Мужество любви

— Ради бога, будь осторожен! — умоляюще, со смутным беспокойством, просила она.

— Обещаю в переполненную лодку не садиться.

— Кулаки из-за угла стреляют!

— На мне кольчуга до колен!

— Ты все балагуришь, а я… я боюсь.

Ударил перронный колокол. Мы обнялись.

И вдруг по платформе семимильными шагами (у меня сердце упало!..) двигался Феофан Терентьев. «Что-то случилось, не иначе!..» Шепнул Вере:

— Видишь, кто несется?.. Мой начальник. Заведует отделом информации.

Вера пристально вглядывалась в приближающуюся незнакомую ей фигуру.

— Какие у него смешные уши, — тихо проговорила она. — Торчком из-под шапки!

Терентьев подошел к нам. Извинился перед Верой. Отвел меня в сторону. Незаметно протянул пистолет.

— Зачем? Редактор сказал — не надо.

— А заместитель сказал — надо! — сунул бумажку. — На право ношения… Береженого коня зверь не задерет!

В вагоне я поминутно опускал руку в карман пальто. Ощущал холодную сталь браунинга. «Хм!.. Как на войну!..»

III

Дремлет укутанная сугробами Малая Богатыревка… В белом мраке темнеют редкие избушки. Кое-где в оконцах дрожат желтые пятна. Широкая, плотная тишина. Даже собаки не брешут.

И вдруг — выстрел!.. За ним — второй, третий.

Несутся розвальни по снеговине, наперекос дороге, к сборной избе, где светятся все пять окон.

А в избе люди кричат, машут руками:

— Закругляй собранье!

— Голосуй за колхоз!

— У нас нет кулаков!

Стол под кумачовой скатертью. За ним — Семен Найденов. Голова — вправо-влево. Юркий, как мышь. Стучит карандашом по стакану:

— Спокойно, граждане! Спокойно!

Найденов окончил школу второй ступени в Старом Осколе. Приехал к отцу в Малую Богатыревку учительствовать. Вся деревня — к нему: за книжкой, за советом, с просьбой, с жалобой. Добрая слава пошла об учителе… И тут приглянулась ему Агриппина Горожанкина, батрачка из Горшечного. Как приедет она в Малую Богатыревку, Семен — ни шагу от нее. Вдвоем допоздна сидят в школе, в избе-читальне, вдвоем идут за околицу, по жнивью бродят. И зашелестело из избы в избу: «Учитель и Горожанкина — полюбовники!» Стоило Семену заикнуться об Агриппине, отец Иуда Найденов кривил рот:

— Голытьба!.. Не нашей ветки стебелек. С кем связался?

Потом примирился. Как-никак, заместительница председателя райисполкома, шишка! С ней резон быть в дружбе.

Но неожиданно — удар: найденовское хозяйство признано кулацким. Горожанкина предложила вывезти в три дня хлебные излишки.

Иуда побелел: донюхались, докопались, сволочи!..

— Все она, любодейка твоя проклятая, большевичка стриженая! — шумел Иуда. — Прибери бабу к рукам! Иль не мужик ты?.. И не то…

Семен убеждал, упрашивал Агриппину:

— Сжалься над стариком!

— Кулака защищаешь?

— Отца! — вскричал Семен.

— Врага! — утверждала Горожанкина.

— Да какой же он враг?! Справный мужик!

— Справный, справный… Мироед он справный!

— Да нет же! Повернуло его на особицу, жизнь новая не по нем… Темный он!

— А ты просвети!

И, помолчав, Горожанкина сказала:

— Не уйдешь из отцова дома — не будет у нас с тобой, Семен, ни любви, ни дружбы. Так и знай!

Он снова — к отцу:

— Вывози, батя…

Распаленный Иуда бушевал:

— Нет у меня хлеба! Нет у меня сына!.. К чертовой матери вас всех!.. Ступай к ней, христопродавец. Милуйся, целуйся, отца родного предавай!

Ни одного пуда не вывез. Горожанкина наложила штраф.

— Плати, батя!

