История и сага

Во время битвы между конунгом Олафом Харальдссоном и ярлом Свейном враги обратились в бегство, среди беглецов Олаф заметил исландского скальда Берси, которого он знал в лицо.

— Счастливого пути, Берси! — воскликнул Олаф.

— Будь здоров, конунг! — отвечал Берси.

Откуда это известно Снорри? Он не преминул объяснить: так Берси рассказывает в своем стихотворении, которое он сочинил после того, как попал в плен к конунгу Олафу и сидел в оковах.

Когда в первую брачную ночь Олафа Трюггвасона с Гудрун, дочерью убитого им Железного Скегги, она попыталась зарезать конунга, при этом, естественно, никто посторонний не присутствовал. Но Олаф, отобрав у Гудрун нож, вышел к своим людям и поведал им о происшествии.

Встреча конунгов Олафа Харальдссона и Онунда Шведского в Конунгахелле происходила наедине; «они многое обсудили такое, о чем знали только вдвоем, но кое-что из этого потом осуществилось, так что стало понятным каждому» (Ól. helga, 50, 134).

Выше приводился разговор между конунгом Олафом Харальдссоном и его сводными братьями, когда они были малыми детьми; в этой беседе выявились их характеры. Закончив повествование, Снорри прибавляет: «Не передают, о чем еще они говорили» (Ól. helga, 76), не оставляя у читателя сомнения о том, что разговор этот не вымышлен, но опирается на какие-то свидетельства (в «Легендарной саге об Олафе Святом» подобной оговорки в соответствующем рассказе нет). Точно так же, поведав об отношениях Олафа Харальдссона с низложенным и ослепленным по его приказу уппландским конунгом Хререком, Снорри отмечает, что о людях, приставленных охранять Хререка, «не сообщается, что они были родовитыми» (там же, 81).

О событиях, не подтвержденных источниками, Снорри не повествует. Знатный человек Асбьёрн Сигурдарсон поехал из своих владений на юг за зерном и солодом. «Ничего не рассказывают об этой поездке, пока он не прибыл в Кармсунд» (там же, 117). Между тем о событиях, предшествовавших путешествию Асбьёрна, и в особенности о том, что случилось дальше, в «Саге об Олафе Святом» подробно говорится. Читателю должно быть ясно из приведенного замечания Снорри, что все повествование основано на верных известиях, а там, где их нет, он хранит молчание, — принцип, присущий жанру саги вообще.

Снорри сознает неполноту своих источников. Описывая ход междоусобной борьбы при Магнусе Эрлингссоне, он замечает: «Было много стычек, сопровождавшихся преследованиями и убийствами, но о них не записано, кроме того, что касается предводителей» (Magn. Erl., 11). Поэтому (а также, разумеется, в силу собственного интереса преимущественно к знати) и сам Снорри ограничивается повествованием о делах конунгов и причастных к ним людей.

Особенно существенны для Снорри ссылки на свидетелей в тех случаях, когда нужно подтвердить рассказы о чудесах, содеянных святым Олафом. Выше упоминалась история некоего юноши датчанина, подвергшегося мукам в плену у язычников и избавленного из плена святым конунгом. Первым описал эти чудеса человек, у которого укрылся бежавший из плена юноша, он сам видел у него на теле следы оков. Такое свидетельство служит для средневекового человека убедительным подтверждением истинности чуда. Точно так же заявления знатного человека Торира Собаки о том, что рана убитого конунга Олафа, тело которого он нашел на поле боя, сама закрылась на его глазах, для Снорри достаточно, тем более что Торир — один из тех, кто нанес Олафу смертельный удар, поведал о святости конунга перед народом.

Рассказ о дальнейших чудесах святого Олафа Снорри обставляет рядом свидетельств и подчеркивает, что эти чудеса были тщательно записаны. Уверенность в святости Олафа у него столь велика, что, несмотря на отсутствие подробностей в цитируемых им песнях скальдов, он утверждает: «Неисчислимое количество людей должно было получить исцеление сразу же после начала чудес святого конунга Олафа» (Ól. helga, 245). Снорри ссылается на исцеленных водой из источника, который стал бить на том месте, где пал конунг Эйстейн («люди называли его святым») (Haraldssona, 32). В подтверждение чуда можно, например, упомянуть куски камня, в который святой Олаф превратил хлеб, выпеченный для нечестивого датского графа в день этого святого; такие куски якобы находятся в церкви св. Олафа и в других местах.

Когда же речь заходит о язычестве и колдовстве, то Снорри настроен более осторожно и даже скептически. Рассказывали, например, что Хакону Широкоплечему победу наколдовала женщина по имени Тордис Бородатая, но, заключает Снорри, «я не знаю, правда ли это» (Hák. herð., 16).

Вообще Снорри не всегда склонен безоговорочно верить даже и свидетелям. Заявление Сигурда Слембира и его людей о том, что он доказал свое происхождение от конунга Магнуса Босоногого ордалией в присутствии пятерых епископов, опровергалось его противниками, утверждавшими, что это выдумка датчан, и Снорри ограничивается констатацией этих противоречивых мнений. В «Саге об Олафе Трюггвасоне» упомянуто, что во время поездок этого конунга по Норвегии «случилось многое такое, о чем сообщается в рассказах, — как тролли и злые духи издевались над его людьми и подчас даже над самим конунгом. Но мы лучше напишем о том, как конунг Олаф ввел христианство в Норвегии и в других странах…» (Ól. Tr., 80). Снорри не уточняет, какие именно «рассказы» он подразумевает, но нежелание излагать их содержание может быть истолковано как выражение его недоверия.

