Н. С. Мордвинов – адмирал и государственный деятель

Необъективность М. И. Войновича и стремление Ф. Ф. Ушакова к восстановлению истины привели к конфликту между старшим и младшим флагманами. Разобравшись в обстоятельствах дела, Г. А. Потемкин, недовольный пассивностью Войновича, тактично встал на сторону его подчиненного. Удалив в декабре 1788 года контр-адмирала Н. С. Мордвинова от должности старшего члена Черноморского адмиралтейского правления (вскоре уволен от службы), Г. А. Потемкин в январе следующего года назначил на его место Войновича, который вскоре и уехал в Херсон. Ф. Ф. Ушаков стал исполнять обязанности командующего Севастопольским корабельным флотом. 27 апреля 1789 года он был произведен в контр-адмиралы, а через год, 14 марта 1790 года назначен командующим флотом под главным начальством князя Г. А. Потемкина-Таврического»153.

«Керченское сражение 8 июля 1790 года.

Турецкий флот под командованием капудан-паши Хюсейна вышел из Босфора во второй половине июня 1790 года. 28–29 июня он показался у берегов Крыма между Севастополем и Ялтой. Предполагая, что противник направился в сторону Керченского пролива, Ушаков 2 июля вышел с флотом в море на его поиски»154.

Ордер князя Потемкина контр-адмиралу Ушакову от 3 июля 1790 года: «В соответствие рапорта вашего об оказавшемся в виду берегов таврических неприятельском флоте, предписываю В[ашему] П[ревосходительству] смотреть, куда оный наклоняется и старайтесь решить с ним дело. Молитесь Богу, он нам поможет. Положите на него всю надежду, ободрите команду и произведите в ней желание к сражению. Милость Божия с вами, уведомляйте меня по часту не пойдут ли они для намереваемого десанта к Ениколю.

P.S. Остерегайте идущие из Таганрога суда с такелажем»155.

Встретив противника, Ф. Ф. Ушаков атаковал превосходящие русский флот силы турок. «В 5-часовом сражении российские линейные корабли выпустили около 21 тысячи снарядов (по 70 на каждую пушку одного борта). Из полученных ими повреждений наиболее серьезными были простреленные ядрами грот-мачты на кораблях “Рождество Христово”, “Святой Павел” и “Иоанн Богослов”, а также фок-мачта на “Святом Андрее Первозванном”. Потери в людях составляли 29 убитых (в том числе мичман Б. Антонович и морской артиллерист лейтенант П. Галкин) и 68 раненых, включая офицеров.

Согласно рапорту Ф. Ф. Ушакова, “все командующие судов и разные чины флота Черноморского… с крайним рвением и отличной храбростью выполнили долг свой…”. Особо командующий отметил храбрость и искусство бригадира Г. К. Голенкина, капитанов 1-го ранга К. А. Шапилова (“Святой

Павел”), Р. Вильсона (“Святой Андрей”), Н. П. Кумани (“Иоанн Богослов”), капитанов 2-го ранга Я. Н. Саблина (“Преображение Господне”), Ф. Я. Заостровского (“Пётр Апостол”), Н. Л. Языкова (“Святой Александр Невский”), М. М. Ельчанинова (“Рождество Христово”) и Ф. В. Поскочина (“Святой Георгий”), а также своего флаг-капитана капитана 2-го ранга П. А. Данилова и полковника Старооскольского полка Н. Чиркова.

Победу в Керченском сражении высоко оценил генерал-фельдмаршал Г. А. Потемкин и императрица Екатерина Вторая, которая 5 августа 1790 года, после получения известия о мире со Швецией, писала на юг главнокомандующему: “Победу Черноморского флота над турецким мы праздновали вчерась молебствием в городе у Казанской, и я была так весела как давно не помню. Контр-адмиралу Ушакову великое спасибо прошу от меня сказать и всем его подчиненным”. […]

Сражение у острова Тендра (сражение у Гаджибея) 28–29 августа 1790 года. […] Хюсейн-паша 17 августа подошел к выходу из Днепровского лимана, заняв позицию на якоре между островом Тендра и побережьем у Гаджибея, в расстоянии более 10 миль от последнего. Такое положение позволяло турецкому флоту блокировать выход из лимана и держать под контролем важную для российского флота коммуникацию Лиман – Севастополь, препятствуя соединению Севастопольского корабельного флота с новыми кораблями из Херсона. […]

Учитывая известное ему местонахождение турецкого флота, Ф. Ф. Ушаков вполне обоснованно полагал, что соединение с Лиманской флотилией будет невозможным без предварительного сражения с противником. […] Ф. Ф. Ушаков увидел, что противник имеет превосходство в численности линейных кораблей и орудий156. Несмотря на это, российский командующий приказал прибавить парусов и, “пользуясь способным ветром и беспорядком неприятеля, спешил сблизиться и атаковать”»157. Видя растянутость турецкой линии, Ушаков решил отрезать концевые корабли. Турецкий адмирал, оценив план Ушакова, повернул на другой галс и пошел на встречу отрезанным судам. Ушаков, сблизившись на картечный выстрел, открыл по туркам губительный огонь, производя панику и беспорядок в турецком флоте. Сигналы «гнаться за неприятелем» и «усилить погоню, прибавить парусов» не спускались с мачты флагманского корабля Ушакова «Рождество Христово».

