Синан и Танечка

Зато сделать необходимые рисунки к лабораторной Таня успевала и за себя, и за нее.

Впрочем, вскоре Ирка к учебе охладела – у нее появился кавалер. Жженый – так его с придыханием называла Ирка – оказался совсем не похож на героя первой романтической влюбленности. Низкорослый, с объемистым пузцом и складками на бритом затылке, он носил на шее толстую золотую цепь и заезжал за Иркой на вишневой «девятке» из окон которой орала музыка.

– Поехали с нами, покатаемся, – зазывала Таню Ирка. – С ребятами познакомишься, может, склеишь кого. А что? Ты девчонка что надо, ножки длинные, жопа вишенкой. Только рожу такую кислую не строй, улыбайся!

– Не, спасибо. Мне еще к зачету готовиться, – отнекивалась Таня.

Признаться честно, Жженого и его дружков она побаивалась. И по их виду, и по рассказам Ирки выходило, что все они успели отсидеть в тюрьме, да и сейчас занимались чем-то не совсем законным.

– Что, не нравится тебе мой мужик? – догадывалась ушлая Ирка. – Хлебальником не вышел? Ну и дура! Так и будешь всю жизнь штопаные колготки носить. Танька, нам восемнадцать не всегда будет, надо пользоваться, пока время есть.

Наверное, Ирка была права. Она ведь знала жизнь лучше Тани. И все же Таня продолжала отказываться от приглашений. Может, потому что Жженый был слишком уж неприятным типом. А может, все дело было в Сергее Викторовиче, преподавателе по фармакологии.

Сергею Викторовичу было под сорок, и на роль романтического возлюбленного он тоже не очень годился. Но с Жженым в нем не было ничего общего. Он никогда не повышал голос, не хохотал над собственными шутками, не матерился. Высокий, чуть сутулый, в темно-синем пуловере, из выреза которого виднелся ворот рубашки. С ранней сединой на висках и умными усталыми глазами за толстыми стёклами очков. А еще он умел так красиво, так умно говорить, что Таня заслушивалась.

Как-то раз после лекции, когда почти все уже разбежались, Таня замешкалась, собирая вещи. И Сергей Викторович окликнул ее из-за кафедры:

– Танюша, будьте добры, подойдите, пожалуйста. Мне не совсем понятно кое-что в вашей работе.

Таня подошла и терпеливо ждала, пока он копался в набитом бумагами портфеле, а потом вдруг взглянул на нее так открыто, по-мальчишески смущенно, и признался:

– Танечка, простите, бога ради, я ее, кажется, потерял. Вы только не сердитесь, я ужасно рассеянный.

И Таня не могла не улыбнуться в ответ на его улыбку. В душе вдруг потеплело и откуда-то родилось слово «милый». Милый, рассеянный, смущенный. Сережа… Как отец…

– Мне так неловко, – продолжал Сергей Викторович. – Вы не сомневайтесь, я, конечно, поставлю вам пятерку, ведь это моя вина. Но мне бы хотелось как-то загладить… Вы сейчас не заняты?

Вот так они оказались в небольшом кафе в нескольких кварталах от училища. За высоким, в мутных разводах, окном падали крупные хлопья снега, опускаясь на торчащую посреди опустевшей к поздней осени клумбы металлическую скульптуру, изображающую припавших друг к другу тонконогих журавлей. За барной стойкой дремала, подперев щеку кулаком, румяная буфетчица. Из динамиков распевала модная группа «Ласковый май».

Таня медленно цедила через соломинку молочный коктейль и думала о том, что она впервые в кафе. Да не одна и не с подружкой, а с мужчиной. Со взрослым, умным и знающим жизнь мужчиной, который прихлебывает черный кофе – без молока, без сахара, надо же! И как только он пьет такую горечь и не морщится? И говорит умное и непонятное.

– Не подумай, что меня всегда интересовала только медицина. Я вообще считаю, что лечить человеческие тела бесполезно, если не врачевать одновременно их души. Только искусство, поэзия, культура могут привести человека к гармонии. Я не согласен с древними, считаю, что здоровый дух первичен – тогда и тело будет здоровым. А вы, Танечка, любите стихи?