Не верит Снорри, в отличие от многих, в то, что Олаф Трюггвасон якобы не погиб в морской битве, а спасся. Скальд Халльфред, которого он цитирует, также говорит о сомнениях относительно смерти конунга. Снорри замечает: «Как бы то ни было, конунг Олаф Трюггвасон никогда больше не возвращался в свое королевство в Норвегии» (Ól. Tr., 112).

Итак, Снорри выделяет некоторые виды свидетельств как наиболее авторитетные. Напротив, к слухам и молве он относится сдержанно. Если он и передает сомнительные, с его точки зрения, факты, то не забывает оговорить, что не знает, так ли было в действительности. Распространенное мнение, что в средние века господствовало необыкновенное легковерие и люди охотно принимали за истину самые фантастические басни, имеет под собой основания. Но делать отсюда вывод, что у всех историков той эпохи отсутствовало критическое чувство, вряд ли верно.

Снорри неизменно заботится об установлении истины. Выдумка и приукрашивание действительности, с его точки зрения, совершенно недопустимы. Изложение должно быть объективным, нельзя скрывать ни дурного, ни хорошего. От историка, повествующего о христианизаторской политике государей, вполне можно ожидать панегириков по их адресу. Тем не менее в сагах об Олафе Трюггвасоне и об Олафе Святом наряду с демонстрацией их усилий по обращению народа в «истинную веру» Снорри приводит ряд фактов, свидетельствующих о крайней жестокости, с которой они выполняли свою миссию. Олаф Трюггвасон подвергал сопротивляющихся крещению страшным пыткам, и Снорри, ничего не смягчая и не оправдывая, их описывает. Не менее суров был и Олаф Харальдссон. Жестоки и беспощадны к врагам вообще все норвежские конунги, причем в равной мере это относится как к язычникам, так и к правоверным христианам. Однажды конунг Магнус Эрлингссон, еще будучи мальчиком, попытался вступиться за самозванца, попавшего в руки к его отцу ярлу Эрлингу (это заступничество вызывалось, видимо, не милосердием молодого государя, а ходатайствами заинтересованных лиц). Но Эрлинг ему ответил: «Недолго тебе удастся править спокойно, если ты будешь прислушиваться к просьбам о пощаде» (Magn. Erl., 35). В этих словах резюмируются взгляды всех норвежских конунгов, о которых повествует Снорри.

Посланцы Кнута Могучего подкупают людей Олафа Харальдссона

Объективность Снорри обнаруживается и в той манере, в какой он дает объяснение многих явлений. Рассказав об убийстве конунга Олафа Лесоруба его подданными, приписывавшими ему вину за плохие урожаи (он не усердствовал в жертвоприношениях), Снорри продолжает: но наиболее мудрые среди свеев считали, что земля не могла прокормить всего населения, а конунг тут бессилен. Точно так же и голод при сыновьях Гуннхильды наступил из-за того, что дружину каждого из конунгов нужно было кормить. Как уже упоминалось, вскрывая причины измены норвежской знати Олафу Харальдссону, Снорри, помимо ее недовольства жестокостью конунга, подчеркивает значение подкупа, который широко практиковал Кнут Могучий, пославший в Норвегию своих эмиссаров с деньгами для взяток.

Пожалуй, еще более интересно то, как Снорри объясняет успех христианизаторской деятельности Олафа Святого в Вике (район Норвегии, примыкающий к Осло-фьорду).

«Конунг Олаф велел проповедовать христианский закон в Вике так же, как и в северных частях страны, и шло это успешно, потому что викверинги (жители Вика. — А. Г.) гораздо более были знакомы с христианскими обычаями, чем люди на севере: ведь и зимою и летом туда приезжало множество купцов, датских и германских. Да и сами викверинги часто ездили по торговым делам в Англию, Германию, Фландрию и Данию, а кое-кто ходил в викингские походы и зимовал в христианских землях» (Ól. helga, 64).

Не всякий средневековый хронист в подобном случае воздержался бы от декламаций о преимуществах истинной веры, Снорри же предпочитает совершенно сухую и трезвую констатацию причин смены веры в Южной Норвегии!

Несколько ранее, оценивая ситуацию в Норвегии в тот период, Снорри пишет:

«Получилось так, что в приморских селениях люди были крещены, хотя большинству Христовы заповеди оставались неизвестными, тогда как во внутренних долинах и в горных районах широко сохранялось язычество, ибо, когда народу предоставляют самостоятельность, в его сознании закрепляется вера, которую он воспринял в детстве» (там же, 60).

Это тонкое, как теперь сказали бы, социологическое, наблюдение, подкрепленное ссылкой на то, что предшественники Олафа Харальдссона соблюдали старинные обычаи и право и представляли каждому верить по-своему, сделало бы честь историку и более позднего времени. Выше мы видели, что Снорри не чуждо понимание конфликта между христианством и язычеством как столкновения добра и зла, столкновения, в котором победа «истинной веры» предопределена с самого начала. Тем не менее процесс обращения норвежцев в христианство понимается им и более конкретно, в виде борьбы реальных человеческих интересов. Дело Христово не побеждает само собой, в силу одной лишь своей правоты, для торжества истины нужны усилия людей.

