На заре

— А я хотел к тебе заглянуть, Логгин Прокофьевич, — придерживая Кристалла, сказал Корягин. — Куда путь держишь?

— На атаманово подворье, — ответил Ропот, поднимая по своей привычке глаза кверху. — Решил сарай посмотреть: может быть, на ремонт школы пригодится..

— Это к Прасолу?

— К нему. Он же с Деникиным убег. Вот.

— А рабочих подыскал?

— Из-за энтого дело не станет.

Ропот вытер рукавом рубашки пот с лица.

— Сегодня вечером потолкуем о школе, — сказал Корягин.

— Добре, Петр Владиславович, — молвил Ропот, забирая повод в руки.

— Примем решение, — добавил председатель и, взяв, в шенкеля коня, поскакал в центр станицы.

* * *

Стемнело. Лаврентий ходил по берегу Кубани и уже давно дожидался сына с рыбалки. Рука его не была забинтована и не лежала на перевязи, как раньше. Он по. возможности старался двигать ею, развивал поврежденные мышцы и сухожилия. Глаза то и дело устремлялись вперед, но, кроме темноты, нигде ничего не было видно.

Из-за леса выплыла огромная луна, засияла на темном небе. Чешуйчатая зыбь реки покрылась серебристыми бликами, и, казалось, вода сама излучала холодный искрившийся свет.

Издали донесся глухой стук весел об уключины. Сквозь синий сумрак Лаврентий увидел на реке лодку с рыболовами.

Вскоре Виктор причалил к берегу. Григорий вскинул свою кошелку с рыбой на спину, поднялся наверх. Левицкие тоже взяли корзину, наполненную доверху шаранами, выбрались на кручу, сели у обрыва.

— Опять у нас дома свара, — пожаловался Лаврентий. — Грызут меня, как ржа железо. А за что? Невричаю. Рана под дужкой опять размылась. Никакой моготы[46] нет.

Виктор молча искоса поглядывал на отца.

— Не понимаю, ничего не понимаю, откуда на мою голову вся эта кутерьма, — вздохнул Лаврентий.

— Сами ж и виноваты! — бросил Виктор.

Лаврентий вытаращил на него глаза.

— В чем же моя вина?

— Не якшайтесь с Бородулей и крестным! — выпалил Виктор. — Они вас до добра не доведут!..

Лаврентий встал.

— Значит, и ты супротив батька? — спросил он обиженно. — За кого ж ты меня считаешь? Без головы я, по-твоему?

— Не любите вы, когда вам правду в глаза говорят, — корил его Виктор. — И маманя, и дедушка не хотят, чтобы вы с ними знались.

— Ну, хватит учить меня, сопляк! — с сердцем прервал его Лаврентий. — Бери корзину!

До самого дома шли молча. Лаврентий страшно обиделся, что сын не поддержал его, не защитил от нападок матери и деда, а стал на их сторону, высказал свое отрицательное отношение к Молчуну и Бородуле. А больше всего волновало то, что в семье не стали почитать его, как почитали раньше, в мирное время. Теперь он как бы отходил на задний план — в доме подчинялись только дедушке, старику Наумычу: слово его было законом для всех. Лаврентий не хотел смириться с этим, и его раздирало болезненное самолюбие, душил гнев…

Виктор тоже был охвачен тревожными мыслями. Ему не хотелось обижать отца, которого любил и ценил с малолетства, но и против деда не шел, тем более, что считал его безукоризненно честным и справедливым, прислушивался к его мнению, даже подражал ему во всем.

В кухне собрались к ужину. Лаврентий сидел за столом злой, ел неохотно, ни на кого не глядел. Дед покашливал, нервно щипал усы, бороду, кряхтел и, наконец, не выдержав, сказал наставительно:

— Ты, Лавруха, как хочешь, а я умный даю тебе совет: не встревай в эту кашу. Мне все видно. Уж я, как говорится, в людях живал, свету видал, топор на ноги обувал, топорищем подпоясывался.

Лаврентий недовольно наморщил лоб, скривил губы.