Около 17 часов, не выдержав сильного огня русских, преследуемые русскими кораблями на расстоянии пистолетного выстрела, капудан-паша, а за ним и весь турецкий флот, повернув через фордевинд, обратились в беспорядочное бегство. До позднего вечера на мачте флагманского корабля был поднят сигнал об усилении погони, который был исполнен всеми русскими кораблями точно и решительно. Сам Ушаков, увлекшись погоней, очутился среди турецкого флота и отрезал три корабля. С наступлением темноты погоня прекратилась и флоты стали на якоря. С рассветом турки, увидев рядом близкое соседство эскадры неустрашимого и непобедимого «Ушак-паши», стали рубить канаты и бросились к Босфору. Неутомимый Ушаков продолжил преследование, в результате чего 66-пушечный корабль «Мелеки-Бахри» («Владыка морей») сдался в плен, а 74-пушечный фрегат был подорван метким огнем русских бомбардиров. Поднялся сильный ветер, что позволило остаткам турецкого флота под всеми парусами уйти вперед. Ушаков приказал прекратить погоню и стать на якорь.

«После сражения Хюсейн-паша собрал свои потрепанные корабли у мыса Калиакрия (западный, румелийский берег Черного моря), после чего вскоре направился в Босфор, где турецкий флот разоружился в Терсане. В ноябре пленные сообщили русским слухи, ходившие в Константинополе: “Капитан-паша по приходе со флотом рапортовал облыжно, якобы он флот наш разбил, однако скоро узнато, что они весьма разбиты и имеют великую потерю в судах, в то же время капитан-паша пропал безызвестно, думают, что бежал”»158.

Храбрость моряков Черноморского флота в этих боях была беспримерна.

«Победа у острова Тендра получила высокую оценку главнокомандующего и императрицы Екатерины Второй. Так генерал-фельдмаршал князь Г. А. Потемкин-Таврический 1 сентября 1790 года посетил “Рождество Христово” на рейде против Гаджибея, собрал и поздравил с победой командиров кораблей. Сражение у Керчи и у Тендры главнокомандующий считал важнейшим аргументом на переговорах с турками о заключении мира и упрекал османских военачальников в сокрытии поражений»159.

За победу у Тендры Ф. Ф. Ушаков награжден орденом Св. Георгия 2-й степени

Потемкин в одном из писем Ф. Ф. Ушакову писал: «Требуйте от всякого, чтобы дрались мужественно, или лучше скажу, – по-черноморски»160.

Всеподданнейшее донесение князя Потемкина от 5 сентября 1790 года: «В. И. В. из последнего моего всеподданнейшего донесения видеть изволили, что флоты были близки. Теперь доношу, что контр-адмирал и кавалер Ушаков 28 и 29 чисел минувшего августа имел сражение между Гаджибея и Тендров в открытом море от берега верст 40. Бог благословил знатным успехом; неприятель разбит совершенно: главный корабль флота турецкого капитана восьмидесяти пушечный, сожжен с восьмьюстами человеками. Адмирала Саид-бея успели спасти. Мелкие суда большей частью потоплены. Я не могу довольно описать храбрости, искусства и доброй воли командующего контр-адмирала и кавалера Ушакова. Эскадренный командир бригадирского ранга капитан и кавалер Голенкин и все командиры кораблей заслуживают Высочайшую В. И. В. милость»161.

«Милость не замедлила воспоследовать: Ф. Ф. Ушаков в числе первых контр-адмиралов был удостоен ордена Святого Георгия 2-й степени и пожалования земли с 500 крестьянами в Белоруссии. Орден Святого Георгия 3-й степени получил произведенный в капитаны генерал-майорского ранга Г. К. Голенкин, 4-й степени – генерал-адъютант князя Потемкина М. Л. Львов, бывший в сражении на “Рождестве Христовом”. Позднее орденов Святого Георгия 4-й степени были удостоены также командиры отличившихся кораблей – капитаны 1-го ранга К. А. Шапилов, Р. Р. Вильсон, Ф. Я. Заостровский, Н. Л. Языков, М. И. Обольянинов, М. М. Ельчанинов, Ф. В. Поскочин, а также флаг-капитан Ушакова капитан 2-го ранга П. А. Данилов. Многие офицеры Черноморского флота получили другие награды и чины “за отличие”»162.

