Неожиданно мать!

— Я… что-то придумаю. У меня есть друзья!

— Ты — преступница!

— А вы меня удерживаете без моего согласия! Вы маньяк!

— Сказала мне воровка детей!

— Сказал мне вор людей!

Сережа крякнул, выпутал кулак и начал чмокать.

— Этот ребенок снова голоден! — воскликнула Мотя, и нахмурилась. — Хотя ты явно недоедал по этим их нормам! Дайте сюда его бутылку! И выпустите меня! Если сюда приедет полиция, я сама справлюсь!

Мотя набралась решимости и окончательно успокоилась.

— У тебя раздвоение личности? — усмехнулся Роман, протягивая бутылку.

— Нет. Просто нечего толочь воду в ступе, так бабушка говорила! Проблемы нужно решать по мере их поступления! Я уже совершила эту ошибку. Если родители у ребенка есть… ну хорошо! Они его заберут. Если нет, то… я буду драться!

— С работницей соцслужбы? Билеты на шоу в продаже есть? Я бы посмотрел!

И Роман широко улыбнулся.

— Ты безумно смешная, Мотя, — он покачал головой. — Даже жаль тебя ронять с небес на землю.

— Ронять? — она снова растерялась.

Несколько часов нервного напряжения, явно привели к расстройству, и Мотя никак не могла понять: растеряна она или полна решимости.

— У ребенка есть семья. По крайней мере, отец. А еще соцработник, который должен был его сегодня забрать.

— Но если есть отец… зачем соцработник… — растерялась Мотя и уже сама икнула.

— Потому что его отец о нем позаботиться не может.

— А мать?…

— А матери у него нет.

— Так он… и правда в приют?

— Увы. Давай решим все по-хорошему.

— Это вы? — тихо-тихо прошептала она. Ее сердце замерло, уже отчаявшись когда-либо забиться снова. Даже руки стали подрагивать, а бутылка забилась у Сереги во рту так, что он нахмурился и зарычал.

И ей почему-то стало страшно, что это может быть он. Ей страшно не хотелось слышать его «Да», но оно практически висело в воздухе.

Пятая. О робкой надежде

Роман перевел на Мотю взгляд. Он смотрел внимательно и долго, за это время она успела десять раз про себя сказать: «Вот сейчас…!»

Она ждала, что он скажет «да». Настолько в этом уверенная, что, когда Роман покачал головой, шумно выдохнула.

— Значит, вы точно знаете, что… в приют, — в голосе Моти послышалась прежняя решительность.

— Да, его официальный родственник лично займется поиском новой семьи, где его полюбят.

— Нет… — покачала головой Мотя и упрямо поджала губы. — Его уже любят! Вы должны мне помочь.

Она говорила уверенно, и даже чуть склонилась к Роману, который удивленно на нее посмотрел.

Моте казалось, что все до смешного просто! Есть она и есть ребенок, и есть этот, явно не бедный, человек. Ну что ему стоит дом построить (как говорила Мотина бабушка). Что ему стоит помочь паре несчастных людей?

Выход вот он рядом — руку протяни и все будут счастливы. Все так решаемо, а этот противный Роман Юрьевич все равно качает головой. Ну как так-то?

— С чего это? — усмехнулся он и Мотя разочарованно опустила голову.

— Вы знаете ситуацию! Не бросите же вы Серегу! — воскликнула она.

Мотя мучительно искала за что зацепиться. Она умела быть назойливой, пробивной. Умела добиваться своего, и не стеснялась при этом просить о помощи. Как любая девочка недавно оторвавшаяся от родного дома и еще не вполне понимающая, что не везде твою задницу прикроет любящий родитель, Мотя не видела жестокости большого мира.

И не понимала, что не каждый готов протягивать нуждающемуся руку.

И Роман ясно видел этот налет откровенной розовой наивности на хорошеньком лице юной альтруистки. В его взгляде уже была жалость, а не насмешка, он по-доброму завидовал этой вере в человечество, но даже и не думал как-то взращивать эту веру и дальше.

— Девушка, — поморщился Роман. Он помнил, что ее зовут как-то странно, но не помнил как именно. — Всех спасти невозможно. Таких детей, как Серега, сотни! И все они столь очаровательны, сколь несчастны.

— Нет! Нет!

— Детей бросают каждый день.

— Пусть так!.. Но Серега…

— Прямо сейчас кто-то бросает своего ребенка и уходит из роддома с чистой совестью и легким сердцем!

— Нет!

— Ты наивна.

— Нет же!

— Сними уже свои розовые очки. Ты — девочка, которая хочет поиграть в дочки-матери.

— А вы один из тех мальчиков, что ни во что не верит и играет в войну…

Шепнула Мотя и Роману оказалось нечего ответить. Не столько от того, что она права, сколько от того, что более уверенного тона у него бы не вышло.

Только вот и для такого, как Серега, жизнь — это война. И никакая девочка с розовыми волосами его не спасет.