– Да… Наверное… – неуверенно отвечала Таня, судорожно вспоминая, что им в детском доме задавали учить наизусть к праздничным концертам.

– Вот послушайте. «Мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей…» Это Мандельштам.

У Тани кружилась голова, и в груди становилось тесно – будто хотелось расплакаться и рассмеяться одновременно.

Сергей Викторович проводил ее до общежития, уже на подходе забежал в магазин и вернулся, сжимая за горлышко бутылку вина.

– Так приятно с вами беседовать. Не хочется расставаться, я зайду ненадолго? Танечка, вы любите грузинское?

И Таня снова ответила:

– Да… Наверное…

Не признаваться же было, что она еще ни разу не пробовала вина. Ребята в детском доме, бывало, протаскивали что-то и пили тайком от воспитателей. Тане тоже предлагали, но ее воротило от этого запаха – слишком он напоминал о последних встречах с мамой, о том, что ее погубило.

Но сейчас все было иначе. Даже грозная комендантша на входе в общагу их пропустила. Таня метнулась в общую кухню, утащила два стакана – один граненый, другой – тонкостенный, с нарисованными по краю вишенками. Стаканы были чужими, но она решила, что потом как-нибудь вернет их потихоньку.

Вино оказалось терпким на вкус. Сергей Викторович рассказывал что-то про букет, про разные сорта винограда. Таня же прислушивалась к тому, что происходило с ней. Как по всему телу разлилось тепло, а потом оно вдруг стало легким, почти невесомым. И захотелось вскочить, закружиться по комнате, пуститься в пляс, расхохотаться неизвестно чему.

Она и вскочила. Но сделать ничего не успела, потому что Сергей Викторович тоже поднялся на ноги, шагнул к ней, обнял. Руки у него были крепкие и горячие. И от их прикосновений Тане становилось так спокойно, будто кто-то большой и сильный брал ее под свою защиту, обещал, что отныне она никогда больше не будет одна.

– Танечка, ты чудо! Я с ума схожу от тебя, – шептал Сергей Викторович, жадно целуя ее виски, щеки, губы, шею.

А потом он подхватил ее на руки и опустил на скрипучую общежитскую койку. Но Тане и этот визг разболтанных пружин показался небесной музыкой.

С того вечера у Тани началась какая-то совсем другая жизнь. Никогда еще она не испытывала столько затаенной радости, надежды, нетерпеливого ожидания. Как сладко было смотреть на Сергея Викторовича (Сережу, как про себя теперь называла его она) во время занятий и понимать, что никто из студентов не догадывается, что их связывает. Как волнующе было поскорее бежать с учебы, торопиться в магазин – купить что-нибудь, чтобы было, чем накормить Сережу, когда он вечером к ней заглянет. Раньше Таня умела готовить только винегрет и борщ – то, чему научили на уроках домоводства. Но теперь одолжила у соседки по общежитию кулинарную книгу и пыталась следовать рецептам. Один раз сумела даже испечь вожделенный яблочный пирог. Он подгорел, конечно, и получился чёрствый, как подошва. Но зато наполнил комнату тем самым запахом.

Стипендия у Тани была небольшая. И все-таки она стала вдруг останавливаться у витрин хозяйственных магазинов, засматриваться на симпатичные тарелки, вазочки, горшочки. Даже купила однажды маленький фарфоровый кувшинчик для компота. Все представляла себе, как однажды, когда они с Сережей поженятся, она будет обставлять их новый общий дом. Как Сережа будет возвращаться с работы, а она станет встречать его в отглаженном фартуке у накрытого стола. И дети… Конечно, у них будут дети. Хорошо бы трое. Интересно, Сережа хочет детей?

– Ты его паспорт видела? – как-то спросила у нее прямолинейная Ирка.

– Нет, – пожала плечами Таня. – А зачем?

– А затем, что твой прекрасный профессор может быть женат. Это тебе в голову не приходило? – хмыкнула Ирка.

– Не говори ерунды, – отмахнулась Таня.