«В мировой истории немного найдется примеров, сравнимых по кровопролитию, начиная с эпохи Древней Греции и Древнего Рима, со штурмом турецкой крепости Измаила русскими войсками под командованием генерал-аншефа Александра Васильевича Суворова»163. Мы кратко остановили внимание на этом выдающемся событии, делая акцент на участие в штурме крепости Черноморского флота, хотя непосредственного участия в нем адмирал Мордвинов не принимал. Во Вторую русско-турецкую войну он служил в действующей армии, но уже в 1790 году вышел из-за столкновения с Г. А. Потемкиным в отставку. Однако его участие в строительстве флота, его оснащении позволяет нам считать адмирала Мордвинова причастным к победе русского оружия при взятии крепости Измаил.

* * *

«Боевые действия переместились к дунайскому устью. Русские войска успешно взяли неприятельские крепости Килия, Исакча и Тульча. Теперь на левобережье Дуная неприступною стояла только Измаильская крепость, – крупнейшая твердыня Оттоманской Порты на ее границах. […]

Однако после боя 20 ноября 1790 года, когда русские моряки почти полностью уничтожили вражескую дунайскую флотилию, прикрывавшую Измаил со стороны реки, султанское командование стало спешно укреплять южный участок, поскольку стал уязвимым. […]

План штурма Измаила 11 декабря 1790 г.

Комендантом Измаильской крепости являлся один из лучших султанских полководцев, опытный трехбунчужный сераскир Айдос Мехмет-паша (Мегмет Айдозла). В Стамбуле не без оснований рассчитывали на его стойкость и упорство, что и подтвердили последующие события. При сераскире находилось еще несколько пашей (генералов) и брат крымского хана Каплан-Гирея, командовавший татарской конницей. […] Первыми подступили к вражеской крепости корабли речной флотилии генерал-майора Иосифа Михайловича де Рибаса. До подхода к крепости сухопутных войск моряки истребили вражескую речную флотилию, высадили на острове Чатал десант и установили на нем восемь батарей.

К концу ноября русские войска встали осадным лагерем в четырех верстах от Измаила. Они бездействовали, если не считать стычек конных дозоров. […]

Так получилось, что в осадном стане оказались четыре военачальника, которые к тому же не ладили между собой: генерал-аншеф И. В. Гудович, генерал-поручик П. С. Потемкин (двоюродный брат екатерининского фаворита), генерал-майор М. И. Голенищев-Кутузов и командовавший гребной флотилией генерал-майор де Рибас.

Военный совет принял решение снять осаду крепости и отвести полки на зимние квартиры. Когда об этом узнал Потемкин-Таврический, чья штаб-квартира размещалась в Яссах, то он понял, что может и не исполнить настойчивое требование императрицы взять Измаильскую крепость и быстрее закончить войну.

Потемкин не зря считается в истории России великим государственным мужем. Главнокомандующий ордером № 1336 от 25 ноября 1790 года, написанным им в Бендерах собственноручно, назначил генерал-аншефа графа А. В. Суворова-Рымникского командующим всеми войсками в осадном лагере под Измаилом. Герою Кинбурна, Фокшан и Рымника предоставлялось право или отступить от дунайской твердыни Турции, или овладеть ею приступом.

К ордеру было приложено личное послание генерал-аншефу А. В. Суворову-Рымникскому: “Измаил остается гнездом неприятеля. И хотя сообщение прервано через флотилию, но все же он вяжет руки для предприятий дальних. Моя надежда на Бога и на Вашу храбрость. Поспеши, мой милостивый друг!..” […]

Речной гребной флотилии по диспозиции надлежало перед атакой вытянуться в две линии напротив города и встать для ведения стрельбы из орудий на якорь в 20 саженях от берега. Первую (ближайшую к берегу) линию составляли низкобортные гребные суда. Во второй линии должны были находиться более высоко сидящие над водой парусно-гребные суда.

Флотилия генерал-майора де Рибаса несла на своем борту две тысячи десантников. Ей предстояло вести огонь по внутренней части крепости прямой наводкой, “очищая берег картечью”.

Военным морякам, по суворовскому замыслу (как говорилось в диспозиции), отводилась роль “резерва штурмующих”. В мировой военной истории это был редкий случай столь масштабного взаимодействия войск на суше и на воде при штурме сильной прибрежной крепости. […]

В начальной фазе штурма успешно действовала и Дунайская гребная флотилия. Преодолевая огонь береговых батарей, ее суда подошли к крутому берегу в городской черте и высадили там десантные отряды. После этого начался бой за береговые артиллерийские позиции. […]

Высадка десантных войск на берег около 7 утра

11 декабря, генерал-аншеф Суворов кратко рапортовал о победе из взятой вражеской крепости главнокомандующему генерал-фельдмаршалу Потемкину-Таврическому: “Нет крепчей крепости, нет отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред высочайшим троном ее императорского величества кровопролитным штурмом! Нижайшее поздравляю вашу светлость! Генерал граф Александр Суворов-Рымникский”»164.

Турки были сбиты с речной стороны так же успешно, как с сухопутной, и Рибас вошел в связь с колоннами Львова и Кутузова.

«Падение Измаила с уничтожением в крепости целой армии имело большое стратегическое значение и во многом повлияло на исход войны. Лиманская (Дунайская) флотилия сыграла большую роль в достижении успеха, 16 декабря 1790 года она была переименована в Черноморский гребной флот под командованием И. М. де-Рибаса»165.