Хотя легенды о чудесах святого Олафа не могут органически вписаться в саги, все же они занимают в них немалое место, и Снорри придает этим повествованиям большое значение. В одной из заключительных глав «Саги об Олафе Святом» мы читаем:

«Теперь рассказана часть саги о конунге Олафе, которая излагает события, происходившие тогда, когда он правил Норвегией, а также его гибель и то, как обнаружилась его святость. Теперь нельзя пропустить и того, что послужит его наибольшей славе, — рассказать о совершенных им чудесах, и об этом дальше написано в этой книге» (Ól. helga, 246).

Описания чудес, связанных с Олафом Харальдссоном, Снорри заимствовал из саг о святом конунге и его «житий». Но эти сочинения представляли собой образчики агиографической литературы, некритически использовавшие все, что могло способствовать прославлению святого. Святость человека в «житиях» раскрывается внезапно либо заложена в нем изначально. Между тем Снорриева «Сага об Олафе Святом» живо и убедительно повествует о карьере викинга и политика, через страдания земной жизни постепенно пришедшего к святости. Снорри далек от тенденциозной односторонности клерикальной традиции, представленной в так называемой «Легендарной саге» об этом конунге и в «Саге об Олафе Святом» своего непосредственного предшественника Стирмира Карасона. Снорри черпает из более ранних саг и «житий» святого Олафа далеко не все и кое-какие рассказы о его чудесах опускает или истолковывает рационалистически.

Например, в «Легендарной саге» об Олафе (гл. 16) утверждается, что перешеек Агнафит, отделявший озеро Меларен от моря, раскололся пополам молитвами конунга Олафа, которому необходимо было вывести свой флот из ловушки, устроенной шведами. Снорри же пишет, что Олаф велел своим людям прорыть канал и через него вывел флот.

Согласно «Легендарной саге», после того как Олаф поведал сопровождавшему его в походе епископу о видении им всей Норвегии, куда он возвращался из изгнания, епископ, сойдя с коня, обхватил ноги конунга и вскричал: «Мы следуем за святым человеком!» (гл. 73), между тем в Снорриевой «Саге об Олафе Святом» сказано лишь, что епископ признал это видение святым и очень многозначительным.

По утверждению скальда Сигхвата, а впоследствии и авторов саг, в день битвы при Стикластадире произошло затмение солнца. Но Снорри приурочивает эту битву к четвертой календе августа, т. е. к 29 июля, которое и стало отмечаться как день святого Олафа, тогда как на самом деле солнечное затмение в 1030 г. имело место 31 августа. Сейчас нас не занимает вопрос о том, совпали ли в действительности по времени эти два события. В «Саге об Олафе Святом» Снорри не подчеркивает сверхъестественности затмения, хотя и цитирует вису Сигхвата, толкующего его как знамение свыше. Во всяком случае, затмение, по Снорри, произошло во время битвы, но до гибели конунга Олафа. В «Легендарной саге» (гл. 82) затмение следует непосредственно вслед за смертью святого конунга и сообщение об этом сопровождается комментарием: мгла пала на землю «так же, как было при уходе из мира самого творца» (о смешении образа Христа с образом бога-отца, характерном для исландцев-христиан, уже говорилось выше).

Таким образом, и здесь Снорри ослабляет элемент чудесного и не склонен с такой же прямолинейностью настаивать на смысловом параллелизме гибели святого Олафа и крестной муки Христа.

Не разделяя склонности своих предшественников к безудержной идеализации Олафа, Снорри обнаруживает мотивы, по которым многие знатные норвежцы выступали против конунга, и эти мотивы подчас оказываются столь важными, что у читателя — современника Снорри — должно было сложиться впечатление оправданности их поведения. Торир Собака не мог не отмстить Олафу за гибель своего сородича Асбьёрна (см. ниже); подобные же соображения, диктовавшиеся тогдашней этикой, двигали и другими людьми. Святой Олаф погибает в результате конфликта человеческих интересов и страстей, столкновения судеб, и Снорри способен убедительно и беспристрастно рассказать об этой жизненной драме. В частности, приведя речь епископа Сигурда перед войском бондов — противников Олафа, в которой он обвиняет конунга в убийствах и притеснениях (справедливость этих обвинений доказывается многими фактами, приведенными в «Хеймскрингле»), Снорри существенно меняет соотношение тонов, окрашивающих близящуюся битву при Стикластадире: вопреки «Легендарной саге» о святом Олафе, он не склонен трактовать эту битву как столкновение защитников дела божьего с силами диавола.

Епископ Сигурд призывает бондов сражаться против Олафа Харальдссона

Рационалистические моменты можно встретить даже и в сценах, описывающих проявление святости. В «Саге о Хаконе Широкоплечем» речь идет о чудесной помощи, якобы оказанной святым Олафом варягам на службе византийского императора. Их отряд, сильно уступавший в численности язычникам, победил благодаря невидимому участию святого конунга, призванного ими на помощь. Но Олафа не видел никто, кроме слепого вождя язычников.[47] Сама же битва описывается вполне реально, и ничего сверхъестественного в ней нет (исключая количественное соотношение сил: 60 язычников якобы приходилось на одного христианина). Между тем в книге проповедей, откуда Снорри заимствовал этот рассказ, главный акцент делается на чуде.

Говоря о том, как Олаф Харальдссон сжег на ладони стружки от палки, которую он обстругивал в субботу, Снорри опускает подробность, почерпнутую в источнике, откуда он позаимствовал эти сведения: рука якобы осталась не поврежденной огнем.

В «Легендарной саге об Олафе Святом» (гл. 82) сказано, что, получив рану в битве при Стикластадире, конунг отбросил меч и стал молиться за своих врагов, — у Снорри же читаем: «Обратился к богу с молитвой о помощи ему». Снорри видит в Олафе прежде всего человека, а потом уже святого.

