Дама чужого сердца

По прошествии времени, став незаменимым товарищем для Юлии Соломоновны, Эмиль получил место редактора и сделался важной персоной в издательстве, правой рукой самого хозяина.

Казалось бы, теперь самое время вернуться к несостоявшемуся роману, вдохнуть в него новые чувства. Ан нет, Юлия Соломоновна уже жила в ином мире. И страсти, написанные ее пером, были более реальными, нежели собственные, земные.

А что же бойкий Эмиль? Неужто он опустил руки и утратил надежду изменить свою жизнь? О нет, он оказался не так прост, как представляли его и сестра, и Иноземцев, и сама Юлия. Он твердо решил, что жизненный успех он добудет во что бы то ни стало и влезет на эту гору на Юлиной спине. Ловко и неочевидно он повел себя так, что стал ей жизненно необходим. Почти каждый день – он в ее доме, в ее кабинете. Смотрит и правит рукописи, делает пометки. Они гуляют, она размышляет вслух, рассказывает ему сюжет. Он добавляет – и все к месту, все кстати. Юлия только поражалась. И почему бы тогда ему самому не попробовать писать? Но удивительное дело, когда Эмиль, понукаемый подругой, уселся за письменный стол, он не смог выдавить из себя и одной страницы текста. Слова вязли, образы испарились, и все, что он весело и непринужденно дарил Юлии, для собственного использования оказалось непригодным. Воистину, неисповедимы тайны творчества!

Эмиль бросил неудавшуюся затею. Она еще раз убедила его, что его первоначальный замысел и есть то, за что надобно уцепиться мертвой хваткой. Не удалось жениться на Юлии, что ж, эта холодная рыба все равно изжарится по моему рецепту. Она, писательница, не сможет жить без моего слова, моих мыслей, намеков, толчков. Я буду рядом и стану главным распорядителем ее сокровищ!

Странно, но Юлия порой сама не понимала, чем владела. И именно Эмилю удавалось вытащить на свет ее фантазии, мысли, образы и дать им волю. Соломон тотчас же углядел в молодом человеке странные способности. И Эмиль стал почти членом семьи. Юлия частенько писала в постели, до завтрака, и Эмиль без стеснения пребывал в ее спальне, при том ни он, ни она не видели в этом ничего неприличного. Потому что в тот момент, когда молодые люди обсуждали очередную часть рукописи, никто из них двоих не замечал спущенной на плечо бретели или оголившегося бедра.

Даже Фаина поначалу смущалась и пыталась урезонить молодых людей. Юлия недоуменно пожимала плечами:

– О чем ты, Фаина! Разве я могу вызывать у кого-нибудь страстные чувства! Посмотри на себя и на меня? Где подлинная красота, а где одно недоразумение, названное женским именем? – они находились в спальне Юлии. Полураздетые, разглядывали друг друга, и огромное зеркало любовалось ими обеими. Пышная красота Фаины, ее телеса, как на полотнах француза Ренуара, и хрупкое изящество почти детской фигурки Юлии. Корсет плотно облегал талию Фаины, высоко поднимая белую грудь, а Юлии не нужно было корсета и вовсе.

– Полно, зачем ты так себя уничижаешь! Ты несправедлива к себе. В тебе иная красота! – горячилась Фаина, поглаживая свои бока перед зеркалом. Она искренне не понимала, как можно себя считать таким несовершенным созданием.

– Я не питаю иллюзий, Фая! И не расстраиваюсь от этого. И ты более не терзай меня пустыми разговорами. Посмотри, даже твой брат и тот оказался столь умен, что согласился со мной!

– Как согласился? – ахнула Фаина и отшатнулась от зеркала, в котором созерцала свое божественное отражение. – Эмиль был столь жесток и груб, что позволил себе рассуждать о твой внешности в эдаком уничижительном тоне?

– Что ж тут удивительного? – Юлия снова пожала худыми плечами в кружевной невесомой сорочке на тонюсеньких бретелях, но сделала это уже с большим раздражением. – Ты же знаешь, что мы с ним такие же близкие товарищи, как и с тобой. Особенность Эмиля в том, что он единственный может позволить сказать такое мне, ведь он видит меня по-иному. Он ценит во мне совершенно другое. Нет, не таращи на меня глаза, я не виню Эмиля. Я ему очень признательна за правду жизни. Если бы не он, я, быть может, питала бы глупые надежды и попусту тратила время на поиски любви. А так я знаю себе цену, я понимаю, что создана не для любовных поисков, не для семьи, а для иного!

