За и против кинематографа. Теория, критика, сценарии

Кто смог бы понять это сегодня, когда от него ничего не осталось; кроме тех, кто ещё помнит те славные дни? Кто смог бы познать те же труды и радости, что познали мы в этих местах, которые так сильно испортились с тех пор?

Серия фотографий Парижа с высоты птичьего полёта, неподвижные планы и съёмки подвижной камерой.

«Здесь было древнее жилище короля У. Трава мирно растёт на его руинах. – Там, в глубине, дворец Цинь, некогда роскошный и грозный. – Всё это ушло, ведь всё течёт одновременно, события и люди – как эти беспрерывные потоки Янцзы, что теряются в море».

Куперен: Королевский концерт № 4.

Тогда Париж в пределах всех своих двадцати округов никогда не спал весь целиком, так что в течение одного дебоша можно было сменить три квартала за одну ночь. Его обитателей тогда ещё не разогнали и не рассеяли. Там ещё жил народ, который десять раз баррикадировал его улицы и изгонял королей. Это был народ, который ещё не довольствовался оплатой в образах. Пока он ещё населял этот город, его не осмеливались кормить и поить тем, что химия пока не осмеливалась изобрести.

Планы толпы на бульваре Преступлений, восстановленном для фильма «Дети райка».

Дома в центре ещё не были опустошены и перепроданы кинозрителям, родившимся в других местах, под совсем другими крышами. Современный товар тогда ещё не показал нам всего, что он может сделать с улицей. Никому ещё не приходилось уезжать ночевать в отдалённый район по плану градостроителей.

Тогда ещё никто не видел, как небо по вине правительства омрачается и хорошая погода улетучивается, оставляя искусственному туману из выхлопов постоянно окутывать собой механический круговорот вещей в этой долине отчаяния. Деревья не умирали от удушья; победный марш отчуждения ещё не гасил звёзды.

Фотографии Парижа с высоты птичьего полёта.

У власти были лжецы, как всегда, но экономическое развитие ещё не предоставило им средств ни для обмана во всём, ни для утверждения своей лжи через фальсификацию фактического содержания всего производства. Тогда было бы удивительно увидеть в Париже все эти книги, изданные или построенные с тех пор из бетона и асбеста, и все эти кирпичные здания из плоских софизмов, как было бы удивительно сегодня стать свидетелем появления нового Донателло или нового Фукидида.

Утро в квартале Ле-Аль.

Музиль в Человеке без свойств отмечает, что «есть виды умственной деятельности, где предмет гордости человека составляют не большие книги, а маленькие статьи. Если бы кто-нибудь, например, открыл, что при обстоятельствах, доселе ещё не наблюдавшихся, камни способны говорить, ему понадобилось бы всего несколько страниц, чтобы описать и объяснить такое сногсшибательное явление»4. Соответственно, я ограничусь несколькими словами, чтобы заявить следующее: несмотря на всё, что могут говорить остальные, Парижа больше нет. Уничтожение Парижа – это лишь наглядная иллюстрация смертельной болезни, которой в данный момент охвачены все крупные города, и эта болезнь сама лишь один из многочисленных симптомов материального упадка общества. Но Париж потерял больше, чем другие. Провести молодость в этом городе, когда он в последний раз так ярко блистал своими огнями, было большой удачей.

Съёмки Сены подвижной камерой, общий вид Парижа.

На левом берегу реки – невозможно ни войти дважды в одну и ту же реку, ни соприкоснуться дважды со смертной субстанцией в одном и том же состоянии – был квартал, где негативное правило балом.

VI округ с высоты, с Сеной на переднем плане.

Банальный факт – даже в неспокойные периоды больших перемен самые передовые умы с трудом расстаются с идеями прошлого, проявившими свою непоследовательность, и продолжают цепляться за отдельные из них, потому что невозможно единовременно отвергнуть общепринятые истины как ложные и утратившие ценность трюизмы.

Молодёжь танцует.

Комикс: Принц Вэлиант за столом в «Подземелье времени».

Девушка говорит ему: «В этой пещере собраны трофеи времени, никто не осмеливается сюда входить!»5

Граффити: «Никогда не работайте!»

