Удивлен! Мне кажется, это недостаточно точное слово для характеристики моего состояния.

Женщина в черном ждет ответа. Не вижу, но чувствую пристальный взгляд. Драгоценная ткань довольно прозрачна, и даже в тех местах, где она собирается в складки, просвечивает обнаженный торс весьма совершенных пропорций. Края покрывала у ног обрамляет черная пена тончайших кружев. Лица не видно под черной густой вуалью, но я не сомневаюсь, что оно прекрасно.

— Эффектно… — говорю, принужденный ответить. — Очень эффектно. — И неизвестно к чему добавляю: — Мария Кристина Гонсалес!..

— Ты забыл мое имя? — смеется.

— Нет, представь себе, помню. Бездна Пучина Кальмарес и Тьма… Кажется, так?

— Не совсем, — что-то лукавое слышится в этих словах.

Две лампады источают спокойный фосфорический свет. Одна из них голубая, другая — бледно-лиловая. Это светящиеся глубоководные медузы. Меня искушает желание видеть лицо незнакомки, но свет «лампад» недостаточно ярок, чтобы пройти сквозь вуаль.

— Не совсем! — повторяет она торжественным тоном. — К перечню моих имен ты забыл добавить собственную фамилию.

— Польщен, мадам, но вы меня, признаться, озадачили…

Из-под черного покрывала медленно высвобождаются великолепно изваянные женские руки. Ложатся мне на плечи. Обнимают за шею. Где-то рядом неистово бьют барабаны.

— Свадебные барабаны, — шепчет она. — Понимаешь?.. Ты мой!

Ощущаю трепет прильнувшего гибкого тела. Кружится голова. Кажется, я задыхаюсь!

— Оставьте, мадам! Все это вульгарно и глупо!

Пытаюсь стряхнуть с себя цепкие руки.

— Ты мой! — жарко шепчет в лицо через вуаль. — Мы связаны узами тайного брака. Обними же меня! Крепче, ну! Уйдут суета и тревога, остановится время. Во вселенной нет никого, кроме нас. Ты и я! И с нами полночь твоих желаний…

Прочь, все твои чары напрасны, я все равно не смогу быть с тобою, уйди!..

Объятия жарче, сильнее, шепот все ласковей и неразборчивей.

Полночь ли, полдень, свет или тьма, добрая, слегка ошалевшая фея со мной или красивая ведьма, жив или мертв… Стоит ли думать об этом? Может быть, просто взглянуть ей в лицо и забыть обо всем? Взглянешь — и крышка. Камнем на дно, как другие…

Срываю вуаль. А-а-а!.. Страшная карнавальная маска, мертвые дыры глазниц.

И снова где-то внизу, в глубине, завывающий крик. Отчаянный, дикий и жуткий в своем одиночестве…

Я уже не корчусь в объятиях — мне все равно. И вовсе это не руки, а змеи. Страшная маска — сама по себе, змеи — отдельно. Их много, отвратительно толстых питонов, я в центре клубка. Маска, оскалив светящиеся зубы, плавает рядом. За ней волочится длинный светящийся хвост.

В голове вскипает знакомый стеклянный шум. И вдруг словно пелена падает с глаз: я вижу хрустальный колокол света от прожекторов Манты. Ощущаю встречный ток воды, удушье проходит. Значит, идет декомпрессия, или, попросту говоря, я поднимаюсь. Нет, не я поднимаюсь — меня поднимают. Выше и выше. Со скоростью света. Это, конечно, гипербола, но как выразиться иначе, если голубой карбункул батиметра на глазах становится изумрудно-зеленым? Со скоростью цвета? Пусть так, а вот с головой у меня, должно быть, не все еще в полном порядке, иначе бы я догадался, кто меня тащит. Нет сил шевельнуться.

Змеи, питоны… А раньше были женские руки. Смешно! Можешь смеяться, последний раз в своей жизни, потому что это не змеи, не руки — щупальца это, громадные щупальца в бородавках-присосках, каждая из которых величиной с добрый кулак. А сзади — громадная скользкая туша, оглянись и увидишь. Зачем? Знаю и так: я в лапах гиганта. Жалкий цыпленок в когтях у орла… Адиос амор [2]. Бездна Пучинос и Тьма, — ты умеешь шутить, старая ведьма, умеешь, должен признаться… Ладно, прощаю, мужчины тоже умеют прощать…

Кристалл отливает зеленым сиянием. Потом постепенно желтеет. И вдруг — остановка: не чувствую тока воды. Все внутри холодеет: конец… Вижу затылком раскрывшийся клюв и нацеленный глаз. Примеряется, гад!.. Откусит голову? Или сразу станет терзать на куски? Лучше бы сначала голову; хрум, как орех, и жри…

Сдавленный кольцами щупалец, забываюсь в смертной тоске.