И, словно подтверждая свои слова, девушка решительным жестом выдернула из гардероба блузу с высоким и глухим воротом и поспешно затянула себя в нее.

– О нет, ты что-то несешь несусветное! – Фаина совсем расстроилась и продолжала бродить по комнате полуголая и неодетая. – Это все противоестественно для молодой женщины! Не хотеть любить, не хотеть замуж! Я поговорю с Соломоном.

– Пустое! – Юлия забралась на широкую постель и подвернула под себя ноги. Рядом уже разлеглись листки рукописи, которые она намеревалась править. – В нашей семье все ненормально, все вывернуто наизнанку, все вверх ногами. Я рада тому, что мне дал Господь, и не тревожь меня!

Оставалось только для яркости картины новую роль Эмиля Эмильевича осознать Раисе Федоровне. Даже ее циничный и гибкий ум оказался на первых порах не в состоянии переварить нового несъедобного кушанья для размышления. В очередной свой приезд она решила, что пора настала воспитывать неразумное дитя.

– Тебе надо выйти замуж! Твое писательство – временная блажь, это пройдет, как болезнь. Твой отец из эгоизма ставит интересы журнала, в котором он печатает твои романы, выше устройства твоей жизни, впрочем, это и неудивительно, – твердила она дочери.

– Я знаю, мама, тебе не нравится, что я пишу. А теперь ты и совсем не читаешь моих книг.

– Да, я нахожу их либо скучными, либо неприличными. Либо… не знаю, быть может, если бы они были бы написаны не тобой, я бы читала их с большим удовольствием. А так, я совершенно не могу принять всего этого! – она кивнула в сторону разрозненных листов рукописи, лежащих по всей комнате. – Я не хочу тебя обидеть, но знаешь, мне странно, что о любви пишет молодая девушка, не знавшая этого чувства вовсе! Ведь у тебя, насколько я знаю, совершенно нет ни опыта, ни реальных впечатлений. Одни мечтания, фантазии. И что же? Из этого лепятся жизненные истории, от которых оторопь берет. Откуда ты это все выдумываешь, как может быть написано то, что совершенно не прочувствовано!

– Смешно, право! Послушай тебя, так, стало быть, господину Достоевскому вперед надо было самому старушку убить, или графу Толстому на рельсы лечь, чтобы получить реальный опыт! – съязвила дочь, задетая за живое.

– А ты, матушка, себя вон в каком ряду-то держишь! – искренно подивилась Раиса Федоровна и призадумалась. Может, она действительно не понимает и не ценит Юлиной писанины? Вот именно что писанины! Именно что писанины! Чепуха! – И мать тряхнула прической и продолжила с большим энтузиазмом:

– Твое положение в этом доме немыслимо. Твоя связь с этим фигляром Перфильевым неприлична и двусмысленна! Если бы он был влюблен, метил в женихи, на худой конец, волочился за тобой, я бы могла понять. Хотя храни бог от таких женихов, как от чумы! Но такие отношения? Кто поверит, что между вами не было и тени романа, если он чуть ли не из постели выскочил нынче утром, когда я зашла к тебе? Постой, – она сморщила лоб, – может быть, твой Эмиль предпочитает особ своего пола, а? Говорят, теперь это модно?

– Ах, мама! – Юлия даже не обиделась за своего товарища. – К чему ты пытаешься привести всех нас к приличному виду? Не кажется ли тебе, что это поздно и ты все возможное уже сделала? Или не сделала?

– Укусила! Змея! Укусила и рада! Да, я не идеальная мать. Увы! Но позволь мне хоть теперь что-то исправить и сделать для тебя! Нет, я вышвырну их обоих, этих Перфильевых, они как лианы оплели и тебя, и Соломона. За кого ты выйдешь замуж с такой репутацией? Приличные люди…

– Приличные люди, – Юлия перебила разгневанную речь матери, – с большим рвением желают получить автограф и с завидной регулярностью посылают дорогие букеты.

– И кто же это? – Раиса Федоровна тотчас же престала сердиться и посмотрела на Юлию с живым интересом.

Так кто же это? Юлия и сама бы хотела ответить на тот вопрос.

Глава шестая

Зима 1913 года

– Сударыня, не надо волноваться, – Сердюков чуть отодвинулся назад, чтобы худые локти посетительницы могли без помех расположиться на его столе. – Опомнитесь, подумайте, как можно мыслить такими категориями образованной и известной писательнице, властительнице дум!

Сердюков специально подпустил фимиаму в свою речь, чтобы вывести собеседницу на иную интонацию рассказа. Та вздрогнула и выпрямилась на стуле, сложив руки на коленях.