Надо добавить, что когда сталкиваешься с подобным состоянием дел на практике, эти трудности устраняются в тот момент, когда группа людей начинает строить своё реальное существование на сознательном отрицании общепринятых истин и на полном презрении ко всем возможным последствиям.

Компания у стойки кафе на рассвете.

Принц Вэлиант отвечает девушке: «Я не уловил смысл Ваших слов, но у Вас крепкое вино, у меня кружится голова».

Те, кто собрался тогда там, казалось, приняли за единственный принцип своих действий, публично и с самого начала игры, тот секрет, который, говорят, Старец с Горы передал в свой последний час самому верному командиру своих фанатиков: «Ничто не истинно, всё дозволено». В настоящем они не придают никакого значения тем, кого среди них не было, и я думаю, что они правы; а в прошлом если кто-то и вызывал их симпатию, то это Артюр Краван, дезертир семнадцати стран, и, может быть, Ласенер6, образованный бандит.

Люди из Сен-Жермен-де-Пре на террасе кафе и внутри; гитарная музыка, встречи, беседы.

Ласенер говорит нескольким капиталистам: «Для того чтобы создать мир или разрушить его, нужны все». Они отвечают: «Это лишь слова, но звучит интересно». «Очень интересно».

«В самом деле».

Здесь экстремизм был провозглашён свободным от какой-либо конкретной причины и с гордостью избавился от всех проектов. Общество, которое уже шаталось, но ещё не знало об этом, потому что повсюду соблюдались старые правила, вдруг оставило свободное пространство для тех, кого чаще всего отталкивают, но кто существовал всегда: для несговорчивого преступного мира, соли земли, людей, готовых поджечь мир, чтобы стало светлее.

Город Котоко на реке Нигер.

Другой город.

Снова компания пьющих на рассвете.

Молодёжь продолжает танцевать.

«Статья 488. Совершеннолетие наступает по достижении 21 года; в этом возрасте лицо является способным ко всем действиям гражданской жизни»7.

БЕЛЫЙ ЭКРАН.

«Наука ситуаций, включающая в себя элементы психологии, статистики, урбанизма и этики, должна быть создана. Эти элементы следует соединить для достижения принципиально новой цели: сознательного создания ситуаций».

«Но в этом фильме не говорят о де Саде».

«Порядок царит, но не правит».

«Без ума от оружия. Ты помнишь. Именно так. Никто не был достаточно крут для нас. Однако… Град по стеклянным знамёнам. О ней будут вспоминать, об этой планете».

«Статья 489. Совершеннолетний, который находится в обычном состоянии слабоумия, безумства или бешенства, должен быть лишён дееспособности, хотя бы в этом состоянии наступали светлые промежутки».

«После всех несвоевременных ответов и постаревшей молодёжи ночь падает с небес».

«Подобно потерянным детям мы проживаем свои незаконченные приключения».

Возмутившаяся толпа скандирует с балконов театра: «Занавес!»

Фильм, который я тогда снял, который прямо-таки взбесил наиболее передовых эстетов, был с начала до конца подобен предыдущим кадрам; эти отрывочные фразы звучали на фоне полностью белого экрана, но они перемежались интервалами с полностью чёрным экраном, во время которых не говорилось ничего. Некоторым, безусловно, хотелось бы верить, что с дальнейшим опытом мои таланты и стремления стали более зрелыми. Было ли это опытом усовершенствования того, что я уже отверг? Не смешите меня. С какой стати некто, пожелавший стать столь невыносимым в молодом возрасте, вдруг стал бы более приемлемым по мере взросления? Всё, что было настолько плохим, не могло стать лучше со временем. Люди могут сказать: «Он изменился с возрастом», но он остался таким же, как был.

Современное предприятие снова и снова испускающее облака белого дыма, постепенно заволакивающие весь экран.

Дебор в сорок пять лет.

Ласенер говорит Гаранс: «Я не жесток, я логичен, я уже давно объявил войну обществу». Гаранс спрашивает: «А Вы много тогда убили людей, Пьер-Франсуа?» Ласенер: «Нет, мой ангел, вот посмотрите: никаких следов крови, лишь чернильные пятна.

Но верьте мне, Гаранс, я готовлю нечто необычное…

Когда я был ребёнком, я уже был умнее и ярче других детей. Мне этого не прощали. Прекрасная юность, в самом деле!