Наряду с многочисленными упоминаниями о чудесах, творимых святым Олафом после смерти, в «Хеймскрингле» звучат, как нам кажется, и некоторые диссонирующие ноты. Снорри вряд ли случайно помещает сообщение о том, как возникла и распространилась вера в святость Олафа, непосредственно после подробного и впечатляющего рассказа о суровом правлении датских господ, установленном в Норвегии в результате гибели этого конунга. Он пишет о жестокости, с которой угнетали норвежцев чужеземные правители, всячески их обиравшие и унижавшие, и о начавшемся брожении в стране. Трёндов упрекали в том, что, погубив конунга Олафа, они навлекли на весь народ Норвегии большие невзгоды; да к тому же совершили злодеяние, умертвив своего государя. «Тогда-то и открылась истина о конунге Олафе», — заключает Снорри (Ól. helga, 239). Снорри улавливает связь между стихийно возникшим культом святого Олафа и возмущением датским засильем.

Могущественный норвежский предводитель Эйнар Потрясатель Тетивы разочаровался в Кнуте Датском: это разочарование было вызвано тем, пишет Снорри, что до победы над Олафом Кнут, стремясь заручиться поддержкой норвежской знати, предлагал Эйнару титул ярла, а затем отказал в обещанном, назначив правителем Норвегии своего сына Свейна. Эйнар, возвратившись на родину, счел полезным для себя похваляться, что он не сражался при Стикластадире против конунга Олафа. «Первым из могущественных людей Эйнар подтвердил святость конунга Олафа» (там же, 241).

Новый епископ Норвегии, посоветовавшись с Эйнаром, решил взять в свои руки дело о провозглашении Олафа святым. Останки его вырыли из земли, и святость стала очевидна: от гроба исходил «чудный запах», на щеках Олафа играл румянец, как если б он спал; люди, видевшие конунга в момент его гибели, заметили, что волосы и ногти его выросли. Присутствовавшая при открытии гроба датская королева Альфифа, мать конунга Свейна, заявила, что тело конунга, погребенное в песке, не могло испортиться и что оно выглядело бы иначе, если б его погребли в земле. На это епископ не сумел ничего возразить. Он предъявил ей выросшие волосы Олафа, но Альфифа соглашалась поверить в его святость лишь в том случае, если волосы не будут гореть в огне. Епископ положил их в сосуд и с благословением зажег — волосы не сгорели. Когда Альфифа потребовала поджечь их в неосвященном огне, на нее прикрикнул Эйнар Потрясатель Тетивы и велел ей замолчать. Этим процедура установления святости завершилась, и конунг Олаф был провозглашен святым. В «Саге о Харальде Сигурдарсоне» рассказывается, что перед отправлением в поход на Англию этот конунг велел открыть раку святого Олафа, остриг ему волосы и ногти, затем вновь ее запер и выбросил ключ в реку Нид. «С тех пор раку не открывали» (Har. Sig., 80). Так было скрыто последнее доказательство нетленности тела святого Олафа. Чудеса, видимо, происходили только в далеком прошлом…

О том, что Снорри догадывается о связи между провозглашением Олафа Харальдссона святым и политической обстановкой в Норвегии,[48] свидетельствуют и завершающие главы саги. Господство датчан продолжало вызывать возмущение в стране, и знать во главе с Эйнаром Потрясателем Тетивы обсуждала меры, которые в этих условиях надлежало принять. Они отказывали Кнуту Датскому в повиновении, и, когда тот потребовал прислать ему три дюжины боевых топоров высшего качества, они ответили, что он не получит ничего, но что его сын Свейн, правивший Норвегией, вскоре не будет испытывать недостатка в топорах (т. е. угрожали войной). Следующей же весной Эйнар отправился в Гардарики просить Магнуса, сына Олафа, вернуться в Норвегию, обещая ему поддержку в деле восстановления его наследственных прав на королевский престол.

Приходится разграничивать связанные с Олафом чудеса, в истинности которых Снорри не высказывает никаких сомнений, изображая их в традиционной агиографической форме, и возникновение культа святого Олафа; в последнем случае Снорри стоит на более реалистических позициях, чем его предшественники, писавшие о святом Олафе, и принимает во внимание политическую обстановку, в которой провозглашение покойного конунга святым послужило средством освобождения Норвегии от чужеземного господства. Его способность понять подоплеку сакрализации Олафа коренится прежде всего, конечно, в специфике христианства в самой Исландии, не перестроившего глубоко мировоззрения ее населения. Объяснения исторических событий исландцы ищут в конкретных фактах, в человеческом поведении, в земных побуждениях людей, не прибегая к церковной риторике и ссылкам на божий промысел. С этим связана трезвость суждений Снорри и большая объективность, с которой он преподносит материал.

Отличие Снорри от церковных историков средневековья заключается прежде всего в отсутствии у него явно предвзятой точки зрения, которая для правоверного христианина являлась обязательной. Церковный писатель должен прославлять господа, тем самым он якобы служит истине наилучшим образом, ибо бог и есть истина. Ради этой высшей истины можно исказить факты, пойти на подделку документа. Между тем древнескандинавский автор способен излагать факты такими, какими они до него дошли, не отбирая из них только один ряд, соответствующий его взглядам или интересам. Даже в «Саге о Сверрире», первая часть которой написана при участии этого короля, не проводится последовательно точка зрения, благоприятная для Сверрира и порочащая его противников.