Ирка, разумеется, ничего не понимала и судила по своему приблатненному окружению. А Сергей Викторович, который читал Тане стихи, говорил, что глаза у нее как вода в лесном ручье, и никогда не повышал голоса, был не таким.

Катастрофа разразилась после зимних каникул. В конце февраля Таня зашла за чем-то в деканат. Сидевшая там злобная тетка Екатерина Владимировна глянула на нее и гаркнула на все помещение:

– Соловьева, ты что, с ума сошла?

– А что такое? – удивилась Таня.

– Ты себя в зеркале видела? Ты же беременная!

У Тани похолодело внутри. Она, конечно, замечала, что немного поправилась, но думала, это от пирожных, что всегда приносил ей Сережа. Как студентка медучилища она, конечно, знала признаки беременности. Но цикл у нее всегда был нерегулярный, и Тане не приходило в голову сопоставить длительную задержку и округлившуюся талию. Сережа ей тоже ничего не говорил. Правда, в последнее время они почти совсем не виделись. Вот уже месяца полтора, как он все время был чем-то занят и постоянно откладывал их следующую встречу.

Беременна… Когда первый шок прошел, Таня вдруг поняла, что рада этой новости. Она ведь все равно хотела, чтобы у них с Сережей было много детей. Так почему не сейчас? Конечно, это слишком рано, она еще не успела получить специальность. Но это ничего, времени впереди много. Главное, чтобы ребеночек был здоров.

Теперь нужно найти Сережу и рассказать ему. Вот он обрадуется.

Однако встретить Сергея Викторовича в коридорах училища за весь день Тане так и не удалось. Он как сквозь землю провалился. Таня нарочно слонялась под дверью кафедры и в коридоре возле столовой. Но Сережа так и не появился. Зато к вечеру в училище явилась высокая женщина с ярко-рыжими пышными волосами и губами, вымазанными красной помадой, и объявила, что она Сережина жена.

Скандал разразился невообразимый, гремел весь деканат. Рыжая топала ногами и орала:

– Что у вас тут за рассадник безнравственности? Малолетних шлюх воспитываете? Я привлеку внимание общественности, я буду жаловаться в горком!

Но Екатерину Владимировну тоже не так просто было пронять.

– Да жалуйтесь на здоровье, сейчас не те времена, – огрызалась она. – Мы, что ли, виноваты, что ваш драгоценный хрен в штанах удержать не может? Уже не в первый раз, между прочим.

Таня ни жива ни мертва стояла под дверью. Это был какой-то дурной сон, дикий ночной кошмар. Сережа не мог быть женат – уж точно не на этой вульгарной бабе. Он такой тонкий, такой умный и нежный. Как у него глаза влажнели, когда он читал ей стихи. И пальцы подрагивали. Она за всю свою жизнь не встречала таких мужчин. Не может же быть, чтобы он ей лгал…

– Соловьева, а ну-ка зайди! – наконец позвала ее Екатерина Владимировна.

Оказалось, что в деканате собралось все начальство. И директор училища, и его зам, и профессора. Некоторых Таня видела до сих пор только на вступительных экзаменах. Все они смотрели на нее – кто с любопытством, кто с высокомерием. Некоторые – как Тане показалось – с сочувствием. Кто-то в задних рядах протянул одобрительно:

– Симпатичная…

И рыжая тут же взвилась:

– Вот она – аморальная обстановка, которую вы тут развели при полном попустительстве со стороны директора.

– Я попросил бы полегче, – встрял директор, лысый низкорослый дядька, на высоком расчерченном морщинами лбу которого непонятно как держались очки в толстой оправе. Таню они прямо гипнотизировали. Казалось, вот еще секунда – и сорвутся, рухнут на нос. – Екатерина Владимировна права, времена сейчас изменились. Партия больше за моральным обликом не следит, и мы не обязаны…

Рыжая уже раскрыла обведенный алой помадой рот, но директор поспешил закончить:

– И все же, принимая во внимание здоровую обстановку в коллективе… И традиции, которых с давних пор придерживается наше училище…

Он двинул белесыми бровями, и очки поехали вниз, опасно завибрировали – но удержались. Таня так засмотрелась на них, что и не поняла, откуда вдруг прозвучало слово «отчислить».