— Никуда я не встреваю, папаша! Это дело еще такое. Ничего точного нет. Разговоры да и только.

— И все ж лучше держись в стороне от них, — повторил Наумыч.

— Я и так держусь, — буркнул Лаврентий.

Виктор с матерью, поглядывая то на одного, то на-другого, следили за напряженным разговором.

— Знаешь, земля слухом полнится, — продолжал Наумыч. — Там аукнется, а здесь откликнется. Вот дошли сюда вести про бандитов в Царицынской даче, и тут дерьмо зашевелилось. Ты не думай, что Молчун зря приходил к тебе голову морочить. Не водись с ним — потом пожалеешь, беды не оберешься.

Лаврентий досадливо махнул рукой, закрылся в великой хате и, раздевшись, лег в постель. Виктор зажег лампу в спальне и увлекся чтением. Мать убрала посуду со стола, принялась вязать чулок. Наумыч собирался чинить упряжь.

Тоненькая книжка в мягком красном переплете сразу же завладела вниманием Виктора. Он читал, перелистывал ее, подолгу сидел с задумчивыми глазами, затем снова склонялся над отдельными страницами… Мать украдкой поглядывала на него в чуть приоткрытую дверь, и ей казалось, что лицо сына как-то изменилось в эти минуты. Она еще никогда не видела, чтобы он читал так увлеченно. И у нее невольно возникло желание узнать, что же это за книга, над которой так можно убиваться, мучить себя. Наконец, не устояв против соблазна, она подошла к сыну, положила руку на его плечо и ласково спросила:

— Что читаешь, сынок?

Виктор поднял на нее усталые глаза, сказал:

— Ленина, маманя.

— Ленина? — с испугом переспросила она. — Про что же в ней?

— Про бедняков, про жизнь бедняцкую.

— А-а, — протянула мать, потом вошла в великую хату взволнованно шепнула мужу: —Ты не спишь, Лавро?

— Нет, — выпростав руки из-под головы и повернувшись на бок, отозвался Лаврентий в темноте. — А что?

Мать наклонилась над его ухом.

— Витя Ленина читает.

В дверь заглянул Наумыч, обратился к снохе:

— Параско, ты не брала… — потом он сплюнул с досады, махнул рукой: — Они ось лежат на окне, и кисет, и люлька[47]. А я думал…

Лаврентий приподнялся на локоть, переспросил:

— Какого Ленина?

— Да ты что? Не знаешь Ленина? — шепнула Прасковья, направляясь в кухню.

— Погодь, куда ты? — остановил ее Лаврентий. — Это тот, что дал всем буржуям по морде?

— А то какой же! — сказала Прасковья, заглянула в дверь и, увидев, что свекор набивает люльку табаком, вернулась и снова припала к мужу: — Книгу его где-то достал.

— А… так, так, — проговорил Лаврентий. — Значит, и к нам пожаловал этот человек. Не ждали.

— Про бедный народ пишет, — пояснила Прасковья.

Лаврентий сбросил с себя одеяло, хотел было пойти к сыну, но Прасковья удержала его.

— Чего всполошился? — шепнула она. — Завтра все узнаем.

Лаврентий почесал затылок и снова зарылся под одеяло… Мысли его теперь пошли в другом направлении.

«Ленина читает, — пронеслось у него в голове. — И где же он взял его? С кем-то, стало быть, знается». Он снова заложил руки под подушку и начал глядеть в темноту на потолок.

Прасковья, сняла с себя верхнее и легла рядом с мужем.

— Такого с ним еще не было, — сказала она.

— Чего там, — отозвался Лаврентий. — Книгами он давно занимается, набивает себе голову.

— Про что же там еще, в книге той? — Прасковья повернулась к нему лицом. — Интересно бы послухать.

— Как? — Лаврентий остановил на ней вопросительный взгляд. — Говоришь, послухать бы?

— Да, про бедняков.

— Стало быть, и тебе этот человек влез в душу, замурдовал голову?