Пристрастность Снорри может проявиться в акценте на некоторых фактах (например, на доблестях исландцев, фигурирующих в «Хеймскрингле»), в следовании определенному идеалу государя, но не в сознательном искажении информации, им полученной, — здесь он добросовестен. Добросовестность эта — не результат усилий ученого, стремящегося подняться над личными или социальными предрассудками, она проистекает из отношения к правде и к авторству, присущего скандинавам в период раннего средневековья и впоследствии утраченного.

От саги к истории

Королевская сага необычайно усложнена по сравнению с сагой родовой. Но принципы отбора фактов и объединения их унаследованы королевской сагой от родовой. Королевская сага тоже рисует жизнь рода, только это род не бонда, а конунга; и в ней речь идет о распрях из-за имущества и чести, но распри эти затрагивают интересы уже не одного уголка Исландии, а целой страны или всей Скандинавии, и владения, из-за которых сражаются, — государства или пограничные области; богатство и честь, поставленные на карту, — королевский престол и достоинство государя. Естественно поэтому, что в королевской саге не удается выдержать то единство повествования, которое обычно соблюдается в саге родовой: слишком обилен и разнороден материал, надлежащий быть уложенным в традиционную форму. Из него выбирается наиболее существенное. Приходится вести параллельно рассказ о нескольких линиях развития, имея в виду, что где-то они в конце концов пересекутся. Впрочем, и родовая сага уже достаточно сложна: в некоторых больших сагах встречаются многие десятки и даже сотни героев. Тем не менее это усложнение достигает апогея именно в королевских сагах. Переходы от одной категории саг к другой не всегда четки и ясны. В некоторых сагах о конунгах можно, по нашему мнению, разглядеть традиционную структуру саги, как саги родовой, так и в особенности саги о древности, деформированную напором обильного материала.

В этом отношении показательна структура саг о конунгах, которые составляют первую большую часть «Хеймскринглы», предшествующую «Саге об Олафе Святом».

«Сага о Харальде Харфагре» относительно невелика, и объем фактических данных, которые сумел собрать Снорри, ограничен. В первой ее части основная сюжетная линия, вокруг которой группируется все остальное, — завоевание Харальдом Норвегии и подчинение им себе всех местных правителей: конунгов, херсиров и ярлов. Затем, когда Харальду удалось достичь поставленной перед собой цели, начинается обратный процесс: дезинтеграция страны, вызванная раздорами и соперничеством между его сыновьями уже при жизни Харальда. Дальнейшее развитие этой темы охватывает следующие саги — о Хаконе Добром и о Харальде Сером Плаще, но она достаточно четко прослеживается уже и в «Саге о Харальде Харфагре». Несмотря на такую двучастность, сага отличается от многих других саг завершенностью: открываясь вступлением десятилетнего мальчика Харальда на престол, она заканчивается смертью его в преклонном возрасте (по этому же канону построена и следующая сага — о Хаконе Добром).

Но в ней есть и другой композиционный стержень, организующий первую часть саги, — история сватовства Харальда к Гиде, дочери конунга Эйрика из Хордаланда. Харальд послал своих людей к Гиде, предполагая взять ее в наложницы. Но гордая девица заявила, что не намерена «губить свою девственность» ради конунга, управляющего всего лишь несколькими фюльками.

— Странным кажется мне, — сказала она посланцам Харальда, — что нет конунга, который захотел бы подчинить своей единоличной власти Норвегию, как конунг Горм в Дании или Эйрик в Уппсале.

Провожая обескураженных послов, Гида выразила согласие стать законной женой Харальда, если он ради нее завоюет всю Норвегию: «Тогда, думается мне, он сможет называться „þjóðkonungr“», т. е. повелителем целого народа (Har. hárf., 3).

Узнав об ответе Гиды, Харальд пришел в изумление, что эта идея не приходила ему в голову, и был очень благодарен ей за ее слова. Он поклялся, призвав (курьезно для язычника, каким он был!) в свидетели бога, который его «сотворил и всем управляет», что не будет ни причесывать, ни стричь волос до тех пор, пока не завоюет всей Норвегии со всеми доходами и поборами или погибнет. После этого начались завоевательные походы Харальда, завершившиеся полным успехом. Когда Харальд стал единственным государем Норвегии, он вспомнил слова Гиды и послал за нею, чтобы она делила с ним ложе. В саге названы их дети. После этого на пиру Харальд велел остричь себе волосы, остававшиеся нестриженными и нечесанными в течение десяти лет.

Гида отвергает предложение Харальда

Умная и гордая девица, подающая великую государственную идею царственному жениху; дача им клятвы не стричься и не причесываться, пока не выполнит принятого на себя обета; изображение политики объединения страны в виде подвига ради получения руки девицы; успешное выполнение обета, венчаемое браком героя с девицей и снятием запрета на стрижку волос, и как бы перерождение героя, связанное с изменением его прозвища (пока Харальд не причесывался и не стригся, его звали Косматым, после того как волосы его были приведены в порядок, остригший его ярл дал ему новое прозвище — Прекрасноволосый, и «всякий, кто видел его, говорил, что это наиболее подходящее прозвище, потому что волосы его были длинными и красивыми», там же, 23), — все это сказочные мотивы, умелое использование которых в королевской саге придавало ей дополнительную привлекательность и занимательность, а вместе с тем и большую композиционную стройность.