Сверху тихо и мягко опускается тайра. Поравнявшись со мной, подбирает края своей королевской мантии, втягивает тонкие щупальца внутрь полусферы. Королевский книксен… Спасибо, Ваше Величество, но я уже не верю в приметы. Ах, Вы пришли посмотреть, как палач приведет в исполнение приговор Бездны! Тысячу раз благодарен, Ваше присутствие скрасит несчастному страшную казнь… Чего же ты ждешь, многорукая тварь?!

Кракен словно раздумывал. Сплетал и расплетал кольца щупалец, трогал меня то одной «рукой», то другой, будто важно было знать ему: жив человек или мертв. Дотянуться бы мне до квантабера!.. Манта спокойно плавает рядом — ей плевать на хозяина. Что с ней? Почему не стреляет эта мнемотронная дура?

На меня с любопытством глядит безобразная маска. Та самая, которая так меня напугала. То, что мне показалось пустыми глазницами, на самом деле — большие глаза, обведенные светящимися кругами. Это какая-то рыба. Внезапно рядом с любопытной образиной появляется зверь пострашнее: рыба-труба. Не рыба, а плавающий мегафон с большим ярким голубым фонарем. Вот она, эта «фара», которая так меня обманула… Карнавальная маска откусывает хвост непрошеной гостье, величаво приближается к тайре. И гибнет, пораженная щупальцем, точно высоковольтным проводом. А я не хочу! Слышите вы, глупые твари, — я не хочу!!!

Мне удается вырвать руку с ножом из железных объятий. На, получай! Клинок уходит в упругую мякоть толстого щупальца. По рукоять. Кракен, кажется, вздрогнул. Я тоже вздрогнул, ожидая конца… Он медлит с расправой, удивленный, должно быть, неслыханной дерзостью. Что значит, эта колючая игрушка против тонны чудовищных мускулов!

Пьянея от ярости, бью и кромсаю ножом резину кальмарьего мяса. Я знаю, что это конец, до обидного глупый, нелепый, мне страшно и жалко себя, однако выхода нет. А каждый удар лишь способен ускорить реакцию демона смерти, но продолжаю рубить и колоть, без цели, без милосердия и без надежды. И вдруг — о чудо! — кольца разжимают объятия, щупальца оставляют меня и разбегаются в стороны. И вот мы друг перед другом, глаза в глаза. Я — маленькая разъяренная оса, готовая жалить, он — могучий многорукий дух из царства умопомрачительных кошмаров, ни на что другое, лишь на самого себя похожий, и с никому не известными замыслами в темном зверином мозгу. Рожденный сушей, замахнувшись ножом, с ужасом смотрит в черное око рожденного глубиной и видит — как это ни странно — выражение боли, упрека, испуга, и только… Иногда нечаянно подмеченный контраст ошеломляет так, как это бывает в минуту внезапного шока: зеркально чистый, острый блеск стального клинка — и темный, таинственный глаз, в котором однако не видно ни злобы, ни даже ответной угрозы. Беги, ненормальный, ведь это последний твой шанс! Включаю плавник, ловлю замирающим сердцем момент избавления. Бегу со всей доступной мне скоростью, гонимый взглядом подводной химеры…

Одна рука вцепилась в трапецию, другая — срывает квантабер. Над головой — широкие крылья машины, створки кабины открыты, — надежно, как броневая плита. А руки дрожат. Сердце наполняет жестокая буйная радость. И гнев. Э-ей, десятирукая чернильница, теперь ты отведаешь луч!..

Уродливая голова спрута в перекрестке прицела. Щупальца — мощные корни какого-то странного дерева — шевелятся. Были грязно-зеленого цвета, становятся красными. Точно раскаленный металл. В центре — ощеренный клюв. И глаз. Немигающий, темный, живой. Смотрит… Опускаю квантабер. Я не могу в это стрелять…

Раскаленный металл остывает. И опять характерный для кракенов цвет — темно-зеленый. Значит, мой враг успокоился. Враг ли?.. Какого черта, стреляй!

