Рокси

— И тогда ты выгнал ее из дома.

— Любовь бывает трудной. Но ведь дочка, кажется, стала чистой?

— Ну-у, особо грязной она никогда и не была, — возражаю я. — Мы с ней и сейчас иногда проводим время вместе. Чего я не могу сказать о вас, отце и дочери. Когда ты видел ее в последний раз? Она хотя бы знает, что ты болен?

— Ей незачем это знать. — Его подбородок каменеет, но я нажимаю на известные мне точки по обеим сторонам лица и снимаю напряжение.

— На похоронах, — выдавливает он наконец. — Последний раз я видел ее на похоронах ее матери.

Его жена умерла во время пандемии. Вирус подхватили оба, но он выжил.

— Сара была хорошая женщина, — вздыхает он. — Почему Он прибрал ее, а не меня — никогда не пойму.

— Неисповедимые пути, знаешь ли…

Он снова застывает.

— Надо мной можешь издеваться, сколько хочешь, но моя вера — это красная линия.

— Ты прав, я прошу прощения.

На пару секунд я затихаю, но мне необходимо спросить…

— Она ни разу не пошатнулась? Я имею в виду, твоя вера?

— Я не могу позволить ей пошатнуться. Не сейчас. — Он слегка горбится. — Знали бы мои прихожане, что я ищу облегчения у тебя!..

— Это наша с тобой маленькая тайна.

Он крутит головой, и его шея похрустывает, как старая виниловая пластинка.

— А ты — во что веришь ты? — спрашивает он. — Если вообще веришь во что-то.

— Я верю, что всему свое время, и время всякой вещи под небом.

На его лице появляется тень улыбки.

— «Экклезиаст, 3. Может быть, в тебе и заключена толика благодати. — Он вздыхает. — Я вот все думаю: то, что я прибегаю к тебе — это просто слабость или урок, который я должен усвоить?

— Ответить на это можешь только ты, Джо.

Он закрывает глаза и начинает тихо молиться, прося Господа наставить его. Он бубнит невнятно, но Бог понимает даже самые невразумительные молитвы. Я по-настоящему восхищаюсь убеждениями преподобного. Убеждение и мотивация никогда не были моими сильными сторонами. Меня иногда обвиняют в том, что я, мол, верховная жрица апатии. Может и так, но разве не заслуживает каждый хоть изредка роскоши совсем ничего не делать? А потом заказать пиццу.

— И все же, несмотря на то, что ты делаешь для меня, я не могу забыть о том вреде, который ты наносишь миру, — изрекает он, и, надо сказать, это обидно. Какой такой вред я наношу? Что, он больше, чем вред от Ала? Или от Нико? Нико убил мать Джо. Посеял рак в ее легких, а потом заботливо возделывал этот свой приватный садик. Не исключено, что все это пассивное курение в детстве поспособствовало через годы возникновению рака у самого преподобного. Но я не спорю с ним. Неважно, оценивает он мои усилия или нет, я буду продолжать свое дело. Начинаю массировать его плечи, уделяя особое внимание активным точкам. Тошнота, которую он ощущает постоянно, немного притупляется.

— В прошлом году трое подростков из моего прихода погибли в автокатастрофе, — говорит он. — Все трое были под кайфом.

Я печально киваю.

— Да, помню.

— Ага, признаешь! Ты была там! Это ты их убила!

— Я была там, — соглашаюсь я. — А еще был дождь, и дерево, и лысая резина.

— Это все мелочи по сравнению с тобой!

— Они сами пригласили меня, Джо. Я им не навязывалась. Так же как не навязываюсь тебе.

— Они были бы живы, если бы не ты!

— Может быть, так, а может быть, и нет. «Может быть» — негодный аргумент для обвинения.

Пластинка закончилась. Игла поднимается, звукосниматель возвращается на подставку. Преподобный Беркетт сейчас слишком расслаблен, чтобы перевернуть пластинку. Но он по-прежнему слышит музыку у себя в голове. Для него она продолжает играть.

— Мы с Сарой любили танцевать под эту мелодию. — И после паузы он добавляет: — Скоро я опять буду танцевать с ней.

— Возможно.

— Абсолютно точно, — настаивает он.

— Я имела в виду, что, возможно, не так скоро, как тебе кажется. Еще несколько сеансов с Химо, и ты, вполне может статься, поправишься. Твои шансы довольно высоки. По меньшей мере пятьдесят на пятьдесят.

Он раздумывает об этом, но не комментирует. Наверно, боится, что, высказав надежду вслух, может ее убить.

— Интересно, тебя хоть немного заботит моя судьба? — спрашивает он.

Я отвечаю ему вопросом на вопрос.

— Если ты поправишься, ты позвонишь дочери?

После короткого молчания он говорит:

— Да. Если выживу, позвоню.

— Тогда надеюсь, что твое желание исполнится. Держу за тебя кулаки. А сейчас откинь спинку кресла.

Мистеру Беркетту наконец удается привести кресло в почти горизонтальное положение. Я провожу пальцами по голове преподобного, успокаивая нейроны в его мозгу. Его мысли начинают плавно перетекать друг в друга.

— Не думай, что я тебя за это поблагодарю.

Еще пара мгновений, и его сопротивление исчезает. Стянувшийся в узел желудок расслабляется, ум успокаивается, словно море под нарисованной яхтой. Мое действие достигает своего пика. Я отступаю, оставляя Джо в спокойном, полубессознательном состоянии.

— Мы закончили, — бормочет он. — Теперь выметайся.

— Я никуда не уйду, Джо. Нравится тебе это или нет, но я еще некоторое время побуду с тобой.