— Помогите мне, — не унималась Мотя. — Даже если вы не верите, что что-то можно исправить.

— Чем же?

— Я… не хочу, чтобы меня поймали…

Мотя чувствовала себя шпионкой, оказавшейся на вражеской территории в одиночку.

Роман знает родителей Сереги.

Роман… может спасти ее или все испортить.

— Почему ты думаешь, что меня это волнует? И почему ты мне доверяешь? Я же маньяк, — Роман не сдержал улыбку, но пальцы его как-то нервно дрогнули.

— Маньяк маньякА видит издалека…

— Чем по твоему тебе можно помочь? Спрятать тебя? С этим… младенцем? Стать соучастником?

— Да, — просто кивнула Мотя.

— Ты ненормальная?

— Допустим.

— Ты борешься с ветряной мельницей.

— Да.

— Ты меня не знаешь!

— Не знаю.

— Ты разочаруешься в этой затее уже к утру.

— Проверим? До утра! — шепнула Мотя, потеряв голос от отчаяния. Она почти попрощалась со своей робкой нервной надеждой.

— До утра, — кивнул Роман, — Потом ты признаешь, что это все полная чушь и я помогу тебе вернуть все как было.

Шестая. Два плюс один

Мотя мечтала об одном — остаться наедине с собой, Серегой и телефоном. Эти качели от «это теперь мой ребенок» до «у него есть семья» и обратно к «это мое — никому не отдам» — вытянули все силы. И, наверное, у каждого случался момент, когда он уже сделал выбор, но все еще не знает, насколько он верен, а дороги назад уже нет.

Это липкое, пробирающее до самых косточек чувство страха не перед свершившимся фактом, а перед чертовой неизвестностью.

Моте было жизненно необходимо разобраться в этой каше, что она заварила и взять передышку, чтобы неизвестность стала чуть более определенной.

Потому, когда машина Романа остановилась напротив дешевого отеля «Ромашка» — первое, что пришло на ум Моте — она была рада попрощаться.

— Я помогу, — зачем-то сказал Роман, после пары секунд напряженного молчания, которое повисло в воздухе вместо стандартных «До свидания, всего хорошего».

— До свидания, — тихо произнесла Мотя, — Гена.

Гена кивнул, глядя в зеркало заднего вида.

Мотя перехватила поудобнее Серегу, Роман взял ее спортивную сумку и они пошли к «Ромашке».

— Номер на двоих? — улыбнулась девушка на ресепшене. — И… детская кроватка?

— На одного, — ответил Роман и посмотрел на Мотю, будто ждал, что она струсит и сдастся.

— На одного, — кивнула Мотя.

Девушка стала регистрировать номер на имя Романа. Моте все еще казалось, что за ней следят и ее имя всюду пытаются «пробить». Она нервно притопывала ногой и девушка-администратор уже с интересом поглядывала на новых постояльцев.

— И кроватку? — снова уточнила она у Романа, будто Моти тут совсем нет.

— А есть?

— Есть, — она расплылась в улыбке, будто ужасно гордилась такой роскошью, а кроватка делала отель самым фешенебельным местом города.

Роман восторга не разделил и просто коротко кивнул, зато девушка-администратор принялась активно строить глазки и что-то рассказывать про типы номеров и преимущества окон во двор.

Моте захотелось закатить глаза и громко фыркнуть.

Ну да.

Благородный горе-папаша в костюмчике за тысячу долларов снимает номер в… «Ромашке» на одного, а значит его вечерок свободен? Так подумала эта девчонка? Хотелось крикнуть: «Ау! Я еще здесь!». Мотя прямо-таки горела от чувства, что она тут мать семейства и на ее территорию посягают какие-то там администраторши.

И не из теплых чувств к «папаше», а потому что два плюс один — по определению семья! Это же… очевидно, нет? Ну кем еще могут являться друг другу мужчина, девушка и ребенок?

— Окна во двор, пожалуйста, — рыкнула Мотя и посмотрела на Романа с хищной улыбкой. Мол, давай, плати, «дорогой», за наш комфорт.

— Конечно, а…

— И это тоже давайте, — даже не дослушав, на что соглашается, кивнула Мотя, не отрывая «влюбленного» взгляда от Романа.

— Спасибо, — сквозь зубы улыбнулась она.

Она не могла объяснить до конца свою вредность, но никто не говорил: «Остановись», и можно было с чистой совестью продолжать.

«Сам виноват! Нечего при живой-то жене флиртовать со всякими! Ну и вынь да положь, как говорит бабуля, сыну лучший номер!»

Девушка-администратор дежурно улыбнулась и выдала ключ от номера, заламинированную карту с ближайшими кафе и заправками и буклет хаммама, расположенного на первом этаже.

Роман же сдержанно и без особого интереса кивнул и повернулся к Моте.

— Провожу, — коротко сообщил он и пошел к лестнице.

— Конечно, дорогой, — улыбнулась она и кивнула администратору, намекая, что ловить тут вообще нечего.