— Все про него говорят, — вздохнула Прасковья.

— Ну, спи, спи, Паша, — толкнул ее в бок Лаврентий. — Квит[48] речам всяким.

Наступила тишина.

Наумыч сложил в угол починенные хомуты и постромки и тут же улегся на своей кровати, пыхая люлькой и покашливая. Из спальни Виктора полосой в дверь на земляной пол кухни падал свет от лампы. Лаврентий невольно глядел на него и, смыкая отяжелевшие веки, постепенно засыпал…

* * *

Утром, когда он проснулся, около него жены уже не было. Она выгоняла коров в стадо. На толоке с нею повстречалась Молчуниха — супруга Федота Давидовича, — сказала:

— Ну что, Мироновна, теперь ты небось Лавруху приборкаешь[49] как следовает: больше не пустишь блукать[50] по белу свету.

— А он нигде и не блукал, Меланья Аристарховна, — ответила Мироновна несколько натянуто. — Почему вы такого дурного мнения о нем?

— Да я рази что? — Меланья Аристарховна смущенно пожала плечами. — Так просто… Он же то у белых, то у красных скитался как неприкаянный.

Мироновна ничего ей не сказала, вернулась домой.

Наумыч уже чистил конюшню, порался[51] около лошадей. Люлька дымилась у него в зубах. Мироновна подошла к перевернутой бочке у сенец, взяла подойник с парным молоком, направилась в хату.

Лаврентий еще лежал на кровати, но глаза его были открыты, неподвижно глядели на потолок. Виктор читал почти до трех часов ночи и теперь, свернувшись калачиком, спал крепким сном. Мироновна заглянула к нему, принялась цедить молоко… Кошка Дымка, мурлыча, терлась около ее ног. Мироновна налила в черепушку молока, поставила на пол. Дымка с жадностью принялась лакать.

Лаврентий показался в дверях и, застегивая медные пуговицы на гимнастерке, бросил косой взгляд на сына. Виктор лежал уже лицом вверх и снова держал перед глазами книгу в красном переплете… Лаврентий подошел к нему.

— Что это ты спозаранку за книгу взялся?

Виктор сел на кровати, потянулся, ответил:

— Это Ленин, батя. Вам бы надо почитать.

— Не люблю я этим делом заниматься, — сказал Лаврентий.

— Вот и зря! — бросил укоризненно Виктор.

— А что там? — полюбопытствовал Лаврентий.

На пороге остановилась и Мироновна, вытирая фартуком мокрые руки и с любопытством поглядывая на сына. Виктор, не поднимаясь с кровати, начал читать вслух:

— «Советское правительство должно немедленно объявить частную собственность на помещичьи земли отмененную без выкупа и передать эти земли в заведование крестьянских комитетов, впредь до разрешения Учредительного собрания». Слышите, батя?

— Про то мы уже слыхали, — сказал угрюмо Лаврентий.

— «В заведование тех же крестьянских комитетов, — продолжал читать Виктор, — должен быть передан и помещичий инвентарь с тем, чтобы он предоставлялся безусловно в первую голову и бесплатно для пользования беднейших крестьян». Вот как!

— Еще что? — недовольно спросил Лаврентий.

Виктор прочитал страницу, другую… Лаврентий поглядел на него исподлобья и, не дожидаясь, пока он закончит чтение, кивнул жене, и они вышли из хаты.

Виктор оделся, умылся. Остановясь посреди двора, он поискал деда глазами, но нигде его не было видно. Лишь отец и мать на огороде копали молодую картошку, собирали огурцы и помидоры.

А в саду в это время, припадая на протез, шел по аллее к берегу Кубани Наумыч. За ним бежала спущенная на ночь с цепи Жучка, но, увидев Виктора, отстала от деда и вернулась во двор.

Наумыч остановился у крутого берега реки, с сердцем размахнулся и швырнул кисет и люльку с обрыва в бузину.

— Летите, бисови души! — вырвалось у него с хрипотой в голосе. — Зелье проклятое! Задушило вчистую!