– Жаль, Соловьева, очень жаль. Вы производили впечатление дельной студентки. Но к сожалению… – поддержал преподаватель по лечебному делу. – Я согласен, придется отчислить.

Через десять минут Таня вылетела в коридор с испуганными, полными слез глазами. Вся ее жизнь рухнула в одночасье. Она не представляла, что делать дальше. Из училища выгнали, Сережа женат, она беременна… Этого просто не могло быть.

На улице завывала метель, и Таня, поплотнее запахнув куцую курточку, побрела в общежитие. От бегущих слез стыли щеки на ледяном ветру.

Сергея Викторовича она увидела только еще один раз. Таня тогда временно работала в овощном магазине. Ирка ее устроила туда после отчисления, чтобы были хоть какие-то деньги. Ну и декретные тоже после. Сергей появился в магазине как-то субботним утром, в руках у него была авоська, глаза смотрели из-под очков сонно и хмуро. На Таню он даже не взглянул, наверное, не ожидал ее тут увидеть, буркнул себе под нос:

– Два кило картошки, пожалуйста.

Таня же смотрела на него как завороженная. Сглотнув комок в горле, произнесла хрипло:

– Сережа…

Тот поднял глаза и вдруг разом спал с лица, уставился на нее, как на призрака, даже попятился. Наверное, Таня с торчащим вперед круглым животом, в синем магазинном халате и с выпачканными землей пальцами не очень походила на ту хрупкую наивную девочку с глазами цвета лесного ручья, которой он так любил читать стихи.

– Танечка…. – забормотал он. – Танечка, видишь, как вышло? Ты прости меня…

Забыв про картошку, он направился к двери. А на Таню вдруг словно нашло что-то. Обычно робкая, тихая, она поняла, что не может вот так дать ему уйти. Вышла из-за прилавка и под недовольное ворчание покупателей ринулась за Сережей, нагнала его во дворе.

Весна уже распустилась вовсю. У магазина пенились кусты сирени, и весь воздух был пропитан ее кружащим голову нежным запахом.

– Сережа, как же так? – выкрикнула Таня в спину Сергею.

Он обернулся не сразу, как будто ссутулился от ее голоса, загнанно посмотрел через плечо.

– Как же так можно, Сережа?

Он смотрел в землю. Изредка поднимал на нее глаза и тут же щурился, отводил. Может быть, солнце слепило…

– Танюша, я слабый человек… Я не смог. У меня дети, понимаешь, я должен о них думать.

– У тебя еще и дети… – прошептала Таня.

– Понимаешь, вся эта жизнь, рутина… Она меня душит. Так хочется иногда забыться, поверить, что молодость еще не прошла, что все не кончено, что что-то есть впереди… Ты была моей несбывшейся мечтой, Танечка.

– Опять поэзия? – с горечью усмехнулась она.

– Нет, это я сам… Я… Прости меня, Таня, ради бога.

Он развернулся и побрел прочь. Из кармана ветровки торчала свернутая авоська.

– Да пошел ты!.. Пошел ты!.. – беспомощно выкрикнула ему вслед Таня, тщетно стараясь вспомнить самые страшные ругательства, которыми козыряли мальчишки в детском доме.

Она обхватила себя руками за плечи, опустилась на валявшийся перед входом в магазин деревянный ящик и заплакала. Не от страха за будущее, не от одиночества и обиды. А от боли из-за того, каким жалким, лживым ничтожеством оказался человек, казавшийся ей благородным идеалом.

В июле у Тани родилась дочка. Когда санитарка в роддоме впервые положила ей на руки тугой сверток застиранных пеленок, Таня с изумлением и невольным страхом стала вглядываться в крошечное сморщенное личико. Подумалось почему-то: вдруг девочка окажется похожей на отца, и ей тяжело будет видеть в ребенке Сережины черты. Но маленькая Ася – именно так она решила назвать дочь – взглянула на нее ее собственными, серо-голубыми внимательными глазами, сдвинула белые бровки и зашлась сердитым требовательным криком. Внешностью она явно пошла в мать, а вот характер имела куда более боевой и сильный. Впрочем, Таня иногда задумывалась о том, какой бы выросла она сама, не случись с ней смерть отца, предательство матери и детский дом. И клялась самой себе, что Асеньке не придется испытать ничего подобного. Она всегда будет рядом, жизнь положит, лишь бы девочка росла в любви и достатке.