На счастливой свадьбе и стрижке волос или на сообщении о рождении детей от этого брака закончилась бы сказка, история, однако, не завершается, и вторая часть «Саги о Харальде Харфагре» лишена подобного композиционного единства. Зато она приобретает новый, напряженный драматизм, ибо в ней поднимается тема братоубийственной вражды между сыновьями Харальда. Подобно героям родовой саги, они спорят и борются между собой из-за отцовского наследства, каковым здесь выступает только что объединенная им Норвегия. Напомним, что в этой распре братьев проявляется не просто их дурной нрав и необузданность страстей, здесь автор возвращается к мотиву «исторической судьбы» — осуществлению проклятия вёльвы, предсказавшей, что в роду Инглингов вечно будут кровавые раздоры. На этой трагической ноте, на рассказе о борьбе между преемниками Харальда и о гибели двух его сыновей в битве против их брата Эйрика, заслужившего прозвище Кровавая Секира, и обрывается «Сага о Харальде Харфагре».

Следующие саги — «Сага о Хаконе Добром» и «Сага о Харальде Сером Плаще» — лишены той сюжетной компактности и стройности, которую Снорри (или самой истории?) отчасти удалось придать «Саге о Харальде Харфагре». Но и в этих сагах можно разглядеть попытку их автора обнаружить в исторических событиях движущие пружины, обычные для «родового сознания». И здесь, как и при чтении «Саги о Харальде Харфагре», хочется воскликнуть: «Ищите женщину!»

На сей раз красавица Гида уступает место другой красавице — Гуннхильде, жене конунга Эйрика Кровавая Секира. Но в то время как Гида играет в судьбе Харальда Харфагра роль доброго гения, побудив его объединить королевство, Гуннхильда — умная и энергичная женщина — является в изображении Снорри источником зла и возбудительницей распрей. Научившись колдовскому искусству у финнов, она широко применяла его в бытность норвежской королевой и была настолько властной и влиятельной, что ее сыновья остались в памяти людей скорее под именем Gunnhildarsynir («сыновья Гуннхильды»), чем под именем Eyrikssynir («сыновья Эйрика»). Ее прозвали Матерью конунгов. Уже в «Саге о Харальде Харфагре» Гуннхильда подозревается в отравлении одного из братьев своего мужа; в «Саге о Хаконе Добром» ее слуга назван в качестве возможного виновника гибели этого конунга. Правда, в обоих случаях Снорри ссылается на мнение других людей и не склонен полностью его разделять, но роль Гуннхильды в дальнейшей истории рода Харфагра заставит читателя поверить в справедливость этих подозрений. Сыновья ее прослыли жадными, и «ходили слухи о том, что они прятали драгоценности в землю», вместо того чтобы раздавать их приближенным.

Что же касается самой Гуннхильды, то она настраивала своих сыновей против ярла Сигурда, правившего в Трандхейме, побуждая их убить его и захватить его владения. Так как прямое нападение на могущественного ярла было опасным предприятием, она подговорила сыновей переманить подарками на свою сторону брата Сигурда и с его помощью убить ярла. Виновна она и в попытке захватить малолетнего Олафа Трюггвасона и его мать, которой из-за этих преследований пришлось бежать далеко от родины, причем со свойственным ей коварством Гуннхильда скрывала свои подлинные планы, предлагая воспитать сына Трюггви. Через несколько лет Гуннхильде вместе с оставшимися в живых сыновьями в свою очередь пришлось бежать из Норвегии, спасаясь от ярла Хакона, сына убитого по ее наущению ярла Сигурда. Все ее дети погибли в битвах и распрях. Злая слава о Гуннхильде сохранилась и в родовых сагах («Сага об Эгиле»). Таким образом, рассказы о кознях Гуннхильды как бы связывают между собой несколько саг — от «Саги о Харальде Харфагре» до «Саги об Олафе Трюггвасоне».

В этой последней тоже вначале разворачивается классический сказочный сюжет. Мать спасается от преследований, скрывая маленького принца, но попадает в плен к пиратам-викингам, которые продают его в рабство. Дядя мальчика приезжает в Эстонию в качестве сборщика податей русского князя и находит на рынке ребенка необыкновенной красоты. Узнав, что это сын его сестры, и выяснив историю его бедствий, он выкупает его из рабства. Однажды на рынке в Хольмгарде (Новгороде) Олаф встречает своего прежнего хозяина, убивает его и ищет защиты у княгини Аллогии. Ему угрожает казнь, но княгиня, пораженная красотой мальчика, решает его спасти. С этих пор Олаф остается при ее дворе. Лица княжеской крови не могут пребывать в Гардарики без разрешения князя, и княгиня добивается согласия князя Валдамара (Владимира) взять его под покровительство.

Гуннхильда подстрекает своих сыновей

Благодаря своему происхождению и выдающимся личным качествам Олаф вскоре возвышается на службе у князя, участвует в обороне страны и в военных походах во главе дружины. Но возросшая его популярность вызывает зависть приближенных князя, которые стараются восстановить Валдамара против Олафа, указывая на опасность его усиления и на подозрительную близость с княгиней. Заметив охлаждение со стороны князя, Олаф делится с княгиней своими планами уехать в северные страны и попробовать возвратить себе наследственные владения. Отъезд Олафа Трюггвасона на Балтику открывает серию его похождений в стране вендов. Скрывая свое подлинное имя и называя себя Ола, он женится на принцессе — дочери вендского конунга Бурислава, а после ее смерти отправляется в походы.