Везувий пламень изрыгает, Столп огненный во тьме стоит, Багрово зарево зияет, Дым черный клубом вверх летит. Бледнеет понт, ревет гром ярый, Ударам вслед гремят удары, Дрожит земля, дождь искр течет, Клокочут реки рдяной лавы, — О росс! Таков твой образ славы, Что зрел под Измаилом свет. Г. Р. Державин. На взятие Измаила

Ордер князя Потемкина Черноморскому адмиралтейскому правлению от 13 января 1790 года: «11 дня сего месяца Измаил покорен победоносным Ее И. В. оружием. Жестокий и кровопролитный штурм, произведенный на сей крепкий город с воды и сухого пути, решил дело. Многочисленное в оном турецкое войско истреблено; не малая часть спасена со взятым в плен трехбунчужным пашею. Великое число взято артиллерии и прочих трофеев, о чем ожидается обстоятельное донесение. Черноморскому адмиралтейскому правлению предлагаю принести и сем Всевышнему моление»166.

11 января 1791 года Г. А. Потемкин подписал предписание контр-адмиралу Ф. Ф. Ушакову: «В[аше] П[ревосходительство] имеете быть старшим членом черноморского адмиралтейского правления, в котором вам и присутствовать, когда отправляемое вами, при командовании флотом, служение может позволить; предложения ваши по долгу службы предписал я черноморскому адмиралтейскому правлению исполнять с прилежанием, о чем вам чрез сие и даю знать»167.

«Это назначение, отдавая в руки Ушакова не только все плавающие корабли, но и тыловые структуры флота, позволило ему наилучшим образом подготовить флот к кампании 1791 года.

Сражение у мыса Калиакрия 31 июля 1791 года. Несмотря на целый ряд тяжелых поражений на суше и на море в кампании 1790 года, Османская империя сохранила не только решимость продолжать борьбу, но и накопила значительные резервы для пополнения армии и флота. […]

Значение флота в войне понимало и российское верховное командование. Так, ордером от 11 мая 1791 года генерал-фельдмаршал Г. А. Потемкин поставил Ушакову задачу по окончании весенних штормов “выступить в море”, отыскать турецкий флот и завоевать господство на Черном море, не допуская неприятеля к своему побережью. “Испрося помощь божию, – писал Потемкин, – направьте к румелийским берегам, и если где найдете неприятеля, атакуйте с богом”. Таким образом, флотам обоих противников были поставлены наступательные задачи. […]

29 июля 1791 года российский Черноморский флот вновь вышел в море и взял курс на поиски противника к берегам Румелии. 31 июля турецкий флот был обнаружен стоящим на якоре под берегом у мыса Калиакрия, где для прикрытия его стоянки была сооружена береговая батарея. […]

Ф. Ф. Ушаков, пройдя под выстрелами береговой батареи и оказавшись на ветре, перестроил свой флот в линию баталии левого галса, приказав сигналами “прибавить парусов” и “нести все возможные паруса”. […]

По сигналам “сомкнуть дистанцию” и “спуститься на неприятеля” вся линия баталии российского флота сблизилась с противником и около 17 часов вступила в сражение. Под огнем корабля “Рождество Христово” флагман Сейит-Али вскоре потерял фор-стеньгу, грот-марсель и начал спускаться под ветер, уклоняясь за линию своего флота»168. В бой вступили и другие корабли русской эскадры. «Командиры кораблей османского флота по примеру своих адмиралов около 17 часов 45 минут бросились под ветер и начали беспорядочное отступление. Российский флот преследовал их, “стесненных кучею”, и прекратил огонь только в половине 9-го часа вечера. […] 8 августа 1791 года Ф. Ф. Ушаков, направившись к Варне, получил известие о заключении с турками 31 июля (в день сражения!) перемирия, и 12 августа вернулся в Севастополь. […]

Господство на море перешло к российскому флоту, это и определило стратегическое значение победы 31 июля, повлияв на позицию турок на мирных переговорах. Ясский мирный договор, заключенный 29 декабря 1791 года “закрепил за Россией обладание всем северным Черноморским побережьем от Днестра до Кубани, включая Крым, и усилил ее политические позиции в отношениях с Турцией”»169.

На Россию обрушилась беда, 5 октября 1791 года скончался Григорий Потемкин, так много сделавший для Крыма. Его заслуги неоценимы! Скоропостижная смерть князя отрицательно сказалась и на последующей карьере самого Ф. Ф. Ушакова.

Сражение при Калиакрии 31 июля 1791 г. Художник С. В. Пен

Осталась в архиве записка170 генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического «в рассуждении флота Черноморского». Она составляет приложение к Высочайшему указу адмиралу Мордвинову 28 февраля 1792 года, где о ней упоминается в пункте 3.