Враг снова в прицеле. И снова краснеет… Постой-ка, дружок, ты, кажется, знаешь, что такое квантабер? А ну-ка; проверим еще…

Ствол вниз — грязно-зеленые корни. Ствол прямо — красный накал. Забавно, как в цирке! Кто-то всерьез занимался с тобой дрессировкой. И я, кажется, догадываюсь кто…

Послушай, образина, где твой укротитель? Жив или мертв?.. Молчишь? Быть может, ты его слопал? Нет, не похоже: с таким же успехом ты слопал бы и меня.

Я повесил квантабер на грудь, вцепился в трапецию и ультразвуком скомандовал Манте плыть на маяк.

ГЛИЭР И БЕНТАРКИ

Темно. Глаза различают только голубовато-призрачный овал акварина да горсть цветных огоньков на пульте бункерной коммутации.

Сняв кислородную маску, устало перешагиваю освещенную снизу закраину люка и ощупью направляюсь в глубь салона. Будто в лес ночной. Неожиданно спотыкаюсь о какое-то препятствие и, не удержав равновесия, падаю в темноту. Искросыпительный удар виском — об угол стола. Поминая чертову родню по шестое колено включительно, изучаю пальцами место ушиба. Потом ощупываю препятствие. Ноги!.. Безвольно вытянутые неподвижные ноги… Все внутри напрягается от предчувствия страшной беды.

Бросаюсь к пульту. Рубильник — рывком на себя до отказа. Вспыхнувший свет мгновенно возвращает утраченное было чувство реальности.

Болл лежит на полу, запрокинув голову в проем между ножками перевернутого кресла. Губы сомкнуты, на горле выпирает кадык. Разрываю свитер, чтобы выслушать сердце. Болл приподнимает голову и мычит что-то нечленораздельное. В нос ударяет тошнотворный ненавистный мне запах. Так, коллега тяжело, что называется, мертвецки пьян…

Я порылся в аптечке, зарядил пневмошприц и, с трудом преодолевая отвращение и бешенство, перевернул Болла спиной вверх. Вот уж никогда не думал, что здесь пригодится лекарство, нейтрализующее алкоголь! Быстро же мы обрастаем шерстью, господа…

Покончив с инъекциями, направляюсь в каюту Болла. Ударом ноги распахиваю дверь. Дверца шкафа открыта. На полке поблескивают три бутылки спиртного. В целлофановом кульке мелко наколотый сахар.

Бутылку за горлышко. Взмах… Осколки, груда осколков, лужа и этот проклятый запах.

Осколки последней бутылки сыплются на пол и, отзвенев свою стеклянную жалобу, замирают у ног, влажно поблескивая. Все… Владелец бара проснется начисто разоренным.

Вспышка гнева, совершенно меня обессилив, угасла.

Подхожу к столу и беру в руки то, что сначала показалось мне зеркалом. Это портрет. Превосходный фотопортрет молодой женщины, выполненный в технике гайки: темное, очевидно, загорелое лицо обрамлено волнами светлых, почти невидимых на снимке волос. Глаза глубокие, строгие.

Выходит, Болл не один…

Болл спал. Голая грудь мерно вздымалась. Я снял сиденье с кресла, положил под голову спящему. Не для него — плевать я на него хотел. Для той, которая на снимке.

У себя в каюте я запер дверь на внутренний замок. Постоял перед Царевной-Лебедем. Глаза большие, глубокие, и нет в них строгости. Скорее — печаль и детское любопытство. Я взял со стола нож, оставленный Пашичем, хотел обрезать провода переговорного устройства. Но не обрезал — вспомнил Дюмона.

Уснуть легче всего, если стараться некоторое время лежать неподвижно. Лежу, стараюсь. На столе — таблетки снотворного. Нельзя… Нужно уметь засыпать, естественным образом. Даже в этой наглухо закупоренной консервной банке, называемой бункером. Консервированная тишина…

Мысленно пронзив потолок и толщу воды, я блаженно зажмурился. Потому что в безоблачной вышине, над безмятежно-голубой поверхностью океана, жарко горело полуденное солнце… С тех пор как люди познали трехмерность планеты, проникли в недра ее и глубины, поверхность стала для них чем-то вроде Эдема. Там, наверху, всегда обязательно день, свежий ветер и солнце. Это просто необходимо, чтоб всегда обязательно солнце.