Правда, с достатком как раз было непросто. Детскую коляску ей подарила на выписку из роддома Ирка – наверное, раскрутила на такую дорогую вещь своего Жженого. В ней Асенька и гуляла, в ней и спала – Таня после прогулки затаскивала коляску по лестнице в общажный коридор, протирала колеса и завозила ее в свою комнату. На пеленки и распашонки хватило декретных выплат.

Ирка, правда, ругала ее:

– Что ты чистоплюйничаешь, кулема? Надо поэта твоего замшелого на алименты раскрутить. По суду! А что, умел хрен совать, куда не надо, пусть и отвечает теперь. Почему ты должна одна корячиться, ребенка поднимать?

Но мысль о том, чтобы рассказывать чужим людям о том, как Сережа соблазнил ее, чего-то требовать от него, выдерживать нападки его рыжей стервы, которая наверняка попытается опротестовать ее заявление, была такой омерзительной. К тому же Таня вроде бы пока неплохо справлялась сама и надеялась, что так будет и дальше. Однако вскоре наступили тяжелые времена.

Советский Союз, государство, в котором Таня родилась, развалился. Страна на всех парах неслась в неизведанное будущее. Цены, еще вчера бывшие одинаковыми во всех магазинах, в одночасье взлетели. И однажды утром Таня обнаружила, что денег, оставшихся у нее до конца месяца, не хватит даже на килограмммяса.

Таня кое-как перебивалась с гречки на перловку, ходила полуголодная и однажды, пытаясь затащить тяжеленную коляску по лестнице, едва не упала в голодный обморок.

– Ты чего, Соловьева, зенки залила уже с утра? – со смехом крикнула ей Нинка, соседка по общежитию, увидев, как Таня, пошатнувшись, тяжело привалилась к стене.

Проснувшаяся Ася заплакала в коляске. Таня из последних сил втолкнула коляску по ступенькам, вытащила Асю и, тихонько бормоча что-то успокоительное, прижала дочь к себе. Впервые ей стало по-настоящему страшно. Как жить дальше? Ведь от голода у нее может пропасть молоко, Асенька останется голодная. И теплый комбинезон ей на зиму нужен. Что же делать?

С комбинезоном снова помогла Ирка. Она же иногда подкармливала Таню, приносила то палку дорогой колбасы, то пачку пельменей. Таня пыталась отказываться, но Ирка только махала рукой.

– Ой, прекрати, гордая какая. Скоро с голоду сдохнешь от своей гордости. Ты лучше скажи, как, не надумала с кем-нибудь из жженовских друзей поближе познакомиться, а?

Таня лишь отрицательно качала головой. Но в душе все чаще поднималась вызывавшая гадливость мысль: а что, если им с Асенькой действительно будет грозить голодная смерть? А для того, чтобы ее спасти, ей всего лишь и нужно будет лечь в постель с кем-то из этих толстомордых бандюганов в малиновых пиджаках. Неужели она откажется? Неужели не пойдет на это ради счастья дочери? Но Таня гнала эти соображения. Должен, должен был быть какой-то другой выход.

Однажды Ирка, задумчиво глянув на Таню, сказала:

– Работать бы тебе пойти. Что там это пособие – слезы. А у нас в соседнем квартале, слышала, клинику коммерческую открывают.

– Как это – коммерческую? – спросила Таня.

Ирка держала на коленях Асю, и та с любопытством тянулась пухлой ручкой к висевшему у нее на шее золотому кулону с бриллиантовой капелькой. Кулон покачивался в воздухе, и Ася следила за ним глазами и радостно рассмеялась, когда удалось ухватить камешек неловкими пальчиками. Таня же не могла не думать, сколько пачек муки можно было бы купить за цену этого украшения, сколько сытых недель оно могло бы обеспечить им с дочкой.