году он снова предстает перед трибуналом. Читаем у Аурии:

В 1647 году явился он и покаялся в прегрешениях многих и в том, что предался с обязательством подпискою нечистой силе, и, обыскав его карманы и пазуху, обнаружили книгу, каковую он написал собственною своею рукою со многими еретическими заблуждениями, однако ж писанную невнятно и тысячью нелепостей изобильствующую. Посему 12 генваря 1648 года он предстал пред очи судий и, быв во второй раз прощен, вернулся на галеры.

Нужно сказать, что такие выражения, как явился, покаялся, Аурия употребляет в качестве чистых эвфемизмов, и для имеющих мало-мальское представление о механизме священного трибунала они означают соответственно был арестован и, подвергнутый допросу, сознался под пыткой; о перенесенных пытках явно свидетельствует признание, будто он предал себя дьяволу с обязательством подпискою, то есть подписал с ним соглашение.

Что касается рукописи, найденной у фра Диего, Аурия, должно быть, исходит, говоря о ней, из слухов, но, даже если бы он читал ее собственными глазами, все равно мы не могли бы принять во внимание его оценку. Более проницательный, более последовательный Матранга ни словом не упоминает о рукописи, поскольку странно бы выглядело, что «тать» написал книгу.

Какова бы ни была содержащаяся в манускрипте ересь, признание в связях с нечистой силой спасло фра Диего от смерти: он произнес публичное отречение и, получив отпущение, был опять сослан на галеры. (Подозреваем, что, когда Аурия говорит, сколько раз фра Диего получал отпущение, счет его ошибочен: исходя из процедуры инквизиционного суда, мы полагаем, что до этого фра Диего получал отпущение четырежды, при том, что один раз оно привело к тюремному заключению; следовательно, отпущение аналогично или, лучше сказать, равносильно тому, какое дает священник исповедавшемуся в грехах, — отпущение, не только не исключающее покаяния, но невозможное без него.) Однако 7 августа 1649 года он заразил некоторых каторжников своими заблуждениями; после чего снова держал ответ перед трибуналом, признал заблуждения свои и ошибки; и в третий раз предстал пред очи судий в лето 1650, приговорен был и заточен пожизненно в камеру…

Так вот, если доктор Аурия не пишет невнятно, строки эти следует понимать следующим образом: 7 августа 1649 года на одной из галер или где-нибудь в порту произошел бунт, поднялось волнение, недовольство, и вожаком ли, просто ли подстрекателем был фра Диего. Не укажи мемуарист точную дату, мы могли бы предположить, что в один прекрасный день фра Диего попался на агитации среди каторжников, на подрывной работе, и потому его снова передали инквизиции, каковая, естественно, обнаружив, что перед нею рецидивист, открыла против него новый процесс. Но дата, похоже, указывает на событие, героями которого были вместе с фра Диего и другие каторжники, на результат ереси, которую фра Диего продолжал исповедовать и распространять [21]. Заразил некоторых каторжников своими заблуждениями. Что-то в этих заблуждениях должно было привлекать людей — бедняков из Ракальмуто, несчастных галерников. Недаром Матранга не забывает подчеркнуть, что фра Диего был не просто еретик, он был проповедник, распространитель своих заблуждений; то же обвинение выдвигает против него Франкина, примерно столетие спустя пишущий с позиций инквизитора краткую историю инквизиции в Сицилии.

Таким образом, двадцати восьми лет от роду фра Диего приговаривается к наказанию, не оставляющему ему никаких надежд. Но недаром он обладал богатырским сложением и огромной физической силой, поддерживавшей в нем неукротимый дух. Чтобы представить себе эту силу, достаточно посмотреть на палаццо Стери — в то время, как мы знаем, резиденцию и тюрьму инквизиции. Для Кьярамонте, по заказу которых строилось здание, оно было городским дворцом-крепостью, сооружением не менее прочным, чем их замок в Ракальмуто, чем все их замки, рассеянные там и сям в Сицилии для защиты и надзора за поселениями, жавшимися у их подножия. Так вот, в 1656 году фра Диего совершил побег из Стери: к удивлению тех, кто сие место видел или о случившемся слышал, он отверз тайных темниц крепчайшую стену (Матранга) и бежал по веревке для пыток, каковую наперед сыскал (Аурия).

Укрылся он, безусловно, в окрестностях Ракальмуто — в пещере, поныне носящей, как и прилегающая пустошь, его имя. Вход в пещеру зияет в скале, на которую трудно подняться, что на первый взгляд обеспечивает неприступную позицию. Но огромная эта скала одиноко возвышается среди равнины, и человеку, осажденному в пещере, непросто ускользнуть незамеченным, бежать. Не случайно фра Диего оставался на свободе, по свидетельству Аурии, считанные дни.

* * *

В промежутке между побегом и пленением, рассказывает Матранга, фра Диего гулял со злодейским умыслом промышлять чужою кровию. Мы тоже думаем, что он занялся грабежом в окрестностях своего убежища, ибо других средств к существованию у него не было; но, разумеется, он не убил ни единого человека, ведь не случайно Матранга вынужден со всей определенностью говорить только об умысле. Если к тому же чужая кровь не означает чужое добро — метафора, нередкая в Сицилии.

Быв опять схвачен, он пуще рассвирепел. Супротив Судий Св. Трибунала непрерывно зобствовал, непрерывно злословил и лгал. И возможно, как раз на эти первые дни после ареста приходится его попытка убить инквизитора монсеньора Коттонера: и он бы совершил сие, коль скоро бы оный не оказал сопротивление, говорит Аурия, который относит этот случай к пребыванию в тюрьме до побега; нам же кажется, это случилось позднее, как можно заключить из слов Матранги, когда он говорит, что огрызаться на судей фра Диего стал, будучи снова водворен в тюрьму. Что касается сопротивления, какое монсеньор Коттонер, чьи дни были уже сочтены, мог оказать брату Диего, нетрудно представить себе, что оно выражалось лишь в призыве на помощь и в скором вмешательстве тюремщиков, а они, естественно, находились неподалеку, поскольку местом встреч фра Диего с инквизиторами служила, скорее всего, камера пыток.

Самое выразительное свидетельство о такого рода визитах милосердия, как их называет Аурия, или благотворительных посещениях, какими они видятся Матранге, опубликовал Гаруфи: допрос некой Пеллегрины Вителло, обнаруженный в испанском архиве в Саманкасе (ныне все документы инквизиции хранятся в Мадридском архиве). Страницы этого протокола настолько выразительны и ужасающи, что Гаруфи приписывает их перу Арджисто Джуффреди, тогдашнего секретаря священного трибунала.

И приказали, чтоб раздета была и привязана к дыбе, и, когда раздета была, продолжали увещать.

Сказала: вся я тут, не знаю, что говорить.

И приказали вязати, и, когда продеты были рычаги для судий, она в страхе сказала: кабы знала, сказала бы.

И Его милость увещал, чтоб говорила правду.

Она же не ответила, только причитала.

И быв привязана, говорила: горе мне, горе мне, ой, Святым Дух, помоги, я же ничего не сделала, о Святый Дух, понеже я ничего не сделала, то помоги мне!

И когда за веревку взялись, говорила: Святый Дух, помоги, я же ничего не сделала!