Внезапно, под действием какого-то внутреннего импульса, я широко открыл глаза и воззрился на холодно сияющий диск настольной лампы. Вот твое солнце, приятель. А на поверхности сейчас, наверное, ночь, завывающий ветер, шторм… Повернул голову и взглянул на часы. Да, ровно двадцать четыре. Полночь. Полночь твоих желаний… Хм, надо же было придумать! Какой механизм сработал в мозгу, порождая этот немыслимый образ?! Из каких глубин подсознания вышла в область сознания невероятная фантасмагория чувственных ощущений, казалось бы совершенно не связанных ни с горечью невосполнимой потери, ни с надеждой унять душевную боль.

И завертелась чудовищная карусель зеркал, отражающих куски Сегодняшних событий. Напряглись усталые мышцы, лоб покрылся холодной испариной, участились дыхание, пульс. Мозг раскручивал карусель на повышенных оборотах. Словно мотор, в обмотки которого подано больше, чем надо, энергии. На таких оборотах запросто могут выйти из строя подшипники. Быть может, именно так и спятил Дюмон?..

Я сжал руками виски, громадным усилием воли заставил себя успокоиться. Видишь, все хорошо — удалось. Теперь попробуй уснуть. Ты должен уснуть, обязан. Не прибегая к снотворному.

И вдруг я понял, что эти мучения надолго. До тех пор, пока не домыслишь. Чего-то я не домыслил, не уловил, в водовороте недавних событий проглядел что-то важное… Важное ли? Появилась надежда: если решить, что неважное — сразу уснешь. Только прямо и честно. Прямо и честно… Кретин!

Важно все: города светляков, стеклянный «реквием», Бездна, дрессированный кракен, пьяный Болл, фотопортрет, Царевна-Лебедь — множество мозаичных кусков одной грандиозной картины, которую я напрасно стараюсь втиснуть в какую-то рамку. Каждый кусок имеет свой звук, цвет, протяженность и запах. И если все обобщить, получается что-то большое, без рамок. И центр всего этого — я. А центр меня самого — мои неуемные мысли. Беспокойный пульс бытия… Я и не знал, что понятие мысль имеет массу синонимов.

Машина времени — очевидно, один из этих синонимов. Можно думать о прошлом, жить настоящим, грезить о будущем, можно порознь, а можно вместе, одновременно. Этим мозг человека отличен от мозга животного. Мозговая работа животных однозначна по времени — куцый мир, картина в рамках конкретной реальности данных мгновений. Человеку просторней: он живет тем, что было, что есть и что будет. Жить с этим порознь легко, но сразу в трех временах — дьявольски трудно. Я живу по крайней мере сразу в двух: в настоящем и прошлом. Увязать настоящее с прошлым, осмыслить результаты этой увязки — значит проведать о будущем.

Я побывал на «голубом этаже», слышал «реквием бездны», был на грани потери рассудка. Это прошлое. Однако я жив — настоящее. Своим спасением обязан кальмару — резюме, так сказать. Итак, в будущее проектируется кракен… Ну что ж, возьмем это за основу вполне вероятных прозрений.

Кракен мог меня растерзать. Не растерзал. Не причинил мне ни малейшего вреда, хотя свободно мог свернуть мне голову одним движением щупальца. Случайность? Допустим. Теперь другое: кракен знает, что такое ружье. Расскажи я об этом кому-нибудь из подводников, меня засмеют. Болл просто лопнет от хохота. Но факты неумолимы: кто-то очень прилежно занимался дрессировкой глубоководного примата. Видимо, Пашич… Да, но с какой стати? Хобби морского геолога? Научный эксперимент? Или озорное желание мистифицировать своего напарника? Если это мистификация, то она ему, надо признаться, удалась… «Скажите, Свен, Пашич способен на это? Ведь вы его хорошо знаете». — «Нет, не способен. Пашич был достаточно серьезным человеком, мистер Соболев». Н-да…

Помнится, я где-то читал, что какой-то чудак радист учил шимпанзе стучать на ключе. Обезьяна умела выстукивать целые фразы. Где гарантия, что Пашич не мог обучить тому же кальмара? Только фразы наоборот, шиворот-навыворот. Так оригинальнее. Для людей, разумеется. А для кальмара порядок знаков не имел никакого значения — лишь бы запомнил последовательность продолжительных и коротких нажатий… Изобретателен, черт!