Вскоре Олаф повсюду прославился, хотя по-прежнему не раскрывал своего имени и происхождения. Однажды он узнал о прорицателе, предсказывавшем будущие события, и чтобы проверить его, послал к нему своего дружинника, красотой и ростом подобного ему, приказав выдать себя за конунга. Но прорицатель не был введен в заблуждение. При встрече с Олафом он предрек ему славное будущее, в частности обращение многих людей в истинную веру. Для того чтобы Олаф ему поверил, прорицатель предупредил его: по возвращении на корабль ему придется сразиться с отрядом предателей и получить в бою смертельную рану, от которой он тем не менее оправится на седьмой день, после чего примет крещение. Так все и произошло. В результате новых бесед с прорицателем Олаф стал христианином. Отказавшись от викингского разбоя, Олаф прибыл в Англию, где вышел победителем на смотре женихов, устроенном дочерью ирландского конунга Гидой, в поединке одолел своего соперника и женился на ней. После этого под угрозой войны он добился обращения в христианство ярла Оркнейских островов вместе со всем их населением и отплыл к берегам Норвегии, рассчитывая стать ее государем.

Перед нами опять-таки «приключенческий роман» с не слишком оригинальным сюжетом. Набор мотивов довольно традиционен, и эти мотивы еще задолго до Снорри были разработаны в первых сагах об Олафе Трюггвасоне. Но реальная история не может вместиться в рамки подобной саги, и Снорри с самого начала приходится перемежать легенды о юности Олафа с повествованием о событиях, протекавших одновременно в Норвегии и в других частях Скандинавии. Параллельный сюжет, развиваемый в первой части «Саги об Олафе Трюггвасоне», — история возвышения ярла Хакона Сигурдарсона. Благодаря интригам ему удалось избавиться от конунга Харальда Серого Плаща, убитого датским принцем Золотым Харальдом, а затем погубить и этого последнего. При военной поддержке датского конунга Харальда Гормссона ярл Хакон изгнал из Норвегии Гуннхильду с сыновьями и стал править большей частью страны в качестве вассала датского конунга. Далее рассказывается об участии ярла в войне датского конунга против германского императора Оттона, добивавшегося крещения Дании, и о том, как Хакон принял было христианство по настоянию крестившегося Харальда Гормссона, а затем возвратился к языческим обрядам и к викингским обычаям. Короче говоря, в форме саги о хитроумном ярле здесь дан сжатый очерк существенных событий, в действительности имевших место на Севере Европы в 70–80-х годах X в.

Пока эта вторая линия повествования по существу никак не связана с первой: главы саги о молодом Олафе Трюггвасоне попросту перемежаются главами о ярле Хаконе. В рассказ вплетается еще одна сюжетная линия — история нападения йомсвикингов на Норвегию и их разгрома ярлом Хаконом. Далее Снорри вводит тему шведской королевы Сигрид Заносчивой, к которой посватался конунг Вестфолда, Харальд из Гренланда, но был отвергнут, а затем и умерщвлен. Вскоре после этого у Асты, законной жены Харальда, родился сын, будущий Олаф Святой. Эти события приобретут особое значение впоследствии, но они упоминаются Снорри здесь, так как произошли через год после поражения, понесенного викингами из Йомсборга, — королевская сага не может не считаться с хронологией! Наконец, в саге рассказывается о положении в Норвегии под властью ярла Хакона и о том, как стала умаляться популярность ярла вследствие его распутства.

Тем самым подготавливается переплетение и слияние воедино разных линий повествования. Прослышав о подвигах молодого викинга Али (выше — Ола) и заподозрив, что это Олаф Трюггвасон, ярл Хакон решил заманить его и избавиться от опасного соперника, имевшего законные права на престол Норвегии. Но к тому времени, когда эта хитрость, видимо, должна была удасться и Олаф прибыл на родину, обстоятельства совершенно изменились: восставшие бонды лишили ярла власти, и ему пришлось прятаться от них. О событиях, связанных с гибелью ярла и с провозглашением Олафа Трюггвасона норвежским конунгом, речь шла в одном из предыдущих разделов книги, и на этом мы можем оставить изложение содержания первой части саги, тем более что именно в этом пункте разные сюжетные линии, наконец, сливаются.

Итак, королевская сага опирается на сагу родовую и на сагу «о древних временах»; отдельные сюжеты, в ней разрабатываемые, нельзя определить иначе как сказочные. Вбирая в себя сказание и другие фольклорные мотивы, сага о конунгах подчиняет их целям исторического повествования. Мы бы сказали, что из плана сказочно-легендарного эти мотивы переводятся в план действительности, если б не знали, что подобное противопоставление вряд ли было присуще сознанию исландцев времени сочинения и записи саг. Исландцы сочиняли и «лживые саги», в которых рассказывалось о заведомо неправдоподобных вещах, но сказочные мотивы, введенные в королевские саги, не осознавались как фантастические — их воспринимали в качестве сообщений о реальных событиях.

Пьяные йомсвикинги клянутся захватить Норвегию

«Историческая сага» вырастает из фольклора, преобразуя и усложняя его мотивы.

Снорри по возможности детально разрабатывает каждый из сюжетных ходов. Так, история похода йомсвикингов украшена живописным, не лишенным юмора описанием их пира, на котором они в пьяном виде клянутся завоевать Англию, Норвегию и совершить другие подвиги; Снорри подробно рисует сцену расправы победителей над пленными викингами и помилования сыном ярла Хакона некоторых из них; тут же дан впечатляющий эпизод с викингом, потерявшим обе ноги и тем не менее пытавшимся застрелить из лука ярла; любовь к детали и наглядному изображению видна и в сцене между Харальдом из Гренланда и королевой Сигрид Заносчивой.