– Вы правы, я выгляжу неприлично. Впрочем, мне все равно. – Она потерла высокий лоб с локоном. – Помогите мне, ради бога, помогите, я ощущаю приближение ужасных событий. Я чувствую, что это не конец, а только начало вселенского ужаса в моей жизни!

Ее голос опять опасно задрожал.

– Хорошо, хорошо, – поспешил заверить писательницу Константин Митрофанович. – Разумеется, коли в моих силах, я постараюсь вам помочь. Но только если это враг, живущий в этом мире. В мире темных сил, но вполне реальных, зла, которого можно привлечь к закону, заключить в темницу, заковать в кандалы. Положим, вас шантажирует некий человек…

– Нет, это не шантаж, это нечто более ужасное. Представьте, это существо знало о моих сокровенных, невысказанных мыслях!

– Попробуйте все же рассказать мне как-нибудь более связно, по порядку, – мягко попросил следователь, стремясь подтолкнуть Юлию Соломоновну к внятному повествованию, чтобы побыстрее его и завершить, покончить с дамскими неврастеничными глупостями.

– Итак, когда вы в первый раз изволили встретить этого человека?

Его строгий и чрезвычайно серьезный вид немного успокоил молодую женщину.

– Вероятно, это было зимой. Да, пожалуй, в начале зимы, в конце ноября. Темно, ветер. Я домой пробиралась. Извозчика было никак не взять, как назло, точно провалились все. Платком лицо было замотано, так что я и не сразу сообразила, что рядом со мной кто-то остановился. Стоит человек, как и я, закутанный весь в черный плащ, лица не видно, вроде как очки блеснули в тусклом свете фонаря, под которым я оказалась. Или глаза? Я шарахнулась в сторону, потому что он близко вдруг ко мне оказался. Наклонился и тихим, каким-то глухим голосом произнес:

– Вы хотели меня видеть? Я перед вами!

– Я вас не знаю! Кто вы? Подите прочь! – испугалась я и стала озираться в поисках городового.

– Городовой вам не поможет! – зловещим голосом продолжал незнакомец. – Уже ничего поделать нельзя, переменить, пришли в движение высшие силы зла!

– Чего вам надобно, что вы там бормочете о силах зла? – выкрикнула я, но почувствовала, как голос мой охрип от страха. На улице не было ни души, и только, боже мой, один маленький черный пудель вдруг оказался у ног моего страшного собеседника. Я совершенно обмерла. Вы же понимаете, о чем я говорю?

– Разумеется, Гете я читал, – сдержанно заметил Сердюков. – Фауст и Мефистофель. На это вы изволите намекать?

– Да, ассоциации слишком примитивны, но именно это пришло мне в голову тотчас же. – И дама продолжила свой рассказ.

– Вижу, вы начинаете понимать, – проговорил злодей вкрадчиво. – Прекрасно! Вы отдали мне свою душу, и я щедро отплачу вам за это!

– Я отдала вам душу? – я едва могла говорить от изумления и липкого страха.

– Разве не вы недавно пожелали, что бы все ваши дети, которые стали для вас обузой в творчестве, а также ваш супруг, пропали, провалились в тартарары? Разве вы не пожелали этого истово, страстно, в обмен на совершенную свободу одинокого художника, который творит, не обремененный никакими узами?

– Милостивый Боже! – прохрипела я. – Это не так, это был лишь миг слабости, убогого малодушия. Я не могла этого хотеть!

– Нет, моя милая! Нет, позвольте, это не шутки! Вы пожелали, и вот, одного уже нет. Скоро и прочие вас покинут навсегда. И вы снова будете свободны, свободны как никогда. И ваша душа, моя душа, будет открыта для великого творчества!

– Ты лжешь, мерзкая тварь! Прочь! Я не желаю тебя знать! Все ложь! Ложь! Навет!

Я замахнулась на него рукой, он отступил, и я чуть не упала с тротуара. Послышался его сдавленный жуткий смех.

– Верь мне, жди меня! – донеслись до меня его слова. И в эту минуту послышалось цоканье копыт, из-за угла показался извозчик. Я только на мгновение бросила на него взгляд, а когда посмотрела в сторону жуткого незнакомца, его уже и не было. Я без сил добралась до дому и поначалу хотела жаловаться мужу, а потом переменила решение.

– Почему же? – тихо спросил Сердюков, уже сам пригнувшись к посетительнице. – Признайтесь себе, смалодушничали? Помыслили на мгновение, а пропадите вы все пропадом, из-за вас в голову ничего не идет, не написала ни строчки… или нечто вроде того?