Теперь проще простого объяснить круглую тень в акварине. С вырезом посередине. Вероятно, я видел одно из щупалец кракена, свернутое в кольцо. Да, размеры вполне соответствуют. О, бездна! Неужели я обо всем догадался? Слишком легко и просто, чтобы это могло быть правдой…

«В конце концов любая загадка объясняется просто». Очевидно, вы правы, мистер Болл. Я никогда не верил в простоту объяснений, грешен… Даже сейчас сомневаюсь.

Но тем не менее гипотеза, которая все хорошо объясняет, автоматически возводится в ранг стопроцентной теории. Теория всемогуща, как бог, — универсальный ключ к множеству секретных замков. Старина Саваоф тоже чем-то вроде теории, — универсальным ключом, — в оные времена завидно просто объяснялась даже вселенная. Мне предстоит объяснить куда более прозаические вещи. Например: почему не стреляла Манта?

Само собой разумеется, Пашич должен был как-то защитить от машины кальмара, с которым ему удалось подружиться. Дрессировкой здесь не поможешь, вопрос мог быть решен только техническим способом. «Органы чувств» машины хорошо мне знакомы. Во-первых, магнитный экстраполятор… Не в счет: кальмару пришлось бы таскать на себе электромагнит. Так же мало пригодны химический анализатор воды и устройство координации. Другое дело ультразвуковой приемник. Если «снабдить» кальмара миниатюрным передатчиком ультравысоких звуковых частот… В принципе это возможно, хотя и не просто. Погоди-ка, забыл радиометр… Ах, вот оно что!

Никуда не денешься, мистер Болл и мистер Соболев работают и думают все-таки сообща. Первым нащупал истину Болл — благодаря ему я узнал, что из атомного бункера кто-то извлек небольшое количество радиоактивного изотопа тория. И теперь я, кажется, догадался зачем… Мне следовало раньше посоветовать Боллу проанализировать с помощью Мурены программу активной обороны всех без исключения Мант, поискать изменения в этой программе. Я уверен, изменения были. Тогда, на карнизе центрального бункера, я стал свидетелем незавершенной атаки: локатор машины сразу «почувствовал» спрута, Манта пошла на сближение… и вдруг осечка, стрелять почему-то нельзя. Тогда я подумал, что Манта не трогает тех, кто уклоняется от поединка. И не подумал, что Манта — машина, в программе действий которой нет ничего от наших человеческих эмоций.

Стрелять было нельзя, потому что стрелять в помеченного радиацией спрута запрещала программа.

Когда я был схвачен кальмаром, стрелять тоже было нельзя. Значит, кальмар тот же самый — других Манта безжалостно уничтожала. Завтра надо взять радиометр и проверить эту догадку. Сегодня я просто не в состоянии заставить себя выйти в воду — я страшно устал. И не только физически.

…Мы с Мантой плыли в сторону маяка. Кальмар не желал отставать. Провожал нас до самой площадки. Он с чрезвычайной легкостью двигался в воде хвостом вперед. Словно ракета в безвоздушном пространстве. Или метла знаменитой бабы-яги. Я специально несколько раз менял направление, чтоб увидеть, как спрут поворачивает. Он выполнял повороты очень эффектно, отклоняя пучок щупалец в нужную сторону. Иногда он подплывал к нам подозрительно близко. Я готов был в любую секунду стрелять. Но кальмар не давал к этому повода. Во мне все более крепла уверенность: спрут знаком с человеком…

Если Пашич действительно мертв, мне неизбежно придется признать за кальмаром способность к художеству. Человекообразную обезьяну нетрудно заставить работать на каком-нибудь агрегате с несложным ручным управлением, но я никогда не читал и не слышал, чтобы низший примат был способен освоить хотя бы примитивную технику рисунка (не говоря уже о письме!). Правда, самые деятельные из них с удовольствием берутся малевать, но дальше абстрактных полос и пятен «творческие» возможности дерзающих не простираются. Быть может морские приматы, наоборот, феноменально талантливы? Как бы там ни было, загадочная надпись, внезапно возникшая на ржавом понтоне, заставляет думать, что натуралистам, вероятно, придется пересмотреть многие свои концепции относительно скрытых возможностей головного мозга гигантских цефалоподов.