В феврале 1792 года Николай Семёнович Мордвинов вернулся на службу и был направлен в Николаев председателем Черноморского адмиралтейского правления с пожалованием ему чина вице-адмирала. Одновременно он был назначен командиром Черноморского флота и портов. Высочайший указ Императрицы Екатерины II Адмиралтейств-коллегии гласил: «Всемилостивейше пожаловали Мы контр-адмирала Николая Мордвинова в наши вице-адмиралы, повелев ему председательствовать в нашем Черноморском Адмиралтейском Правлении»171.

«После войны победитель турок при Керчи, Тендре и Калиакрии, наиболее талантливый, энергичный и самостоятельный из всех российских адмиралов того времени Ф. Ф. Ушаков, не только не получил следующий чин (и старшинство) за отличия, оставшись “в тени” балтийских коллег, но и стал подчиненным возвращенного на Черноморский флот вице-адмирала Н. С. Мордвинова. Правда, Ф. Ф. Ушаков остался в Севастополе во главе корабельного флота, что позволило ему сохранить преемственность традиций своей школы, школы военно-морской выучки, прославившей российский флот в средиземноморских кампаниях конца XVIII – начала XIX веков»172.

Дом главного командира Черноморского флота в Николаеве при Н. С. Мордвинове. Художник И. А. Горбовский. 1808 г.

Письмо вице-адмирала Н. С. Мордвинова Екатеринославскому, Вознесенскому и Тааврическому генерал-губернатору графу П. А. Зубову о прибытии в город Николаев от 8 апреля 1792 года: «Спешу донести В[ашему] П[ревосходительству] о прибытии моем вчерашнего числа в город Николаев; успел я только приобрести наружное сведение о здешних заведениях. Город при начале своем уже пространен и прекрасными зданиями украшен. Отправляюсь сейчас в Херсон, где немедля буду стараться подробное донесение о высочайшем мне поручении чрез нарочного курьера доставить»173.

«В 1794 году [Мордвинов] получил от императрицы Екатерины II “за ревностное служение Отечеству” земельный надел в Ялтинской долине. Под личным наблюдением адмирала, большого приверженца английского стиля и традиций, здесь был заложен рекреационный парк, который в дальнейшем и получил название “Хорошая пустошь”.

Мордвинов, как большой любитель садов, заложил виноградники, фруктовые сады, огороды, питомники и ореховые плантации, принимая непосредственное участие в высадке деревьев. Вскоре дешевая и вкусная продукция с мордвиновского участка заняла свое место на базарных прилавках Ялты. Когда будет строиться дворец, сады не пропадут – они преобразуются в парк. […]

Усадьба Николая Семёновича Мордвинова

Во времена Николая Семёновича Мордвинова для владельца имения была построена только небольшая дача неподалеку от пристани. Сегодня это здание не сохранилось. Александр Александрович-второй, правнук Николая Семёновича Мордвинова, в начале XX века занялся постройкой подобающего семье жилья. […] Дворец был построен в духе эпохи Возрождения и напоминает средиземноморские виллы итальянских вельмож. Материалами для здания послужили серый известняк и гурзуфский зеленый песчаник. Здание получилось достаточно простое в архитектурном исполнении, но весьма большое. Первый этаж сделали из серого местного известняка в виде прямоугольного каре с просторным внутренним двором и подвалами для товаров, а второй использовался как постоялый двор»174.

Николай Семёнович деятельно занялся за устройство нового города Николаева и Черноморского флота. По этому поводу он подал несколько проектов. Вместе с Суворовым, командовавшим на юге войсками, он строил планы об изгнании турок из Европы и верил в легкость этого изгнания.

«В Николаеве отец мой устроился очень хорошо – климат там здоровый – и жизнь его вообще изменилась, сделалась гораздо удобнее во всех отношениях. Его семейство составляло около двадцати человек: кроме семейства нашего и родных наших, тетушки Елизаветы Семёновны с дочерью, тетушки Анны Семёновны с сыном, дядюшки Фомы Александровича Коблея, в ежедневном нашем обществе были приятельница матушки мадам Гаке с дочерьми и баронесса Боде с детьми; граф Александр Иванович Остерман-Толстой, граф Гейден и Гамильтон175 – оба моряки; многие из французских эмигрантов, которые поступили на службу в Черноморский флот, также посещали довольно часто; графиня Кастро де ла Сердо, богатая помещица, постоянно проводившая зиму в Николаеве с своими детьми, и многие городские дамы приезжали к нам по вечерам. Тетушка Екатерина Семёновна проживала с мужем в Польше (он все еще находился при Суворове), но несколько раз приезжала к нам, в Николаев, и гостила у нас»176.

Период службы в Николаеве заслуживает особого внимания. Николай Семёнович рьяно взялся за дело по благоустройству города и уже 20 апреля 1792 года отправил Императрице Екатерине II донесение о первоочередных задачах по обустройству города Николаева, где четко описал огромную проделанную им работу. В донесении он сформулировал первоочередные меры по устройству города. Много внимания адмирал уделил Черноморскому адмиралтейскому правлению. В частности, строительству новых военных кораблей и эллингов, что в будущем позволило создать России одну из самых мощных верфей. Это не могло быть не замеченным. 17 июля 1792 года последовал Высочайший указ контр-адмиралу Мордвинову: «Разные донесения ваши дошли до рук наших исправно. С благодарностью взираем Мы на попечительные труды ваши о приведении в надлежащую степень порядка всех частей флота черноморского, бдению вашему вверенному»177. За труды свои и рвение 24 ноября 1792 года Мордвинов был награжден орденом Александра Невского.