Лицо Юлии стало зеленоватого цвета.

– Вы угадали удивительно точно.

– Это нетрудно. Вероятно, кто-то из вашего окружения сделал точно так же. Тут нет мистики. Вы говорили кому-нибудь о ваших трудностях, о ваших мыслях, творческих проблемах?

– Не так, как догадались вы, и знал этот черный человек. Я и сама себе боялась повторить свои злые мысли, а уж теперь и подавно. Мой сын Митя заболел, думали, обычная простуда, а оказался дифтерит. Да какая тяжелая болезнь! И откуда ей взяться? Ума не приложу, ведь он не ходил в тот дом?

– В который? – заинтересовался Сердюков.

– В дом моей дальней бедной родственницы. Я навещала ее недели две назад, или менее того. Ее ребенок болел дифтеритом, но, слава богу, пошел на поправку. Я не заходила в детскую, ребенок был тогда тяжелый, думали – не выправится. Оставила ей денег на лечение и быстро откланялась.

– Дифтерит – опасная болезнь. Вам бы не стоило туда ходить.

– Разумеется, я это знаю. И, как мне казалось, была осторожна. Я бы скорей сама заболела!

– Ничего не могу вам сказать на этот счет. Это по лекарской части. А что касается вашего злодея, так тут пока тоже трудно что-то предпринять. Я думаю, что это злая мистификация. У вас ведь много врагов, завистников, среди них ищите! Или, быть может, такое тоже, увы, случается, поклонники сумасшедшие попадаются. Таˆк могут выражать вам свой восторг.

– Вы изволите шутить! – она с достоинством поднялась.

– Помилуйте! Вовсе нет! Но я должен признать, что пока, по счастью, для меня тут дела нет!

– Что же должно произойти, чтобы мне поверили, спасли мою семью? Какая должна быть еще принесена жертва?

– Поверьте, я вам глубоко сочувствую, но не вижу тут повода для вмешательства полиции. Писатели очень впечатлительные люди. Их нервное устройство иное, нежели у обычных людей. Иначе они не были бы писателями. Представьте, у меня было дело. Один сочинитель пьес был уверен в том, что все, о чем он пишет, потом трагическим образом отражается на судьбах женщин, которых он любил. Написал о русалке – наˆ тебе, жена утонула!

– А, я знаю. Я слышала этот миф о драматурге Нелидове. Да, несколько лет назад об этом говорил весь Петербург, – Юлия даже чуть усмехнулась. – Эти жуткие истории с его женами на долгое время придали ему популярности и тиражей! Прямо Синяя Борода!

– Вот видите! – следователь вышел из-за стола, желая помочь посетительнице начать двигаться к двери. – Вы много придумали сами себе. Вы утомлены и подавлены потерей. Это пройдет. И вы сможете снова смотреть на мир, как и прежде.

Она вздохнула и стала натягивать перчатки. Ее лицо приняло почти спокойное выражение. Юлия хотела попрощаться, Сердюков взялся за ручку двери, как вдруг с другой стороны ее рванули на себя с необычайной силой. Ручка выскользнула из пальцев следователя, и в кабинет ворвалась мисс Томпсон. Ее лицо выражало отчаяние и ужас.

– Мадам, – прохрипела гувернантка, – мадам! Митьа! Митьа умирать!

Сердюков только краем глаза успел заметить некое движение, а затем последовал звук падающего тела.

Глава седьмая

Зима 1913 года

В доме промышленника Крупенина все было пропитано надвигающимся неизбежным горем. Прислуга суетилась и металась по комнатам. Когда Сердюков, Юлия Соломоновна и мисс Томпсон примчались, не чуя под собой ног, то застали хозяина дома в отчаянном положении и величайшем нервном возбуждении. Крупенин, высокий, статный и крепкий мужчина средних лет, с легкой сединой на висках, в домашнем костюме вышагивал огромными шагами по гостиной, переходя в столовую, оттуда в библиотеку, и на каждый звук из детской бросался туда бегом. При виде жены он впал в совершенное исступление:

– И где, где вы изволите быть, когда ваш ребенок погибает? Третьего дня на встрече с публикой, а теперь что? Что нынче?

– Савва Нилович, то есть моя вина, – выпорхнула вперед мисс Томпсон, – я увезла мадам, всего на полчаса, я дать знать горничной, где будьем…

– Моя жена не нуждается в толкователях и переводчиках ее действий! – взревел Крупенин. – Ступайте, мисс Томпсон, возьмите Сусанну и приготовьте к прощанию с Митей.