Примерно такая же ситуация сложилась в недавнем прошлом, когда после тысячелетнего знакомства человека с дельфином вдруг выяснилось, что мы имеем дело с существом, способным сознательно имитировать голоса людей. Ученые были шокированы. «Кто ты, дельфос?» — вопрошали они и с непривычным для ученого мира смятением чувств величали дельфина «коллегой по совместным исследованиям». Загадка «морского сфинкса» взволновала умы. Армия исследователей тайн семейства дельфиновых стремительно пополнялась талантливыми и — что греха таить — бездарными экспериментаторами. Дельфин прошел по конвейеру человеческих рук. Они были разными, эти руки. Добрые, ласковые руки друзей; любопытные, умные руки ученых; грязные, жадные руки дельцов и преступные руки военных… Ну, и что ты теперь о нас думаешь, дельфос? Вероятно, что-нибудь не очень скверное. Мы ведь в конечном итоге сумели хорошенько дать по рукам представителям зла.

Что будешь думать о нас ты, гигант-архитевтис?.. Еще неизвестно. Мне стыдно оттого, что еще неизвестно. Люди пришли в океан под защитой стреляющих Мант и квантаберов. И надолго. Может быть, насовсем. Что сулят океанским глубинам пришельцы — мир или?.. Вот это «или» пугает. Проклятое «или» — отзвук трагедий всех континентов. Кроме Антарктиды, пожалуй. Пингвинов не тронули, им повезло — большое спасибо нам, человекам. Меньше везло бизонам, сайгакам, бескрылым птицам моа. Повезет ли гигантским кальмарам — неясно. Люди, будьте к ним милосердны!..

Побежденный усталостью, я, наконец, задремал.

Мне казалось, я совершенно не спал. Просто минутное забытье. Однако, очнувшись, я почувствовал какое-то странное облегчение. Взглянул на часы и не поверил глазам. Мое «забытье» длилось четыре часа! С хвостиком. Значит, все-таки, спал…

Мышцы все еще усталого тела протестуют против любого движения. Мозг обладает меньшей инерцией. Ему бывает достаточно доли секунды, чтобы слуховой и зрительный центры вновь обрели состояние высшей готовности.

Широко открытые глаза не уловили никаких изменений в окружающей обстановке. Кроме нового положения стрелок часов. Но уши отметили едва уловимое дополнение к той тишине, которая стала привычной в каюте, почти осязаемой. Что-то далекое, приятно знакомое и совершенно чуждое сиюминутному отрезку реальности… Память услужливо подсказала: это Глиэр.

Тишина — загадочная субстанция. Иногда она проделывает с человеком странные вещи. То кажется непомерно растянутой, необъятной, то спрессованной, сжатой до размеров бункерного пространства. Тишина способна обманывать. Вот и сейчас она притворилась концертом Глиэра для голоса с оркестром… Я жадно вслушиваюсь в переливы мелодии, хотя понимаю, что это обман, слуховая иллюзия.

Сама по себе иллюзия для меня значения не имела: в сурдокамерах, я знал это, вполне здоровым людям не раз доводилось «видеть» несуществующие предметы, «слышать» воображаемую музыку — специфические реакции человека на условия с ограниченным количеством внешних раздражителей. Один космонавт, например, во время испытания тишиной, совершенно отчетливо «видел» гремучую змею, но, к счастью, понимал, что это нереально. Моя иллюзия, вероятно, вызван-а едва уловимым на слух пением вентиляционной установки в соседней каюте: я с необыкновенной отчетливостью улавливал каждую музыкальную фразу. Сон наяву. Хорошо, что мне «приснился» Глиэр…

Люблю Глиэра. Он — один из немногих, кто умел создавать драгоценные сплавы чувства и музыки. И Чайковского тоже люблю, но по-другому. Чайковский слишком велик и необъятен, как необъятна Россия. Лиричен, да, но в широком смысле этого слова. Глиэр более «узок». В том понимании, которое определяет желание побыть одному. Или, сказать откровенно, вдвоем…

Это было давно… Впрочем, нет, совсем недавно — всего лишь два года назад. Тем, что мне довелось участвовать в работе Международного конгресса океанологов в Ленинграде, я был обязан успехам нашей комплексной Тихоокеанской экспедиции. Новые методы гидрофизических исследований… Доклад поручили сделать мне.