«В Николаеве он со свойственной ему тщательностью и дотошностью занялся организацией строительства кораблей для Черноморского флота, не забывая вникать и решать многочисленный проблемы молодого города в устье Ингула и Южного Буга. Под его руководством активизировалось строительство города, где непосредственное участие принимал инженер-полковник И. Князев»178.

6 августа 1792 года вице-адмирал Мордвинов отправил донесение генерал-губернатору П. А. Зубову о поощрении строителей города Николаева. Мы видим приоритеты адмирала по отношению к подчиненным – честность и усердие, которые были присущи ему самому: «По примеру наград, воспоследовавщих при мирных тожествах в прежние времена и по поводу требования вашего высокопревосходительства о награждениях по флоту, осмеливаюсь представить записку об отличившихся по адмиралтействам. Препоручаю их всех в покровительство ваше. Назначил я бригадиру Князеву и капитану над портом Прокофьеву деревни, по той важной причине, что бедны они и честны; по препоручениям, которые имели, они могли бы быть и богатыми, а потому непоколебимая их добродетель и заслуживает уважения. Высочайшая милость будет совершенно у места»179. И далее список лиц, представленных к наградам.

«Существующие в РГА ВМФ три чертежа города Николаева [их я исследовал с большим интересом. – С. Ч.], а фактически Адмиралтейства, датированы 1789 годом и подписаны военным инженером И. И. Князевым. Они воплощали идею князя сделать Адмиралтейство замком, то есть крепостью, обведя его полукруглой зигзагообразной стеной. Справа от него располагалось гражданское предместье и слева военное предместье или военная слободка. […] Внутри Адмиралтейства Князев планирует не только верфь, но и гостиный двор, церковь, провиантские магазины, жилье, то есть, фактически, сам город. Но ничего из того, что можно увидеть на чертежах военного инженера, не было осуществлено. Нужные адмиралтейству здания – мастерские, эллинги, кузница такелажная и секретная и прочее расположились произвольно на сложном, изрезанном оврагами рельефе высокого берега Ингула. Город был построен совсем по другому плану, а вместо крепости окружала Адмиралтейство небольшая каменная ограда между мастерскими, выложенная в 1791 году»180.

Жаль, что в документах Николая Семёновича не упоминается имя Старова, а зря. B архивах обнаружился документ, вызывающий неподдельный интерес: «Первым планом города можно считать анонимный не датированный эскиз плана Николаева из РГА ВМФ. Но на нем нет подписи архитектора или составителя. Хотя именно он близок к планам Николаева, которые отражали уже действительно застроенный город. Эта планировка не только существовала, но и сохранилась практически без изменений до наших дней. И можно только подивиться градостроительному таланту Ивана Егоровича Старова, который создал план города, отвечающий требованиям времени уже более двух столетий. Спланированные им улицы годятся и для старинных колясок и карет и современного много габаритного транспорта. У зодчего был большой опыт создания планов городов. Еще в 1770-е годы он работает в Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы и делает новые проекты для старинных русских городов Пскова, Нарвы, Великого Устюга, Воронежа и десятков мелких городков, которые в эти годы перестраивались. […]

Когда на юге начались масштабные работы, князь просит откомандировать к нему зодчего, который был в 1786–1798 годах главным архитектором Конторы строений ее императорского величества домов и садов и был достаточно занят. В одном из писем графу А. А. Безбородко он писал: “Теперь начну просить вас… о доставлении ко мне архитектора Старова, хоть на месяц”. Впервые на юг Старов приехал в августе 1787 года, но побывал только в Екатеринославе, и то недолго. Вторая его поездка была более продолжительной. Он выехал из Санкт-Петербурга в январе 1790 года и пробыл здесь до ноября того же года. В феврале он был уже в ставке князя в Яссах, а в апреле архитектор был уже в Николаеве и совместно с инженер-полковником И. И. Князевым и инженер-майором Ф. де-Воланом получил ордер Потемкина, в котором предписывалось “прежде нежели начать что строить, осмотреть место в окружности, где выгоднее и удобнее быть городу”. Сам светлейший князь считал, что центр города нужно расположить в районе бывшей Фаборовой дачи (ныне яхт-клуб), объясняя это тем, что “1-е, что место сие на Буге, почему банка запирающая вход в Ингул избежится; 2-е, в воде не будет недостатка, имея тамо прекрасный фонтан, который я предпишу еще лучше отделать; 3-е, для доставления лесов и протчего из Днепра облегчится труд; 4-е, что кали будут купно и эллинги; 5-е, машины для поставления мачт удобнее тамо будут; 6-е, суда при береге весь вдруг груз получат с каким до Кинбурна итти можно; 7-е, место здоровое”.