— Ни копейки! Удушусь, а не дам! Во, кукиш ей!

Продали с торгов имущество Найденовых…

Страсти на собрании накаляются.

— Кто из вас не запишется в колхоз, тот против власти! Так и доложим куда следует… — заявляет Семен Найденов. — Не доводите, граждане, дело до крайности… Голосую. Кто за…

Дверь в избе распахивается. Вбегает комсомолка Синдеева.

— У…убили! Горожанкину убили!..

Семена словно ветром выбрасывает на улицу. Гулкой толпой вываливаются за порог и остальные.

Горожанкина лежит навзничь в санях. Черная шаль сползла с головы. Восковое лицо. Закрытые глаза. На остриженных по-мальчишески волосах блестят снежинки… Семен рывком поднимает ее за плечи. Встряхивает.

— Агриппина!

Открываются большие, неподвижные глаза. Семен вздрагивает.

— Жива?!

Протяжно выдыхает толпа:

— Жива-а-а!..

Семен вырывает у возницы вожжи.

— В больницу! В Грайворонку!

И неистово стегает лошадь.

Розвальни бросает из стороны в сторону. Горожанкина истекает кровью. Просит остановиться. Ее вносят на руках в приземистый, как гриб, домик секретаря сельсовета. Кладут на кровать. Возницу посылают за фельдшером.

Горожанкина еле слышно подзывает Семена.

Он кидается к ней:

— Здесь, здесь я!

Она приподнимается на локоть. Слова, как камни:

— Твоих рук… дело… Семен…

— Ты бредишь, бредишь, Агриппина! — Он дрожит всем телом. Испуганно косится на Синдееву, на секретаря. — Это Зайцевы! Зайцевы!

И валится на колени.

— Не уходи! Не бросай!.. Не будет мне жизни без тебя, Агриппинушка… — Рыдает, а сам одним глазом — на Синдееву: еще, мол, одна змея осталась…

— Я… я… про…прокли… — Горожанкина откидывается на подушку.

Обо всем этом подробно рассказали мне листы двухтомного уголовного дела, с которым я ознакомился перед судом.

IV

Выездная сессия Старооскольского окружного суда заседала в верхнеграйворонской школе. Народу — тесным-тесно. В Верхнюю Грайворонку шли группами и в одиночку жители соседних сел. Приехали делегации учителей из Воронежа, Курска, Орла, Тамбова, Старого Оскола и других городов Черноземья.

Председатель суда — поджарый, лицом похожий на крестьянина, каждым вопросом припирал Семена Найденова к стене.

— Почему вы, член комиссии по хлебозаготовкам, облагали поровну бедняков, середняков, кулаков?

— Соблюдал классовый принцип… — чуть заметно ухмыльнулся он.

— Какой же это принцип? А план до кулацких дворов не доводили тоже по этому самому «принципу»?

— В нашей деревне кулаков нет…

— А Зайцев?

— Ну… Зайцев кулак, согласен! Все прочие — зажиточные.

— Если не ошибаюсь, хозяйство вашего отца побольше зайцевского?.. Побольше или нет?

— Покрепче…

— Значит, и он кулак?

Семен отбросил со лба прядь черных волос. Запетлял:

— Граждане судьи… Перед вами совершенно невиновный человек… (Голос надтреснутый, царапающий.)

— Не прикидывайтесь овечкой, Семен Найденов!.. Скажите, после того, как продали с торгов имущество вашего отца…

— И мое прихватили! — сорвалось у него с языка.

— Ну и ваше… Так вот, после торгов отношение у вас с Горожанкиной изменилось?.. Почему молчите?.. Вы любили ее или… прятались за спину девушки-активистки?

Найденов ответил невнятно, запинаясь:

— Отца… жалко… стало…

— Понимаю. Вы все могли стерпеть, все пережить, только не пустые отцовские закрома, не пустые сундуки, не разбитые кубышки? Так позволите вас понимать?.. И решили убить.

— Я ничего не решал.

— А кто же решил?

— У того и спрашивайте!

В судебной комнате послышались возмущенные голоса.