Из окна, моего номера виднелся кусочек площади Космонавтов. Красивая площадь — великолепный монумент, зелень, фонтаны… Сегодня вторая половина дня свободна от заседаний, и я ломал голову над вопросом, как распределить свое время между тремя ответными визитами шведам, канадцам и англичанам. Кроме того, мне необходимо было встретиться с руководителем нашей гидрофизической секции Зенковским. Конец моим колебаниям положил Ваня Матвеев — ихтиолог, большой эрудит в вопросах прикладной гастрономии, весельчак и очень беспокойный сосед по номеру. Едва переступив порог, он скороговоркой сообщил, что минуту назад говорил по телефону с Зенковским.

— Он хочет тебя видеть немедленно. Предстоит какое-то там обсуждение. Старик настолько любезен, что послал за тобой…

— Дилижанс?

— Странно, но ты угадал. «Меркурий», желтенький такой. Через пять минут у подъезда.

Матвеев злорадно ухмыльнулся.

Я поправил галстук и сунул руку в рукав пиджака. Хотя бы и мотоцикл — какая собственно разница? В конце концов я не страдаю чрезмерной щепетильностью в выборе транспорта.

— Меня приглашают в институт бионетики, — тараторил Матвеев. — Хотел отказаться, но уж очень просили приехать. Как ты думаешь, зачем?

— Полагаю, очередная консультация о способах приготовления севрюги.

— Нет, кроме шуток? Администратор говорит, что звонили несколько раз. Последний звонок застал меня в вестибюле, голос женский и довольно приятный…

— Севрюга, брат, это вещь! Особенно заливная. Пока!

Я вышел из гостиницы и направился к автостоянке. Поискал глазами «Меркурий». Он уже здесь. Желтенький, с коляской. Коляска в царапинах, вмятина на боку. Хорошо еще, что цело ветровое стекло.

Водитель — насколько позволяла видеть его великолепная экипировка — молодой симпатичный парнишка. Сапоги, кожаный костюм на молниях, перчатки с крагами. И, разумеется, жесткий спортивный шлем, защитные очки в пол-лица. Затрещал мотор. Юнец сделал приветственный жест, указал на коляску и прощебетал что-то, упомянув Матвеева.

— Да, да, мне передали, — крикнул я и сунул ноги в коляску.

Тесновато… Но ехать, видимо, недалеко. Я покровительственно шлепнул парнишку по кожаной спине:

— Пошел!

Мотоцикл рванулся с места. Скоро я убедился, что за рулем действительно первоклассный водитель. Мы пронеслись мимо новостроек северного района и вылетели на автостраду. Легкое недоумение. Старик Зенковский явно решил соригинальничать. Автострада уводила нас все дальше и дальше за город. Мелькали дорожные указатели с перечнем ближайших дачных поселков. Ладно, погода теплая, пропитаюсь озоном, а к шведам можно и завтра.

Столбик с отметкой «60 километров» заставил меня насторожиться. Куда же мы все-таки едем? Неужели в Приморск? Я довольно бесцеремонно толкнул водителя в бок и знаками попросил остановиться. Водитель отрицательно покачал головой и показал на солнце. Ага, времени маловато, спешит… Если и вправду нужно в Приморск, то зачем мотоцикл? На монорельсе я прикатил бы гораздо быстрее.

Наконец, мы свернули направо и, разбрызгивая лужи, покатили по проселочной дороге. Совершенно пустынное место. Неужели Матвеев меня разыграл?.. Сегодня утром я нашел в столе кем-то забытый тюбик губной помады и употребил его на то, чтобы выкрасить диски матвеевской электробритвы «Массаж». Краска оказалась на редкость стойкой, ихтиолог долго не мог отмыть физиономию, и мы едва не опоздали к началу заседания… Нет-нет, он не стал бы мстить так жестоко, здесь явно замешан Зенковский.

Я тронул водителя за плечо и, рискуя повредить голосовые связки, осведомился, правильно ли мы едем. Юнец неопределенно махнул рукой. Это могло означать все, что угодно: скоро приедем, отстань от меня, сиди и не рыпайся…