Здесь уместно остановиться на некоторых особенностях изображения исторических событий в сагах. Общий стиль повествования неспешный. Каждый из поступков людей и слова´, ими сказанные, заслуживают, по убеждению скандинавов, всестороннего интереса. Большую роль в саге, как мы уже знаем, играют речи героев, создающие своего рода «эффект присутствия» читателя при описываемых встрече, беседе, событии; в речах выявляются оценки поступков персонажей и всего происходящего.

Но можно заметить, что в сагах нет пропорциональности в подаче событий разного масштаба. Чем крупнее событие, чем бо´льшие массы людей в нем участвуют, тем менее ясна общая его картина. Внимание в саге по-прежнему сосредоточивается на детали, частности, которая вычленяется из целого и как бы рассматривается через увеличительное стекло. Эти детали, отдельные эпизоды даны наглядно и запоминаются. Именно в них Снорри-художник достигает наивысшего мастерства. Между тем целое, из которого выделен данный эпизод, остается на периферии повествования, не изображается сколько-нибудь подробно, о нем говорится в общей форме и подчас довольно бегло.

Таково, например, описание в «Саге об Олафе Трюггвасоне» битвы в Хорундарфьорде с викингами из Йомсборга. В отдельных главах рассказывается о том, как некто Гейрмунд предупредил ярла Хакона о приближении флота викингов; о хитрости, к которой прибег один старый бонд, чтобы направить викингов по ложному пути; о построении флотов противников, причем и здесь упор делается на перечислении главных участников битвы. Когда же речь доходит до самой битвы, то ее картина в высшей степени мозаична. Морские битвы в то время происходили так, что сражающиеся стороны старались вплотную подойти к кораблю противника и захватить его, в рукопашной схватке очистив палубу от бойцов и экипажа. Снорри рассказывает о нескольких схватках между вождями, происшедших в ходе сражения; сообщить об отдельном удачном ударе оружием или маневре корабля для Снорри явно важнее, чем обрисовать битву в целом. В центре сражения оказывается эпизод с викингом Буи Толстым.

Точно так же описываются в «Хеймскрингле» и все другие сражения, и не только сражения, но и любые исторические события. Можно говорить о своеобразной «обратной перспективе»: отдельные фигуры и эпизоды выпукло и отчетливо выступают на переднем плане, заслоняя собой целое и оставляя его в тени.

То, что сага о конунгах изображает историю в очень большом приближении к отдельному человеку, вообще характерно для средневекового восприятия исторических процессов. Но, нам представляется, саге такое аналитическое ви´дение особенно присуще. Сага возникла в обществе, члены которого практически все лично знали друг друга, и не только живущих, но даже и их предков; индивид никогда не растворялся и не терялся в массе. История поэтому воспринималась как переплетение историй отдельных лиц и их семей. Принцип, который наиболее последовательно проведен в «Книге о заселении Исландии», представляющей собой собрание рассказов о каждом первопоселенце на острове и о его потомках в нескольких поколениях, в измененной и усложненной форме лежит в основе не только саг об исландцах, но и саг о конунгах. Судьба индивида и судьба государства, причем не одного только конунга, но и других людей, фигурирующих в сагах, переплетены до такой степени, какой невозможно достичь, изображая историю широкими мазками. В результате возникает своеобразный парадокс. С одной стороны, как мы видели, время в саге не охватывает всей толщи жизни, с другой — все персонажи саги оказываются вовлеченными в исторические действия.

Конечно, крупно выделяемые в саге фигуры — это в первую очередь государи, вожди, чьи поступки решают ход событий, — таков способ изображения истории в средние века вообще. Таков взгляд на историю и исландского магната Снорри Стурлусона. Переход от саги родовой, посвященной жизни бондов, к саге королевской не только расширяет рамки повествования и усложняет его содержание, но и делает его более «аристократическим»: из сферы жизни простых людей читатель переносится в более высокий план социальной действительности. «Обратная перспектива» саг о конунгах отчасти диктуется социально-политическими взглядами автора.

Но «обратная перспектива» в сагах вызывается и другой причиной. Эпизоды, служащие предметом образной конкретизации, обычно не бывают нейтральными с этической точки зрения. В даваемых «крупным планом» сценах демонстрируются личные качества героя и тем самым обнаруживаются ценности и идеалы общества, которыми он руководствуется, — ведь обычно пристальный интерес автора привлекают критические ситуации, ставящие перед героем вопросы жизни и смерти, веры или чести. В эти моменты раскрывается действие судьбы, и именно в такие моменты слова´ и поступки людей исполнены особого смысла: человек определяет свою позицию перед лицом судьбы. Достойное принятие своего жребия, стойкость в перенесении невзгод и страданий, высокая доблесть, ожидаемая от героя в подобный кризисный час, — все это должно быть показано в саге со всей возможной полнотой.

Историческое действие в саге — результат столкновения людей, руководствующихся коренными этическими идеалами и выполняющих веления своей судьбы, если так можно выразиться, активно ей повинующихся. Задаче максимального выявления смысла этого исторического действия и подчинена вся структура саги.

В частности, широко применяемый в этих целях прием — замедление действия в ключевые моменты истории. Как мы видели, время в саге вообще течет неравномерно. Если оно не заполнено значительным, с точки зрения автора, содержанием, то протекает быстро, и рассказ о подобных периодах краток и суммарен. Напротив, критические эпизоды, даже очень краткие хронологически, даны детально, во всех подробностях.

Такова, например, сцена ожидания врагами Олафа Трюггвасона его флота перед решающей битвой. Они подкарауливают его для того, чтобы внезапно напасть в наиболее невыгодных для него условиях.