Мисс Томпсон исчезла. Юлия глотала воздух широко раскрытым ртом, но муж не желал видеть того, что ей нехорошо. Он сам был в состоянии, близком к потере рассудка, поэтому не сразу заметил перед собой человека в офицерском полицейском мундире.

– Вы кто, что вам-то надобно?

Но не успел выслушать ответа. Из детской скорыми мелкими шагами вышел невысокий усталый доктор.

– Господа, Савва Нилович, Юлия Соломоновна, судари мои, готовьтесь. Я бессилен, конец близко.

Он поспешно отодвинулся, так как несчастные родители, не разбирая дороги, цепляясь краями одежд за мебель, бросились к дитя. Дверь оставалась открытой, и Сердюков узрел душераздирающие картины, которые не всякий может вынести и пережить. Отец прижал к себе ребенка и исступленно его целовал, мать рвала к себе бездыханное тело, оглашая дом диким воем.

– Батенька мой! Голубчик! – доктор с тяжким вздохом вернулся в детскую. – Не целуйте его, родимый. Ведь заразно-то как, себя еще, не дай бог, погубите! Не поможете же ему, оставьте!

– За что, Господи! За что забираешь детей моих! – возопил Крупенин, потрясая телом сына. И вдруг он остановился, глаза его стали бешеные, безумные.

– Ты желала этого! Ведьма! Сбылись твои потаенные желания! Но Суссану я тебе не отдам. И моей смерти не дождешься!

– Савва! – Жена упала на колени и воздела руки.

Сердюков отшатнулся от открытой двери. Если бы он увидел подобное в театре, то решил бы, что автору изменил вкус и чувство меры. Но что же было думать в реальной жизни!

Доктор вышел из детской и опустился в изнеможении на диван.

– Полицейский следователь Сердюков, – представился Константин Митрофанович.

Доктор вздрогнул всем телом.

– Вы думаете, он ее убьет? – потом опомнился, приподнялся, назвался и снова устало опустился на прежнее место.

– Вы меня извините, но я не понял, вы тут зачем? – спросил доктор. – Вы ведь, кажется, с госпожой Крупениной прибыли-с?

– Да, она просила меня разобраться с некоторыми неприятностями в ее доме, но как я вижу, эти, с позволения сказать, неприятности зашли слишком далеко.

– Да уж, – протянул доктор. – Только вы, сударь, чем можете тут помочь? Против дифтерита еще не изобретена сыворотка. Нет, сударь, ничем тут не поможешь, страшная болезнь. Косит и старых, и молодых.

– Вы меня просветите, пожалуйста, – попросил Сердюков. – Чтобы наверняка заразиться или принести заразу в дом, что необходимо?

Доктор от такой постановки вопроса чуть не подпрыгнул.

– Не удивляйтесь, я просто хочу понять, ежели госпожа Крупенина навещала больного ребенка, но не виделась и даже не заходила в комнату больного, могла ли болезнь перенестись и в ее дом?

– Все возможно. Только самый что ни на есть опасный путь – одному ребенку взять в рот, в руки предметы, игрушки, лакомства больного! Вряд ли Юлия Соломоновна принесла из дома больного и дала своему дитяте что-нибудь неподобающее, она образованная и разумная женщина.

– И на старуху бывает проруха, – философски заметил следователь.

Что ж, по всему выходило, что ему придется заняться таинственным злодеем, который принес Крупениным столь жестокие несчастья и страдания.

Между тем семейная драма развивалась по своему сценарию. Тихо, почти бесшумно прошла мисс Томпсон с единственным оставшимся ребенком Крупениных, старшей девочкой Сусанной. Белокурая девочка испуганно шмыгала носом и робела. Они скрылись за дверью детской. Через некоторое время вбежала и выбежала горничная, призванная звонком, привела швейцара, и вместе они вынесли бесчувственное тело хозяйки дома. Сусанна бежала рядом, рыдала и цеплялась за мать. Крупенин оставался у тела сына, не в силах перенести новую чудовищную утрату. Доктор пошел в спальню Юлии Соломоновны привести ее в чувство. Сердюков неуверенно топтался в гостиной, не имея возможности задать ни одного мало-мальского вопроса и чувствуя себя прескверно. Мог ли он предотвратить беду? Сразу поверить в страхи и предчувствия Юлии Соломоновны и тотчас же броситься в ее дом? Что бы тогда изменилось?

Опять-таки почти без звука появилась мисс Томпсон.