И только опытный градостроитель, каким был Иван Егорович, мог спорить с Потемкиным и представить свои доводы: район Спасска низменный и, учитывая более высокий уровень воды в Буге в то время, мог затапливаться во время разливов реки, а второе – отдаленность от Адмиралтейства и переправы через Ингул, которая соединяла город со всеми центрами России через Московскую заставу. В конечном результате, центральная часть города была спланирована там, где она сейчас и находится – на обширном плато высокого левого берега Ингула, рядом с переправой, а не в Спасском, как предлагал Светлейший. […]

Да, несомненно, Старов не следил за строительством зданий в Николаеве и не размечал на местности план города, архитектурная мастерская, вот место где он создал эти планы, а воплощали в жизнь их уже другие – инженеры и рабочие-строители. […]

Работая над книгой о М. Л. Фалееве, я просматривала его переписку за последние годы жизни и в журнале за первую половину 1792 года обнаружилось письмо бригадира к М. В. Каховскому: “Я же по слабости своего здоровья имея часто болезненные припадки, а потому не находя сил в себе на дальнейшее несение трудов; намерен в нынешнем году испрашивать увольнения от службы …осмеливаюсь просить определить в помощь мне находящегося в Херсоне инженер-полковника и кавалера Князева, который бы имел в канцелярии общее со мной присутствие и присмотр за работами”. По состоянию здоровья Михаил Леонтьевич не мог уже уследить за всеми строительными делами в городе, и он просит себе в помощники более молодого, чем он и достаточно опытного Князева. А через несколько дней он пишет письмо Василию Васильевичу Тетерину […]: “Просил я Его Высокопревосходительство Михаила Васильевича Каховского об определении в помощь мне к строениям Николаевским инженер-полковник Князев которой город сей разбивал и по его планам строения адмиралтейские производятся дабы он без отлучно здесь был в канцелярии”. […]

В следующем ордере князь предписывал, как строить Адмиралтейство: “Господин Старов сделает план и как такое строение сопряжено с фортификациею то и согласить ему все с господином Воланом”. Таким образом, зодчий делал не только план города, но и Адмиралтейства, согласовывая все с военными инженерами. В конце мая Потемкин пишет записку архитектору Старову, в которой указывает, что нужно спланировать ему легкий дом в Богоявленске, церковь, купальню и баню, а в Спасском сделать проект фонтана. Раньше ему было поручено сделать проекты зданий магистрата, торговых рядов и соборной церкви для Николаева»181.

В письме от 9 мая 1794 года адмирал Мордвинов, много внимания уделявший четкому исполнению своих обязанностей и понимающий как никто другой необходимость скорейшего ввода в строй новых кораблей для Черноморского флота и ремонта поврежденных судов, писал генерал-губернатору графу П. А. Зубову о ситуации с постройкой кораблей: «Гребной флот сего 7 числа из Николаева в числе 50 судов для занятия места своего в Гаджибее; парусный же флот в исходе прошлого месяца был почти в готовности, почему полагаю я, что и оный вышел на рейд, хотя рапорта я не получил еще от вице-адмирала Ушакова. Главнейшая моя работа состоит теперь в окончании построением корабля 90-пушечного и двух 74-пушечных; я употребляю всевозможное рачение и все способы к спущению первого на воду в половине лета, а последних осенью. К закладке третьего 74-пушечного корабля делаем приготовления; не могу я ожидать успехов соразмерных усердию моему, доколе не получу денег; самое лучшее и единственное время для доставления лесов через пороги уже протекает и сие время будет ныне время коротко, потому что снегов в России мало было и по сие время дождей мы не имеем. Необходимо нужно флот парусный и гребной умножить и не допускать состаревающими ежегодно судами приходить в ослабление. Турки хотя б и оставили нас на нынешний год в покое, но они приготавливаются к войне; польские же замешательства могут ускорить выполнение тайных их намерений. По выезде посла нашего из Царя-Града приезжающие сказывают, что чернь и там волнуется и что де-Коршъ старается наиболее оную возмутить, и тем самым скорее Порту наклонить к войне. Я часто осмеливаюсь докладывать В[ашему] С[иятельству] о нуждах наших, знал сколь важным для государства изволите полагать устройство и силу черноморских флотов»182. А уже 23 мая Мордвинов докладывает: «Имею честь донести В[ашему] С[иятельству] севастопольский флот вышел на рейд во всей своей силе, с крепкими, слабыми и ветхими кораблями, но все они вооружены; надеюсь, что по корфирмовании штатов, по заплате наших долгов и по благотворительном терпении турок приятнейшие донесения могу я делать»183.

Знаковым событием для контр-адмирала стал приезд в Херсон англичанина Говарда184 – известного филантропа своего времени. Глубоко сочувствуя больным и заключенным, он объезжал тюрьмы Европы, всеми силами стараясь улучшить условия содержания узников. Остановившись в Херсоне, он познакомился с Мордвиновым, высоко оценив его достоинства. К несчастью, после посещения одной из больниц, Говард заразился горячкой и скончался на руках своего нового друга в январе 1790 года.