Он неодобрительно фыркает и отворачивается. А потом посреди тишины вдруг произносит кое-что. И хотя его слова — едва различимый шепот, я их слышу.

Он говорит:

— Спасибо.

Но я знаю: лучше не подавать виду, что я его поняла. Вместо этого я распускаю волосы. Ах, как хорошо хотя бы ненадолго вернуть себе ощущение дикости, свободы и жизни по ту сторону закона![12]

8 ЗЛОВРЕДНОбуйнопомешанноколог[13]

АЙЗЕК

Айзек не хочет совать нос в дела сестры — у него и своих забот сейчас выше крыши. Но он не может проигнорировать то, что с ней происходит. Да это у него и не получилось бы. Даже когда родители пытаются говорить с ней тихо и сдержанно, из этого ничего не выходит, потому что Айви всегда переходит на крик. Она негодует, что они лезут в ее личную жизнь, и при этом сама доводит подробности своей личной жизни до всех, кто находится в пределах слышимости, когда она ругается с родителями.

Вот почему, выходя из дому во второй половине следующего дня, Айзек уже знает, где побывала Айви и куда она идет.

Ему необязательно ехать вслед за ней. Он направляется к Шелби и может просто свернуть налево, а не направо. Но он едет направо и догоняет сестру, когда та подходит к углу улицы. Пешком. Она всегда передвигается либо пешком, либо на автобусе. Никогда не пользуется своим велосипедом, потому что это напоминает ей, что у нее только два колеса вместо четырех.

Айзек опускает стекло.

— Подвезти?

— Не надо, сама дойду.

Он знал, что она так ответит. А еще он знает, что она направляется в аптеку «Уолгринс» — купить лекарство по рецепту, выписанному доктором Торресом. Родители настояли, чтобы она сделала это не откладывая.

Айзек едет медленно, подстраиваясь под шаг сестры. Машина, едущая сзади, гудит, затем обгоняет.

— Слушай, до «Уолгринса» же мили две, не меньше, — уговаривает он. — Чем скорее ты управишься, тем скорее можно будет выбросить все это из головы.

Наконец Айви скрепя сердце уступает.

— Ладно. — Она садится в машину и с силой хлопает дверцей. — Это тебя предки послали за мной, верно? Небось думают, что я не пойду в аптеку и не куплю лекарство.

— Может, и думают, но нет, они меня не посылали. Я просто слышал ваш разговор и к тому же сам собирался уходить.

— Заколотить бы тебе уши гвоздями! А то слух у тебя чересчур острый.

— Ой, больно!

— И чего ты все время останавливаешься перед каждым чертовым знаком «стоп»? Тебе что, делать нечего?!

Айзек понимает — она вовсе не злится на него, просто выпускает пар. В голове сестры сейчас работает собственный зловредный код. Айзек не станет на нее обижаться. Вместо этого он одаривает ее самой лучезарной из своих братских улыбок.

— Может, я не хочу лишиться прав? — говорит он, понимая, что это уколет ее достаточно чувствительно, чтобы она прекратила нападки.

— Удар ниже пояса, — бурчит Айви.

— Согласен.

Некоторое время они едут в молчании. Затем Айви спрашивает:

— Как твоя нога?

— Лучше, — отвечает он коротко, не желая вдаваться в подробности. — Как твое эго?

— Травмировано, — отрезает она. — Доктору Торресу надо бы повесить в своей приемной табличку с названием «Пучина безнадеги». Малышня носится как оглашенная, родители не могут контролировать своих отпрысков… У меня было чувство, будто я сижу за детским столом у кузена Логана.

У их двоюродного брата Логана (он всего на три года младше, но в их памяти навечно остался восьмилеткой) проблемы с контролированием своих импульсов. Однажды в День благодарения, не в силах ждать, он запустил руку внутрь индейки, желая полакомиться начинкой. Беднягу отвезли в больницу с ожогами третьей степени.

— Доктор Торрес хорошо тебя знает, — указывает Айзек. — Может, он и спец по детям, но лучше он, чем какой-нибудь случайный психофармаколог.

— Сказать, что меня бесит больше всего? Что ты знаешь такие мудреные слова.

Айзек опять улыбается:

— Могу еще круче: зловреднобуйнопомешанноколог!

Айви ожидаемо стонет.

— Ладно, — произносит она, — если мамочка с папочкой от меня отцепятся, то, может, оно того и стоит.

— Вообще-то ты это делаешь не ради них.

Айви вперяет в брата негодующий взгляд:

— Ах какие мы праведные, только послушайте! Знаешь, братец, если не прекратишь сейчас же, выброшусь из машины на полном ходу, а присяжным скажу, что это ты меня выпихнул.

— Прекращаю, — отзывается Айзек и больше к этой теме не возвращается. Айви и так знает все, что он может ей сказать. К тому же она направляется в аптеку за лекарством, так что нечего капать ей на мозги.

Они выворачивают на большую торговую улицу, до «Уолгринса» остается всего пара кварталов. Айви вздыхает:

— Как же это противно — сидеть на таблетках просто ради того, чтобы нормально функционировать! Не знаю… из-за этого я чувствую себя… меньше, чем.

— Меньше, чем что?

— Да все что угодно. И кто угодно.

Айзек пожимает плечами.

— У каждого на газоне где-нибудь обязательно валяется какашка. Эта — твоя.

Айви разворачивается к нему — сейчас мне достанется, думает он. Но вместо этого сестра говорит:

— Это самое умное из всего, что ты когда-либо сказал.

Они заезжают на стоянку при «Уолгринсе», и Айви выходит из машины.

— Пообещай, что когда я получу обратно свои права, ты без звука будешь ездить со мной, и тогда уж я над тобой вволю поизмываюсь!

— Обещаю.