Но какая необыкновенная судьба! Во мне нет тщеславия, во мне есть лишь гордость; и я уверен в себе, абсолютно уверен.

Мелкий воришка по необходимости, убийца по призванию, моя дорога проложена, мой путь прямой, и я пройду по нему с высоко поднятой головой. До тех пор пока она, само собой, не покатится с плеч. К тому же мой отец мне часто говорил:

“Пьер-Франсуа, Вы закончите свои дни на эшафоте” ». Гаранс: «Вы правы, Пьер-Франсуа, надо всегда слушаться своих родителей».

Если верно то, что в этом месте, ставшем на время столицей потрясений, избранное население включало в себя некоторое количество воров, а иногда и убийц, их общее существование характеризовалось, в первую очередь, полной праздностью, и изо всех преступлений и пороков, преследовавшихся властями, это считалось наиболее тяжким.

Двое входят в таверну “ Au Gorge-Rouge”, полную людей со зловещими физиономиями.

Вор подходит к столу эксперта, чтобы тот оценил вещь: «Это золото или серебро?» Эксперт оборачивается к своему новоприбывшему соседу: «Что скажешь, артист? Ничего не говоришь? Мудро. Никогда нельзя ничего говорить».

Входит осведомитель, по совместительству работающий бродячим торговцем, декламируя: «Вам когда-нибудь снились кошки, вам когда-нибудь снились собаки, вам когда-нибудь снились неприятности? Вот объяснение ваших снов: томик переплетённый и с иллюстрациями. Он здоровается с хозяином и говорит ему: «Ласенер со своей лихой ватагой уже близко, я тебя предупредил». Входят Ласенер со своей лихой ватагой и Гаранс.

Этот лабиринт был создан наилучшим образом для того, чтобы удерживать в себе путешественников. Те, кто останавливался там на пару дней, больше оттуда не уезжали, по крайней мере до тех пор, пока он существовал, но большая часть находила в нём конец своих недолгих лет. Никто не уходил с этих улиц и из-за этих столов, где была обнаружена кульминационная точка времени.

К столу Ласенера приносят выпивку.

Гаранс: «В общем, я так понимаю, вы все здесь философы?» Ласенер отвечает: «А почему бы и нет?» Гаранс восклицает: «Ах, замечательно! Философия такая весёлая, такая красивая, такая серьёзная!» Один из подручных Ласенера предлагает ему вышвырнуть кого-то, кого там быть не должно. Ласенер соглашается. Подручный встаёт и идёт искать того человека среди танцующих.

Все гордились тем, что с честью выдерживали столь страшный вызов, и на деле, я верю, что никто из тех, кто побывал там, не добился в мире и малейшей репутации честного человека.

Несчастного избивают и вышвыривают сквозь витрину.

Хозяин возмущается: «Ичто теперь насчёт моих стёкол?» Ласенер отвечает ему со своего места: «А что, хозяин, теперь в харчевне “ Rouge-Gorge” нельзя веселиться?» – ион делает жест рукой, словно перерезает горло ножом. Хозяин примирительно: <0 мсье Ласенер, что я могу сказать…»

Каждый день мы все опрокидывали больше стаканов, чем профсоюзы говорили лжи в ходе одной дикой забастовки. Толпы полицейских, чьи внезапные рейды направлялись большим количеством осведомителей, не прекращали вторгаться к нам под всеми возможными предлогами, но чаще всего они искали наркотики и несовершеннолетних девушек. Как мне было не вспомнить всех этих очаровательных воров и их гордых девушек, с которыми я обитал в низах общества, после того, как я услышал песню заключённых в Италии? – Всё время прошло, как наши ночи тогда, когда мы не воздерживались ни от чего. «Вот где живут те девушки, что дают тебе всё, сначала приветствие, потом руку… – на улице Филанджери есть колокол, – каждый раз, когда он звонит, звучит приговор… – самая прекрасная молодёжь умирает в тюрьме».

Две полицейские машины резко останавливаются у «Кафе поэтов». Полицейские забегают внутрь, запрещают посетителям выходить и требуют предъявить документы.

Девушка идёт по ночной улице.