Вот что пишет дочь Мордвинова, вспоминая те дни: «Последнее путешествие этого семидесятилетнего старца было предпринято в Константинополь с намерением найти средство – уничтожить сильную смертность в народе от чумы; путь его был чрез Россию; по этому случаю государыня Екатерина II дала приказ всем губернаторам: “Где г. Говард будет осматривать тюрьмы и госпитали в российских городах – исполнять все его распоряжения беспрекословно”. На пути, остановясь в Херсоне, он познакомился с моим отцом и так оценил ум и достоинства его и моей матушки, что пробыл несколько месяцев с ними, но, к сожалению, посещая одну больную, заразился горячкою и скончался на руках моего отца в январе 1790 года; погребен в Херсоне, где сооружен ему памятник его соотечественниками. Все его путешествия были напечатаны. Он говорил, что во всей Европе нигде не нашел подобного порядка, чистоты и устройства тюрем и госпиталей, как в Херсоне, под ведением Мордвинова. Таковые слова, сказанные знаменитым Говардом, были очень лестны моему отцу и память о нем всегда была ему дорога»185.

«К сожалению, в этот период у Николая Семёновича случился конфликт с адмиралом Осипом Михайловичем де Рибасом, который в 1794 году был назначен Екатериной II руководить строительством порта и города Хаджибей (в январе 1795 года переименован в Одессу). В декабре 1799 года по доносу О. М. де Рибаса Н. С. Мордвинов был вновь уволен со службы. Его не спасли ни покровительство самого императора Павла I, с которым они дружили с юности, ни звание адмирала, полученное Николаем Семёновичем в сентябре 1797 года. Ему было оскорбительно предписано покинуть Николаев и “в С.-Петербург не ездить, а отправиться прямо в деревню”»186. 4 апреля того же года адмирал писал генерал-адъютанту Кушелеву: «Высочайшее Его И[мператорского] В[еличества] повеление, объявленное им в письме В[ашего] С[иятельства] по сдаче вверенных мне команд и портов Черноморских со всеми принадлежностями генерал-адмиралу фон-Дезину 1-му в С.-Петербург не ездить, а отправиться прямо в деревню мою, удостоился я получить. По очищению всех справок, кои вскоре и окончены будут, немедленно выполню я волю Монаршую»187. Как вспоминала дочь адмирала: «Рибас признался моей матушке, с каким страхом он ожидал свидания с моим отцом, и как поразила его великодушная встреча, но благодарности за это не почувствовал. Во время пребывания своего еще в Николаеве он снова начал интриговать фальшивыми доносами»188.

Хотя мы видим, что отношение Великого князя, хоть и на бумаге, к Мордвинову более чем благосклонно, но нельзя не учитывать разногласия между дворами Екатерины и Павла. Николай Семёнович должен был регулярно ездить к Императрице в Петербург на доклад. «Однажды Государыня приняла его особенно ласково, что заметили все окружающие ее царедворцы, и удвоили к нему свое внимание, кроме Великого Князя Павла Петровича, который, казалось, удалялся от него и в обращении с ним заметно был очень холоден. Отец мой не мог постигнуть причины этой перемены. Проезжая из Петербурга обратно через Гатчину, где проживал постоянно в то время Великий Князь, отец мой остановился и подумал: заехать ли к нему проститься или нет, но рассудил, что следует отдать долг почтения будущему своему Государю, и счел обязанностью явиться к нему.

Приехав во дворец, он просил доложить о нем Великому Князю и получил в ответ, что Его Высочество дал приказание, когда приедет Мордвинов, принять его без доклада. Когда отец мой вошел к нему в кабинет, Великий Князь обнял его и сказал: “Друг мой, никогда не суди меня по наружности. Я удалялся от тебя и казался с тобою холоден, не без причины: видя, как милостиво ты был принят у государыни, я не хотел помешать тебе в почести при большом Дворе”»189.

Де Рибас, который, отчасти благодаря женитьбе на незаконной дочери Ивана Ивановчиа Бецкого190, отчасти багодаря заслугам в деле основания Одессы, пользовался большим расположением при Дворе. Будучи в подчинении Мордвинова, он постоянно стремился занять его место.

Здесь уместно было бы ненадолго вернуться во времена возникновения города Одессы, воспоминания о которых могут быть полезны для книги. Сам город в представлении его жителей тесно связан с именем О. М. де Рибаса, а молодое поколение вряд ли вспомнит Николая Семёновича Мордвинова. «В ХIII–ХIV веках, когда в Северном Причерноморье хозяйничали татары, на месте нынешней Одессы была стоянка генуэзских судов. Старинные морские карты донесли до нас ее название – Джинестра, так по-итальянски называется дрок – кустарниковое растение с желтыми цветками, особенно распространенное в причерноморских степях.